Смертный грех. Тьма и пепел

Воздух в тронном зале застыл, заряженный едким смешенным ароматом власти и похоти. Он не стал больше ждать. Его пальцы горячие и жёсткие впились в её подбородок, заставляя встретиться с его взглядом, с двумя расплавленными солнцами, полными обещания боли и наслаждения. Другой рукой он расстегнул брюки, и его плоть, горячая и требовательная, упруго пульсировала у неё на глазах, будто живое воплощение его демонической сущности.

Но вместо того, чтобы направить её голову вниз, он обманул ожидания. Его ладонь, пышущая адским жаром, скользнула по бедру, и с резким звуком рвущейся ткани строгая юбка-карандаш расступилась, обнажая бархатную кожу. Железной хваткой он нагнул её к холодной поверхности трона, заставив опереться на локтях. Раздвинул её ноги и без церемоний, одним резким движением вошёл в неё. Глубоко. До самого предела.

Её короткий вскрик разорвал тишину. Его пальцы остро впились в бёдра, оставляя на нежной коже алые полосы-напоминания, когда он начал двигаться. Его ритм был неистовым, животным, каждый мощный толчок заставлял её тело податливо подстраиваться, прижимаясь к нему.

— Да, вот так… Гораздо лучше, — голос демона был низким и рычащим, налитым тёмным удовлетворением. Он наращивал темп.

Женькина рука, будто движимая древним инстинктом, скользнула вниз, к тому сокровенному бутону, что пульсировал в такт их яростному соединению. Прикосновение пальчиков вызвало новую, более сильную волну нарастающего удовольствия.

— Да, моя дорогая, — хриплый шёпот прозвучал у самого уха, горячий и заводящий. — Поиграй… Ты же так это любишь.

Она впилась пальцами в резные подлокотники трона, когда он чуть изменил угол, и каждый следующий толчок стал бить точно в самую сокровенную точку, заставляя её глаза закатываться от переизбытка ощущений. Электрические разряды наслаждения бежали по позвоночнику, сводя низ живота сладкой, мучительной негой.

— Давай же! — прошипел он, дыхание сбилось. Он наблюдал как её тело трепещет на грани. — Я вижу, ты уже на краю. Не сдерживайся.

Сопротивляться было невозможно. Её тело взорвалось спазмом, сжимая его внутри с такой силой, что могло бы лишить разума любого смертного. Внутри всё пульсировало в вихре экстаза. Но он не остановился. Он продолжал двигаться сквозь её оргазм, продлевая его, заставляя стонать и выгибаться от наслаждения, пока сам не почувствовал, как его семя поднимается горячим, неудержимым потоком.

Он залил её до края, горячее семя изливалось как лава и вытекало по дрожащим бёдрам. Он вышел из неё так же резко, как и вошёл, и, схватив за волосы, грубо развернул к себе, чтобы видеть поплывший взгляд — трофей в этой стремительной, безжалостной охоте.

Она тяжело дышала, опираясь на холодный пол у подножия трона. Воздух вырывался из её лёгких порывистыми, влажными вздохами. Взгляд, затуманенный болью и экстазом, был прикован к нему — её богу, её палачу, её единственной точке отсчёта в этом хаосе жизни. Он стоял над ней, поправляя одежду, и в его позе читалась та же нечеловеческая собранность, что и до начала этой бури.

Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по её разгорячённому лицу. Без слов, одним лишь движением, он шлёпнул её по щеке. Затем его рука запуталась в её волосах и неумолимо направила голову. Она поняла без слов. Послушно, с рабской преданностью, прильнула к его плоти губами. Её язык, умелый и настойчивый, принялся за работу, выписывая сложные узоры поклонения на его ещё возбуждённом стволе. Губы дрожали от переизбытка чувств, от смирения и пьянящего осознания своей роли.

Он стоял, наблюдая за ней с холодным, почти отстранённым интересом, как будто наблюдал за новым химическим процессом. Наконец, с тихим удовлетворённым вздохом, он влил в неё вторую порцию горячей лавы страсти, и она, не отводя взгляда, приняла его дар, крепче смыкая губы.

Люцифер застегнул брюки, приведя себя в идеальный порядок с пугающей скоростью. Затем, к её удивлению, он опустился на корточки рядом с ней, сравняв их взгляды на мгновение. Его указательный палец, всё ещё хранящий тепло её тела, поддел подбородок и заставил поднять голову.

