Русский.Писарро

Случались с мореходами и совершенно необычные истории.

Одно судно, пустившись от Камчатки к Алеутским островам, потерялось и зашло далеко на юг, гонимое попутным ветром. Но когда в ноябре стало уже нестерпимо жарко в южных широтах и возникло чувство, что несет их в дышащую жарким огнём пасть южного чудища, мореходы, мучаясь от отсутствия воды, решились положиться на волю божью. От безысходности вынесли на палубу образа Богоматери и взялись молиться все хором, призывая внимание господа к их горестной судьбе.

И чудо свершилось!

Через некоторое время полил дождь и задул южный ветер, который не стихал более двух недель: подхватил южак суденышко и понёс на север.

Так, следуя в северном направлении, они оказались уже в широтах острова Афогнак, что уже недалече от Кадьяка, на коем вскоре и были обнаружены людьми с русских колоний, прибывших на остров для промысла.

Другой случай был с судном, которое носило по морю так долго, что всем уже казалось, что они или у Японии, или Америки. И тогда увидев пологий берег, решили на него «взойти», что значило просто выброситься, направив судно на берег по крутой волне. И так «счастливо взошли» тогда на берег, что судно осталось целым, а морские валы и вовсе не достигали уже посудины. Так и сидели, покуда не появился на берегу океана солдат расхристанный, но с ружьём. Мореходы затаились, приготовились отбиваться, ружьишки выставили. Солдат в ответ поначалу схоронился за бугром песчаным – взялся приглядываться, а затем, осмелел и к удивлению скитальцев, заговорил с ними по-русски, и объявил, что они высадились на берегу камчатском и рядом с Большерецком. Тут все загалдели, вышли обниматься со служивым человеком и попросить помощи. С помощью солдат местного гарнизона спустили судно снова на воду, поправили его и пошли вдоль берега по назначению.

Другой случай вспомнился и вовсе из разряда удивительных.

Носились по волнам купцы, не сохраняя курса месяца два, и когда увидели скалистый берег, то решили оставить корабль на якорях и сойти на сушу, чтобы пополнить запас воды и просто отдохнуть от выворачивающей нутро качки. Удачно высадились, а на второй или третий день разыгралось на море такое представление, что на глазах страдальцев судно их сорвало с якорей и унесло в море с глаз долой. Остров, на котором оказались промысловики, был скалист и малопригоден для долгой жизни. Не было на нём и леса, чтобы построить какое-никакое суденышко. Да и чем было строить-то неказистую посудинку?

Оставалось одно – ждать погибели и молиться.

Молились от безысходности, а как-то под вечер вдруг увидели корабль, что шёл к острову. Давай его зазывать кострами, а когда разглядели, то убедились, что Бог есть и вершит свою волю, спасая страждущих, – к острову несло их потерянное судно. Тут уже сподобились, быстро сели в шлюп и кинулись к нему на встречу, не жалея жил. Настигли судёнышко, забрались на борт и развернули родимое свое прибежище, сродни «Ноевому ковчегу», которое разыгравшийся шквал нёс прямехонько на прибрежные скалы.

‒ Бедовое у тебя дело, Григорий Иванович! Но чего ради, так упираешься, с риском великим дело ведешь? Неужто здесь у Байкала нет, чем заняться иным? Здесь и промыслы таёжные и рыбные угодья. Можно, я слыхивал вести горный промысел: золотишко добывать.

‒ Эх, Александр Андревич, ты бы видел те края, обильные и прекрасные! И потом, это все ради Отечества стараюсь! Хочу выстроить в дальнем крае, на другом континенте колонию «Славороссия». Звучит-то как! Имеется у нас Белороссия, Малороссия, ‒ будет и Славороссия! Но чтобы нам укрепиться на американской землице, надобно на юге выстроить нам колонию по обеспечению северной территории продуктами, прежде всего, хлебом. Пока же только поставками спасаемся из России, а это дело долгое, рисковое, а потому часто колонии живут впроголодь.