Его глаза, эти бездонные колодцы, изучали следы его семени на её губах, полное самоотречения выражение в её глазах. На его губах играла та самая, хитрая и обезоруживающая улыбка, что сводила с ума целые миры.

— Хороша, — произнёс он тихо, и в голосе звучала тёплая, почти ласковая нота, от которой сердце сжималось сильнее. — Но мне надо работать. Он оценивающим взглядом прошёл по всему общему виду своей игрушки. — Можешь отдохнуть, дорогая.

Эти слова прозвучали как милость, как проявление заботы. Но в них отражалась бездна манипуляции. Он давал ей передышку, как дают отдохнуть ценному инструменту после использования. Он напоминал ей, что её существование в этом мире лишь короткая пауза в его великих планах, что её страсть, это приятный, но второстепенный фон для его истинных дел.

Поднявшись, он снова стал Повелителем, от которого зависели судьбы. Он повернулся спиной и медленно направился к груде свитков на своём столе, отрезав её от своего внимания с леденящей душу лёгкостью.

А она осталась сидеть на полу, дрожащая, опустошённая и всё так же пленённая, с его вкусом на губах и ядовитым эхом его «ласки» в ушах. Он снова оставил её один на один с мыслью, что она всего лишь развлечение, пока он ждёт свою настоящую жертву. И от этой мысли её собственная, тёмная преданность лишь разгоралась сильнее.

Тяжёлые двери тронного зала закрылись за фигурой Женьки, которую укутали в чёрную бархатную накидку и молча повели прочь. Люцифер стоял неподвижно, его глаза, лишённые теперь всякой притворной теплоты, были холодны и сосредоточены, как у хищника, просчитывающего следующий ход.

В воздухе, ещё хранившем запах её духов и его власти, заколебался более плотный, солёный и влажный мираж. Из тени колонны, будто сгустившийся туман, возникла массивная фигура Левиафана. Демон Океанов, чья кожа отливала цветом морской пучины на закате, скрестил мускулистые руки, и его голос прозвучал низким гулким рокотом, подобным шуму подводного течения.

— Здравствуйте, мой Повелитель. — Поклонился Левиафан. — Позвольте спросить, зачем… Эта смертная… игрушка… Её плоть столь же быстротечна, как и у миллионов других. Вы держите её при себе, тратите на неё свою энергию. В то время как наша истинная цель требует абсолютной концентрации.

Люцифер не повернулся. Его взгляд был прикован к точке, где только что исчезла Женька.

— Игрушка, Левиафан? — наконец, отозвался он, и голос был тихим, но острым, как лезвие бритвы. — Ты хранитель глубин, и говоришь так поверхностно. Разве не видишь?

Он медленно повернулся, и в его улыбке не было ничего, кроме ледяного интеллекта.

— Она мой громоотвод. Моя бутафорская стена против той тьмы, что копится в ожидании.

Он сделал паузу, подходя к хрустальному шару, где вновь заклубились туманы судеб.

— Пока я жду пробуждения Ольги, моя собственная сущность, моё терпение, находятся на грани. Я могу уничтожить мир от одной лишь скуки. Но эта… «начальница»… она идеальный клапан для выпуска пара. Её гордыня, её внутренний огонь, который она считает своим, а на деле это лишь отблеск моего внимания… это сложнейший механизм. Управлять им, доводить до кипения и наблюдать, как она сама себя разрушает во имя мнимой близости ко мне… это искусство. Это отвлекает.

Левиафан хмуро наблюдал за ним, его глаза неподвижные и холодные, выражали сомнение.

— Она всего лишь человек. Хрупкая. Вы рискуете позволить ей зайти слишком далеко. Привязанность — яд, даже для нас.

— Привязанность? — Люцифер рассмеялся, и звук этот был подобен ломанному стеклу. — Я не испытываю привязанности к инструменту. Я испытываю… академический интерес. Она живое доказательство того, что даже самая сильная воля может быть сведена к базовым инстинктам и жажде одобрения. Это укрепляет мою веру в наше дело, Леви. Кроме того…

Взгляд Властителя стал отстранённым.

— Кроме того, она идеальный щит. Кто будет искать истинный замысел в спальне развратного Повелителя? Все увидят лишь сластолюбивого демона, ублажающего свою фаворитку, пока настоящая буря зреет в тени. Пусть все думают, что я ослаблен, что меня околдовала какая-то смертная. Это даст нам необходимое время.

Он подошёл к окну и взял в руки самый верхний свиток, испещрённый сияющими рунами.

— А когда Ольга очнётся… — голос Люцифера стал тише, но приобрёл металлический отзвук… ей потребуется проводник в этом новом мире. Кто лучше справится с этой ролью, чем та, что уже была сломлена и предана мной? Женька станет живым уроком, демонстрацией моей власти. И когда её душа окончательно разобьётся о камень моего равнодушия… это будет прекрасный финальный акт перед началом главного представления.

Левиафан медленно кивнул, на его лице застыло понимание, растворившееся в злорадной ухмылке. Это была не слабость, а многоходовая комбинация.

— Как всегда, ваше коварство не знает границ, Повелитель.

— Оно и не должно, — Властитель развернул свиток до конца, и его глаза загорелись отблеском грядущих битв. Теперь оставь меня. Нам нужно подготовить сцену. Игрушка ещё послужит своей цели. А пока… пусть думает, что она особенная.

Личные покои Евгении в замке Люцифера. После.

Тяжёлая дверь закрылась с глухим, окончательным звуком. Шёпот шагов демонов-слуг затих в коридоре. Она одна.

«Я опять одна, в моих покоях. Мои? Какие они мои? Это клетка, обитая бархатом. Золочёная конура для любимой собачки Повелителя».

Она стояла посреди комнаты, и всё тело жило своей, отдельной от разума, жизнью. Оно ныло приятной, глубокой болью, в бёдрах, внизу живота, там, где ещё пульсировало эхо его ярости. Губы запеклись, и она ловила себя на том, что язык снова проводит по ним, выискивая солоноватый привкус. Его вкус. От этой мысли по спине пробежала стыдливая, сладкая дрожь. Она упала на колени перед огромным, холодным зеркалом, не в силах держаться на дрожащих ногах.

«Хороша» — это слово, слетевшее с его губ горело в висках как клеймо. Оно смешивалось с памятью о пощёчине, нежной, почти ласковой, и о том, как его пальцы впивались в кожу, оставляя следы собственности. Она смотрела на своё отражение. Волосы были растрёпаны, макияж размазан, на шее краснели следы. А в глазах…

«Что с глазами? Неужели это я? Эта распутная, полуобнажённая тварь со взглядом рабыни, ждущей похвалы? Где Евгения Сергеевна? Где та железная леди, что гнёт в бараний рог ленивых сотрудников и выбивает удачные сделки для бизнеса?»

Казалось, что вот, она здесь. Она и есть эта тварь. И она счастлива.

Нет. Не счастлива. Это сложнее. Это как рана, которую хочется снова и снова теребить, чтобы чувствовать острую, живую боль. Чтобы не погрузиться в онемение. Мысли начинают метаться, ударяться о стены черепа, как испуганная стайка птиц.

«Он использовал меня. Жёстко. Без любви. Как вещь. Да! Именно!.. И разве не в этом кайф? Разве какой-нибудь смертный, какой-нибудь «нормальный» мужчина посмел бы так? Нет. Они боятся. Лебезят. А он… Он берет. Потому что может. Потому что я позволяю. И в этом наша сделка. Я отдаю своё унижение, а он… он даёт мне вкус абсолютной власти, пропущенной через себя. Через боль…»

Женька пыталась оправдать его действия в собственных глазах.

«Но он бросил меня. Отвернулся. Как от использованной салфетки. Чтобы читать свои свитки».

Голо сжал спазм. Да. Это больно. Это больнее, чем его пальцы в волосах. Это ледяной, монументальный переход от пылающего животного, к холодному правителю. От «моя дорогая», к «мне нужно работать».

«Но… я же сама точно такая!»

Вот тут мысль цепляется за спасительный крюк. Оправдание.

«Когда у меня аврал на работе, когда горят сроки по контрактам, разве я не бываю резкой? Разве не отталкиваю людей, даже близких, одним взглядом, погружаясь в цифры и стратегии? Я кричу на секретарей, я не отвечаю на звонки. Я — монстр эффективности. А он? Он управляет Адом. Царством душ, вечными муками, интригами архонтов! У него не «дедлайн», у него — судьбы миров в этом хрустальном шаре!»

И теперь накатила волна эмоций.

«Конечно, ему не до сантиментов Это же абсурд — требовать от него уютных посиделок после… после всего. Он дал мне время. «Можешь отдохнуть, дорогая». Получается, что он не отмахнулся. Это… проявление заботы в рамках его чудовищной занятости. Он видит, что я на пределе, и даёт передышку. Как я даю отгул перегруженному сотруднику. Это ответственность, а не равнодушие…»

Женька встала и направилась к ванной. По пути продолжая накручивать эту тёплую и восторженную мысль, которая казалась такой правильной.