Из долгого, обильного на планы разговора понял Баранов, что большие дела делает Шелихов, строит далекие перспективы освоения новых рубежей Отечества. Для этого строились планы налаживания отношений и просвещения алеутов, местных индейцев кониага и тлинклитов-колошей, которые должны были стать добропорядочными подданными России, православными людьми и пополнить штат лояльных к российской власти работников.

Троих уже мальчиков, рождённых алеутками от промысловиков, отправил Шелихов учиться навигации в Петербург и ждал теперь их с надеждою укрепить мореходство.

Одной из первых задач Григорий Шелихов считал необходимым исследование побережья в устье Амура с целью постройки незамерзающего порта для налаживания торговли с Южным Китаем, Японией, Кореей и другими странами региона. Место в устье могучей реки уже обследовали и заложили обширную избу, чтобы можно было причалить и остановиться тем, кто возьмется обустраивать причалы и будущий порт.

Для освоения дальних рубежей и добычи морского зверя, ловли рыбы ставилась цель заселить промышленными людьми Сахалин и острова Курильской гряды.

В планы компании Шелихова входило снаряжение экспедиции по Ледовитому океану от устья Лены до Берингова пролива, для налаживания морского пути на Камчатку и в Америку. Этот путь был более рациональным, так как проходил по рекам и далее морем. Но следовало серьезно изучить движение льдов и их состояние в прибрежной зоне, чтобы налаживать движение товаров.

Среди важных решений была определена задача налаживания торговли с испанской Калифорнией и с недавно возникшими Соединенными Областями Америки. И конечно намечалось развивать колонию на американском берегу, расширение границ этой территории.

Для поездок на восток и доставки грузов к морю планировалась постройка дороги от Иркутска до реки Лены, станций и причалов на всем пути от Иркутска до Якутска и далее до Охотска.

Планы были грандиозными, устремленными в далёкую будущность и возник соблазн взяться вместе с Шелиховым за общее дело, но решил-таки Баранов попробовать сам вести купеческий промысел. Хотелось вольности в делах, желалось испробовать возможности сибирского края, границу близкую с Китаем с его чаем, мануфактурой, уже распробованных в России. Поразмыслив, Баранов на первых порах уклонился от работы с Шелиховым, предпочтя оставаться с ним в дружеском общении.

После первых разговоров о купеческом промысле и советов Шелихова, обосновался Баранов с семьей в свежесрубленном доме у самой Спасской церкви, старой и величественной, вокруг которой велись работы по реконструкции, и был уже виден замысел созидателей, способный возвеличить храм. Рядом с домом, в подворье Баранов выстроил склад и тут же открыл лавку под попечением Матрёны, чтобы не скучала, да копейку лишнюю заработала. Та взялась с интересом, прикупили товару у местных купцов оптом, и скоро лавка Баранова стала популярна. Тянулись к Матрене покупатели, оценив и обхождение, и умеренные цены, что были без излишней корысти.

В доме в подворье разместились пока скромно, и Баранов взялся налаживать свое дело. Поначалу вложился Александр Андреевич деньгами в проект самого Шелихова, доверившись ему, чтобы какой-никакой доход иметь с промысла сибирского знатного купца, а сам взялся обдумывать налаживание производства. Тут и верфь назревала в городе у великого Байкала, и налаживание торговых путей через Байкал с китайским рынком в Кяхте.

В городе в это время руководил губернатор пятидесятилетний Франц Кличка, в прошлом боевой офицер, чех по национальности, но сделавший карьеру на службе и ставший генералом за заслуги в России. Что удивительно был губернатор выходцем из крестьянского сословия. Это было конечно уникально, чтобы простолюдин, из крестьян, да сделал такую карьеру, но всему первопричиной были страсть Франца к образованию и рвение по службе, к которой он был приспособлен всеми своими талантами.

Обширный край, которым довелось руководить Кличке, простирался на огромных пространствах Восточной Сибири и всего востока Империи, включая и Камчатку. Отметив дикость нравов местного люда, в основном из бывших каторжан и ссыльных, губернатор учредил в городе краеведческий музей и публичную библиотеку. Оценив перспективы торговли, взялся развивать торговые дела с Китаем через Кяхтинский рынок. Человек европейский, губернатор уделял внимание порядку на улицах, взялся было отстроить какую-никакую набережную для прогулок и тротуар, чтобы в распутицу без калош можно было пройтись хотя бы по центральной улице до его губернатора дома.

В 1783 году Франца Кличку на посту губернатора сменил боевой генерал, участник войны с турками, в годах уже почтенных Иван Якоби. Новый губернатор принял учрежденное в марте этого года Иркутское наместничество и стал именоваться наместником императора российского в обширнейшем крае.

‒ Правда, народу здесь разместилось совсем немного, да народец всё ссыльный да подневольный, ‒ сокрушался Якоби, понимая, что для развития края нужно больше народа, способного к найму для работ по строительству, на промыслах.

Из России в Сибирь и далее ехать добровольно вероятно захотели бы многие, но крестьянин был закреплен за помещиком и сам ничего не решал, вот и маялся всю жизнь там, где народился на свет божий, не видя этого света окромя окрестных проселков и дорог. Вот так оковы крепостничества не давали расти и развиваться стране, отстраивать ее дальние окраины с суровыми природными условиями, обильными запасами всего, что требуется для безбедной жизни и развития в экономике.

Новый губернатор оказался ценителем искусств – с ним в Сибирь прибыли сорок музыкантов, и в его поместье, регулярно проводились салоны, народные гулянья. Губернатор скоро стал центральной фигурой иркутского общества. На него и близких к нему господ, многие ориентировались, старались брать пример. В то же время Якоби взялся и за развитие деловой жизни города: нашлись деньги и были построены здания для присутственных мест, основаны приказы общественного призрения, богадельни, больницы, рабочие дома, открыты народные училища.

ПОЕЗДКА В КЯХТУ

Обжившись в Иркутске, заведя знакомцев, наслушавшись от иркутян об особом торговом месте, что пристает как «пырей» к торговым людям, влекомых обильной выручкой, решил купец Александр Баранов посетить Кяхту.

Выручка, добываемая на Кяхтинском рынке, определялась разницей в стоимости чая в России и здесь на далекой окраине, границе империи с Китаем. Разница эта, ̶ чистейший барыш, была столь велика, что только питейное заведение могло с ним поспорить по выгоде.

‒ А от чего место называют это «пыреем»? ‒ спросил Баранов, впервые услышав о Кяхте от своего соседа, который тут же повторил:

‒ Пырей, он и есть пырей.

Сосед Баранова – незадачливый купец в прошлом, а ныне потерявший себя в обществе забулдыга, будучи мужиком не богатым, непрерывно пьяненьким и часто битым женой, вопросу порадовался, ибо редко такое случалось, чтобы его о чем-то спрашивали в теперешнем его положении. Услышав вопрос от человека авторитетного, сделался дядька вида задумчивого, скривил в размышлениях губы и выдал, наслаждаясь каждым верным словом:

‒ Место то пырейным зовется, ‒ знать заросло пыреем-то. Сказывают, как казаки прибыли ставить крепостицу Троицкосавск на границе с китайцами, шастали по окрестностям, высматривая удобное место, так у коней все хвосты пыреем забило. Ругались, хвосты конские вычесывая да подрезая, а местные буряты смеялись над ними и сказывали, что это место так и зовется – Кяхта, что и значит пырейное место. Заросли там этой приставучей травы несметные. А Троицкосавск – он рядом с торговым местом, по-бурятски Кяхтой.