«…он сказал «Моя отдушина». Отдушина! В его мире вечных расчётов и интриг, среди этих каменных рож Левиафанов — я его глоток живого воздуха в хаосе. Я нужна. Не как все. И если сейчас ему нужно воевать или вершить суд, разве я, сильная, независимая не могу его поддержать? Я буду ждать. Я буду понимать. Я буду той скалой, на которую он может опереться, когда тяжело…»

Женька понимала, что это временно, но это понимание сидело где-то глубоко в сознании и при первой попытке появиться, она топила эту часть разума как можно глубже. Он был её наркотиком, без которого она не представляла жизни. Пусть стремительно пролетавшей эйфорией, но он был. И она готова была ждать этих эмоций снова.

«Временно… Вот оно! Ключевое слово. Сейчас — аврал. Бесконечные свитки, угрозы, эта история с Ольгой… Ему нужно сосредоточиться. А когда всё устаканится… когда его великий план сработает… тогда… Тогда будет время и для меня. Для нас. Он же не просто так держит меня рядом, выделил мне личные покои. Это же знак высшего доверия! Он ограждает меня от остального Ада. Я под его защитой… Да, он дьявол. Да, он опасен и безжалостен. Но разве я хотела какого-нибудь слюнтяя? Нет. Я хотела бога. И я его получила. Со всем его неудобным титаническим графиком, с его ледяными переключениями и пожирающим всё вокруг эго…»

Она сжала кулаки, решила, что она не игрушка. Приняла мысль, что она союзница. Её казалось, что она временно на вторых ролях. Женька убеждала себя, что он так её растит и закаляет, видит в ней потенциал. Она легла в постель. Решила отдохнуть и прийти в себя. После ванны тело готово было отключиться, разум ускользал.

«Я не рабыня, я стратег. Я королева, которая понимает, что её король ведёт великую войну. А на войне не до нежностей… Он увидит равную… Ту, что прошла с ним и выстояла и поддерживала…Просто… у моего дьявола… сложный рабочий период…»

Эта мысль, сладкая и ядовитая, как его поцелуй, наконец позволила закрыть глаза. С губами, растянутыми в улыбке, полной отчаянной, слепой надежды и полного саморазрушения, она уснула.

Глава 5. Выбор не ждёт

Обитель Жнеца. Мир полный загадки.

Ольга шла босиком по высокой траве, чуть касаясь высокой зелени пальцами руки. Белое платье без рукавов лёгкими крыльями развевалось вокруг, плечи были открыты их ласкало тёплое дуновение ветра. Она шла на зов, на звук бархатного, тёплого голоса, звавшего её по имени. Лицо звавшего оставалось в тени, размытым пятном в золотистом мареве. Она тянулась к нему, чувствуя, как сердце наполняется безотчётной нежностью.

И вдруг картина сменилась. Темнота. И в ней он. Асмодей. Но не в демоническом обличии, а с белыми, сияющими крыльями, простирающимися во тьме, как два лунных серпа. Он тянет к ней руки, будто через непробиваемое стекло.

Затем тьма сгустилась вновь, и из неё возникла другая фигура. Это был Люцифер. Он стоял, не касаясь земли, в облачении из ночи и звёздной пыли. Его крылатая тень накрывала её с головой. Он не шевелил губами, но его слова, холодные, тягучие и сладкие, как вязкий сироп, возникали прямо в сознании, ввинчиваясь в самые потаённые уголки.

— Ты — семя, брошенное в неподходящую почву. Дикое, заблудшее… но столь ценное. А я — садовник, что взрастит тебя с любовью и заботой. Чтобы любоваться твоим истинным цветением.

— Нет! — закричала Ольга, пытаясь отшатнуться, но её парализовало. — Я не твоя! Я не хочу!

— То, что болит, я исцелю. Не избавлю от боли, но покажу как ею наслаждаться. То, что ты забыла, я верну. И открою твою истинную силу.

В памяти вспыхнули обрывки: пламя, пепел, чужие крики. Чувство всепоглощающей вины. Она зажмурилась, пытаясь оттолкнуть эти образы.

— Нет, это не я! Оставь меня! Я не та, кем вы меня считаете!