‒ Хочу вот съездить, глянуть, прикупить товару, своего доставить, что завалялся уже на складе: прикупил давеча меха беличьи да соболиные, но не идут что-то в расход, – как бы моль не побила. Поеду – сдам, а на вырученные деньги куплю чай, специи. Сказывают можно хорошо заработать, если отправить в Москву и Петербург хотя бы и оптом.

Сосед глянул на Баранова, скривившись, – по всему было видно, что все эти его планы ему были малоинтересны.

‒ Оно знамо так. Местные купцы на том и живут, церкви ставят, дома в столицах. А что касательно моли, – сосед, хитренько подмигнул, нагоняя таинственности на известную летучую тварь, – она, моль-то, летает, но её не видно вовсе, а как где усядется зараза – после неё дырка остается на шерсти и в мехах особливо.

– Вот как так? – искренне подивился сказанному сосед, закончив витиеватые размышления, теперь явно ожидая, что Баранов угостит его чем-то крепким за переданную ему информацию.

Баранов уловил намёк, но не стал отзываться на незримый зов плоти пьющего соседа. Тот, огорченный черствостью Баранова вздохнул и тихонько, явно для себя, произнёс:

– Некоторые, они как бы люди, а от них тоже ничегошеньки не получишь окромя дырки – прорехи в надеждах насущных.

Баранов вновь сделал вид, что не обратил внимания на реплику соседа и бойко продолжил:

‒ Вот и я схожу на Кяхтинский рынок, как Ангара после Рождества встанет, ‒ решился вдруг Баранов отчего-то именно после разговора с соседом, сомневаясь до этой поры, стоит ли в дальний путь отправляться. Все же верст пятьсот нужно отмахать, что для Сибири конечно не столь великое расстояние, но займет не менее двух недель времени.

‒ А сходи. Токмо, держи на уме, у Кяхты бедуют разбойники, так, что один-то не ездий, бери попутчиков с ружьями, да сам не пустой будь, ‒ какой-никакой пугач-то возьми, – пытаясь всё же вымолить что-то у купца наставлением, посоветовал сосед, демонстрируя сердечность, жадно вылизывая высохшие после вчерашней, удачно подвернувшейся выпивки губы.

Баранов вздохнул, несколько обречённо глянул на соседа и качнул головой, выражая сожаление, а встав уже с лавки и направившись по делам, сунул соседу в ладонь медный пятак с вензелем Екатерины Великой. Тот, было уже, потеряв всякую надежду получить хоть что-то от купца, от неожиданного дара встрепенулся, ожил, засуетился, и даже не поблагодарив Баранова, вскочил и кинулся по улице в ближайший трактир.

Выехали после крещенских морозов, собрав обоз в несколько санок, поутру и ходко пошли по льду Ангары меж крутых таёжных берегов в сторону Байкала. Нанятые Барановым ездовые на трёх санках гружёных товаром, справлялись и тянулись за его возком, снаряжённого для дальней дороги овчинной подстилкой, тёплым тулупом и раздвижным верхом. От ветра и снега можно было схорониться под тулупом: в его тепле, под мерное покачивание санок, засыпалось легко, как-то без сомнений и угрызений совести, что валяешься без дела. Так можно было проспать несколько часов кряду, просыпаясь только на кратких остановках и по нужде и потянувшись телом, весело глянуть на окрест раскинувшиеся просторы. «Вот интересно», – подумал Баранов, – «в дороге жизнь как-то течёт иначе. Всё же путь, смена позиции, добавляя новизны, радует сердце. В чём тут загвоздка?» И на секунду задумавшись, Александр Андреевич, не найдя ответа, снова завалился в дрёму.

В возке Баранов разместился с приказчиком Петром Савеловым, принятым на службу после увольнения из гарнизона по болезни, где служил при интенданте унтер-офицером. Тут же разметили и поклажу: помня наставления соседа, ‒ припрятана не глубоко заряженная пара пистолетов и снедь для перекуса в дороге да массивная бутылка тёмного стекла с коньяком. Приказчик пристроил в багаж и свою армейскую саблю, под шутки Баранова, что собрался, видимо бывший унтер-офицер вспомнить молодость и рубить бандитов в капусту. «Ветеран», которому отроду ещё не стукнуло и тридцати пяти, чуток младше самого хозяина, отшутился тем, что вспомнил кадетство, и похвастал умением фехтовать и рубиться на саблях.

Дорога была ровной и наезженной, но к обеду вынуждены были сойти со льда на дорогу, что извивалась по берегу. Со слов местных мужиков, повстречавшихся на пути, сразу за деревней начинался обширный зажор, и пористый лёд дыбился под натиском воды. Пришлось умерить пыл и двигаться с оглядкой по лесной дороге, на которой санки вязли, кони выбивались из сил, едва отклонившись от укатанной тверди наезженной дороги. Так едва, едва к ночи добрались до берега Байкала, ‒ деревни Лиственичной, где и заночевали. Деревня лепилась на берегу Байкала у самого истока Ангары, прижатая к озеру высоченной крутой скалой.

С утра пораньше, миновав последние вёрсты, вышли на обширный, но не менее коварный лед сибирского моря: трещины и нерпичьи норы – пропарины, усложняли, делали опасным путь. Пару раз видели у торосов и нерп. Животные, чутко определяли расстояние до объявившейся опасности по звуку копыт о лёд: как только сближались санки с ними на опасную дистанцию, тут же ныряли в лунки, растворяясь среди заснеженного ледового поля, как будто их и не было.

Байкал радовал простором, гулял свободно ветерок. Воздух был прозрачен, лёд местами едва припорошен снегом, а вдали виднелся противоположный берег, вздыбившийся величественными и заснеженными на фоне голубых небес горными отрогами. Дорога вела и звала вперед, изредка петляя: обходила торосы, порой уводила далеко в сторону, чтобы обогнуть гряду торчащих ледяных глыб и крупные трещины. Дальняя дорога манила, петляла, и катились санки легко, и казалось, так можно ехать долго-долго, позабыв и о цели поездки, и об ожидающих решения проблемах, а только наслаждаться простором, промороженным воздухом и открывающейся перспективой: душа отдыхала, отпустив заботы.

− Давай пошл-а-а! – разносилось изредка от кучера, и в морозном воздухе едва уловимо струился конский дух, а на удары кованых копыт гулко утробно отзывался лёд озера. Кони шли бодро, ощущая открывшийся простор и твердь дороги, гулко ухали копытами об лёд, высекая белёсые на просвет ледяные осколки. Байкал ухал и вздыхал, и было страшно представить, какая глубина озёрной стылой воды под ними подпирает ледяную «столешницу», которая и являлась полотном дороги. «А вдруг, как ухнет? Как откроется провал?» ‒ думалось порой и от этого становилось немного страшно.

Но привыкает человек и к опасности, и ко всему, что угодно, и летит вслед за мыслью своей бесстрашно, а свершив, порой немыслимое многотрудное, приходит ему в минутку размышления в голову:

– «Как так он на всё решился, всё преодолел?»

И не найдя ответа, тем не менее гордится собой, а на вздохи близких и слова посторонних о безрассудстве только ухмыляется.

Баранов вспомнил свои родные края, также обильно заснеженные и промороженные в зимнюю стужу, вспомнил зимнюю дорогу по льду озера Лача в северном краю близ Каргополя и Белого моря. Казалось ранее, что обширнее нет водной аномалии, а теперь выходило в сравнении с Байкалом, что есть и более великие природные явления и стихии, значительные расстояния в которых жить привольно, и, казалось бы, – столько вольного места, а от чего-то тянуло всё далее и далее забраться в ещё более дальние пределы.