— Да… Ты другая. Ты большее. Ты вспомнишь. Проснись… Прими свою судьбу… Императрица Тёмного трона…

Слово «Императрица» прозвучало в её сознании оглушительным ударом гонга, наполняя её не гордостью, а леденящим ужасом. Она увидела себя на троне из обсидиана, а у ног море страдающих душ.

— НЕТ! — её внутренний крик был полон отчаянного, яростного отрицания. — Я не хочу этого трона! Я не хочу твоей власти! Я хочу… я хочу…

Она не успела подумать о том, чего же на самом деле хочет. Её собственное «Я», её протест, казалось, разорвал плёнку фильма. Тень Люцифера дрогнула, и на мгновение она снова увидела тусклый свет и ощутила под спиной грубую ткань простыни.

Последние слова прозвучавшие вдогонку к её пробуждению, как далёкое неуёмное эхо, вцепились мёртвой хваткой в сознание:

— Ты примешь. Ибо иного пути у тебя… нет.

И с этим обещанием, вбитым в самую глубину души, она рухнула обратно в бездну беспокойного сна, чтобы почти сразу вынырнуть с криком уже в реальном мире.

Девушка открыла глаза, и мир вокруг неё стал привычным, но в то же время чуждым. Стены комнаты и мерцающий свет казались неуместными, будто были частью другого времени и места. В голове всё ещё звучали обрывки того сновидения, которые она не могла понять. За столом сидел молодой парень в сиреневой футболке. Его тёмные, чуть растрёпанные волосы падали на лоб, а в тёмных глазах светилась неподдельная радость и миллиарды звёзд.

— Очнулась! — он вскочил, отложив какой-то замысловатый механизм.

— Где я? — прошептала Ольга, сжимая руками одеяло.

— Мы не знакомы, — поспешил представиться парень, суетливо начиная убирать со стола разложенные там странные камни, металлические шестерёнки и инструменты причудливой формы. — Я Мори. Сын Жнеца Жизней. Моя мама, Морава, она целительница, она тебя спасла. Вылечила после клинка. Помнишь?

Ольга машинально потянулась к груди, но под платьем не было раны, лишь смутная, призрачная боль в памяти. Она медленно встала с кровати, чувствуя, как подкашиваются ноги, и подошла к столу.

— Ты садись, Ольга, тебе ещё рано вставать, — забеспокоился Мори. — Вот, поешь немного.

Он принёс с подоконника миску с дымящимся ароматным бульоном, кусок тёплого хлеба с хрустящей корочкой и маленький пирог с ягодами. Пока она ела, он снова уселся напротив, наблюдая за ней с открытым любопытством.

— Видишь всё это? — он с гордостью указал на свои разбросанные сокровища. — Это мои артефакты. У меня семь братьев, все живут неподалёку. Все пошли по стопам отца, каждый отвечает за свою часть работы. А я…— он смущённо потупился. — Я не могу. Отец давал мне в руки свою косу, ничего, тишина. Нет у меня дара. А вот это… — он взял со стола гладкий камень, который тут же начал излучать мягкий свет. — Это получается само. Брат говорит, что я бездельник и фантазёр. Но разве это плохо, создавать вещи, которые могут стать волшебной помощью в трудный час?

Потом он посерьёзнел.

— Ольга… ты помнишь что-нибудь?

Девушка молча покачала головой. Воспоминания были как дым.

— Можно… выйти на воздух? — попросила она.

Мори кивнул и подал ей руку, поддерживая. Но на пороге она замерла, вцепившись в косяк. Её лицо вытянулось от изумления.

Обитель… Это было место из её снов. Та самая высокая изумрудная трава, нежные холмы и одинокая, величественная яблоня, склонившая над травой свои ветви, усыпанные румяными плодами.

— Оль, ты хоть помнишь, кто ты? Помнишь, что ты Смертный грех? — насторожился Мори.

Но она его не слышала. Будто в забытьи, она пошла по траве не чувствуя под ногами колючек, и остановилась под сенью дерева.

— Я видела это дерево… — её голос прозвучал отрешённо. — И змея… и яблоки… они сияли изнутри.. А там, стоял он..

— Кто? — Мори, недолго думая, легко подпрыгнул и сорвал самое красивое, налитое яблоко. Подбросил его в воздухе и поймал. — Любишь яблоки?

— Не знаю… я не видела…

Ольга взяла плод, её пальцы ощутили гладкую, прохладную кожуру. Она смотрела на него не как на еду, а как на артефакт из другого времени.

— Нет… не очень, — тихо ответила она, возвращая яблоко парню.