Байкал зачаровывал и был невероятен и летом в любую погоду, а зимой и вовсе поражал гладью льда, его необыкновенной прозрачностью и космической в глубину невероятностью. Вот что там, в этой стылой глыби такого? А смотришь в неё и не оторваться, – очаровывает, завлекает! А простор вокруг необыкновенный, но не морской, когда края не видно, а от того возникает ограниченное непонимание масштаба, а такой вот размер, ‒ освоенный взглядом, когда впереди в далекой дымке громоздится горная гряда, к которой лежит дорога, а позади строчкой, словно начертанной быстрой нервной рукой на бумаге, берег покинутый. А под тобой аномалия чистейшей воды в тыщу верст, укрытая кожицей хрупкого в белёсых пузырях и трещинах льда, прозрачность которого такова, что словно и нет никакой поверхностной тверди, а сразу стылый жидкий мир, населённый рыбьим народцем.

К вечеру добрались до почтовой станции Мысовой, на противном берегу озера, к самой подступающей к воде заснеженной тайге, где и заночевали на постоялом дворе у трактира, определив в тепло и лошадей.

Здесь в трактире тёрся народец: выпивал горькую, заедая капусткой, галдел с пьяну, стоял запах жареной и всякой иной рыбы. Подавали пельмени в наваристом бульоне, под который пошла отлично стылая водка. Баранова, после морозца и водки слегка развезло и уже в благодушном настрое он смотрел вокруг, не забывая упрятать кошель с деньгами поглубже. История эта известная: чуток раскис купец, тут же обнесут завсегдатаи, ведь тем они и промышляют. Обошлось, слава богу, без потерь и надышавшись вольного ветра, уснули легко и спали глубоко.

Поутру раненько тронулись снова в путь уже по берегу Байкала, всё отдаляясь от него на юг. Густая тайга сменялась редколесьем и уже на подходе к Кяхте местность предстала переменчивая: лесные массивы сменялись степным пейзажем. За время пути ещё дважды заночевали на станциях с постоялыми дворами и, используя ясные денечки, по укатанному зимнику по легкому морозцу доскочили ходко до Кяхты за неполные три дня.

‒ Погода подсобила, ‒ подвел итог пути ездовой Михей, довольный, что благополучно добежали до Кяхты, не замерзая в пурге, заметённые до макушки, не повстречав недобрых людей, да и кони все здоровы, подковы на месте, а конец пути близок.

Кяхта, − место, где сходятся российская глубинка с ярким и богатым востоком, со степями монгольскими, ветрами жгучими с едким колючим снежком, встретила путников звоном колоколов всех церквей, которых настроено было здесь достаточно.

– Полдень, однако, – отметил время прибытия Баранов.

‒ Чудят, купчины, ‒ вдруг разговорился в ответ ездовой Михей, вспомнив предание о том, что с ума сходят от избытка денег местные купцы и кутят без удержи, жизнь прожигая, а очухавшись или «хватив Кондрата» ‒ хворь или тем более свалившись с ног от болезни, начинают отмаливать грехи, отваливая миллионы на благоверные дела, на приюты, монастыри и постройку церквей.

‒ Оно так, ‒ ибо познавший боль, отчаяние мудрее благополучного, ‒ поддержал разговор Баранов, припомнив свою многолетнюю вражду с Мишкой Марковым, которая теперь казалось пустой погремушкой, а отразилась на его личной жизни так значительно, что оказался он на краю света. А ведь делили с детства первенство в околотке, бились в кровь, воевали за девицу, а повзрослев вдруг отметили, что мир так широк и глубок, что разойдясь в стороны, можно найти всё, что нужно душе и плоти, и ссориться, биться в кровь вовсе не требуется для этого.