Это всё было как сон. Но слишком яркий, слишком реальный. Это было больше похоже на воспоминание. Чужое воспоминание, вшитое в её душу, будто шов от раны, что уже не болела, но напоминала о себе призрачным зудом.

Мори. Непризнанный изобретатель Обители. Мори был живым доказательством того, что даже в самых упорядоченных системах возможна случайная, прекрасная мутация. Рождённый в семье Жнеца — существа, чья суть была заключена в одном совершенном и неумолимом действии, Мори с детства был иной.

Пока его семь старших братьев с лёгкостью, переходящей в инстинкт, постигали искусство обращения с косой Отца, учась различать тончайшие вибрации угасающих жизней, Мори не чувствовал ничего. Рукоять отцовской косы в его руках была просто куском холодного дерева и металла. Вместо того чтобы слышать музыку уходящих душ, он прислушивался к тихому гулу кристаллов, росших в пещерах Обители, к шёпоту металла, жаждущего принять новую форму.

Его дар был иным. Дар сотворения артефактов. Он не забирал жизни, он вдыхал её в бездушную материю. В его комнате, больше похожей на мастерскую алхимика, царил творческий хаос. Повсюду лежали кристаллы, странные сплавы, шестерёнки и обломки неизвестного происхождения. И среди этого беспорядка рождались удивительные вещи: камень, излучающий умиротворяющий свет, способный усмирить тревожную душу; зеркало, показывающее не отражение, а твоё самое сильное сиюминутное желание; часы, которые шли вспять, если их завести, держа в руках воспоминание о счастливом мгновении.

— Взгляни! — он мог вбежать к отцу, сияя улыбкой от уха до уха, с новым изобретением в руках. — Он концентрирует эмоции! Если подумать о чём-то светлом рядом с ним, он начинает парить!

Братья, могучие и практичные воины вечности, смотрели на эти диковинки со снисходительным недоверием.

— Игрушки, Мори, — говорил старший, затачивая свою косу. — Пока ты заставляешь камушки летать, мы поддерживаем ход мироздания.

Но Жнец, его отец, чьё лицо обычно было скрыто в тени капюшона, всегда находил для него доброе слово.

— У каждого свой путь, сын. Твои братья нашли свой в мгновении. Ты ищешь свой в вечности. Это не хуже и не лучше. Это твоё.

И Мори искал. Его доброта и отзывчивость проистекали из его уникального видения мира. Он не делил реальность на однозначное Добро и Зло, о котором так любили рассуждать на Небесах и в кулуарах Обители.

— Они говорят, демон — это зло, — размышлял парень, собирая новый механизм. — Но разве его природа изначально не предполагала другое? Он следует природе, как река, что течёт в русле. А ангел, несущий неумолимое правосудие и стирающий целые миры во имя «света»… разве в его действиях есть милосердие? Я вижу стороны, я вижу последствия. И в самых светлых поступках порой скрывается семя тирании, а в самом тёмном отчаянии можно найти искру жертвенности.

Он видел мир как сложнейший механизм, где каждой детали, будь то ангел, демон или смертный, была своя роль, и простое клеймение «зло» или «добро» было грубым упрощением, ломающим всю конструкцию.

Однажды ночью его мать, Морава-целительница, чья мудрость была такой же древней, как и звёзды, позвала его к окну.

— Сын, сказала она, указывая на хоровод светил. — Я читала пути звёзд. Твой путь… он связан с ней. С заблудшей душой, что упала к нам на порог.

Мори посмотрел на указанную матерью звезду, тусклую, но с внезапно вспыхнувшим сиреневым отсветом.

— С Ольгой? Но… почему?

— Потому что ты видишь не то, что она утратила, а то, что в ней спит, — ответила Морава. — Твои братья увидят дрожащую нить жизни, Ангел — грех. Демон — добычу. А ты… ты увидишь уникальную, сложную и повреждённую структуру. И только ты, мой мальчик поймёшь…

С этого момента Ольга перестала быть для него просто пациентом матери. Она стала самой захватывающей и самой важной загадкой в его жизни. Загадкой, которую он был намерен разгадать не силой, а пониманием. И, возможно, именно его «игрушки» смогут стать ключом к той силе, что была скрыта в глубинах её заблудшей души.

Долг, выбор, дом

В воздухе витала напряжённость, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Ольга, стоя на краю своей реальности, чувствовала, как её мир рушится, и каждая её мысль, каждое слово, произнесённое Жнецом и Моравой, были будто куски камней падающих со стен внутреннего убежища.