Рынок в Кяхте обширен: тут тебе и ряды тюков с чаем и пряностями высотой в несколько метров, протянувшиеся на сто саженей, посуда яркая тонкого звонкого прозрачного на просвет китайского фарфора, ткани и шелка рулонами. Рядом с рынком толклись и лежали вольготно равнодушные ко всему верблюды, на чьих горбах все это добро прибыло из Китая. Порой пустынники враждовали меж собой, кусались и лягались, а успокоившись, вновь флегматично пожевывали солому и, оглядывали мир свысока с некоторым природным своим надменным выражением, в котором сквозило не прикрываемое презрение к окружающим. Погонщики верблюдов и грузчики, так похожие друг на дружку чёрными от солнца и снега лицами, в драных халатах, ношенных-переношенных расквашенных сапогах, потерявших давно вид, в косматых шапках, вида чудного, не российского, что-то вечно жующих и сплевывающих со смаком на истоптанный снег. Здесь среди шумных рядов торговцев, в атмосфере делового столпотворения ощущались неведомые ранее запахи, мощное дыхание великой диковатой степи, её неведомое нам величие и природная скудость. Через говор странный, непонятный и даже отталкивающий, диковатые взгляды, вспышки гнева и чужие запахи, приходило понимание безграничности мира, и Баранов тут вновь ощутил, что ему интересно, его влечет дальше, ‒ может на восток или юг. Влечение это от ожидаемой новизны впечатлений – хотя бы вот таких, как эти новые для него образы и виды, было столь велико, что он несколько оторопел. Не совсем понимая, отчего такое влечение в нём, Баранов слегка чертыхнулся, напомнив себе о насущных делах и о том, что только совсем недавно проехал тыщи вёрст на восток и, вот тебе напасть, ‒ опять куда-то его тянет-влечёт и хочется видеть далекие пределы. «А может чертушка подсуетился, лешак хлопочет и зовёт вдаль?» ‒ мелькнула мысль, и Баранов усмехнулся себе, от чего-то вдруг уловив остро призыв заглянуть вновь за горизонт, чтобы воочию увидеть и разглядеть иную перспективу, другой уклад жизни. Тут же вспомнил Баранов и Шелихова, его призыв отправиться в Америку, и усмехнулся, представив чёрта в облике серьёзного иркутского купца в парике.

В Кяхте Баранов удачно оптом сдал товар, закупился тут же, не торгуясь, чаем и специями ‒ перцем, приправами и отправил в Иркутск под охраной добытое добро. Такое вот дело практиковали купцы: оплачивали вскладчину обоз, с парой десятков возков, да отправляли под охраной до Иркутска, и было это надёжным делом, – доброй защитой от разбойников. Многие купцы и сами в своих возках пристраивались к обозу и без приключений добирались до родных дворов вместе с добытым товаром.

Баранов же, ощутив зовущий призыв несколько развлечься, чуток решился повременить, пройтись по домам, в которых принимали заезжих купцов, играли в карты, в редкостный ещё для России бильярд. В домах принимали, угощали напитками и, оказавшись среди дам, обильно распространяющих ароматы духов и напудренных тел, Баранов позволил себе и флирт, и шумную беседу среди таких же, как и он приезжих купцов. Обсуждали шумно под выпивку политику и то, как далека Сибирь и как сложно здесь, при таком-то безлюдии, скудости рабочих рук, развивать дело, строить заводы, верфи и вести большую торговлю. Дамы от господ купцов не отходили: лепились, не давая проходу и каждый раз, оглядывая очередную раскрашенную и приникшую к нему красотку, Баранов не мог вспомнить имени барышни. Называл так, как приходило на ум, а барышня не поправляла, откликалась, и Баранов понял: они тут все в игре, в которой у каждого роль, а имена не важны. Девицы не смущаясь, угощались, веселились все без забот, несли свои дамские глупости в беседе, искали повода сблизиться за счёт мужчин с деньгами, вытягивая свою долю из подгулявших купцов. К утру проигравшихся купцов уводили на постоялый двор спать, остальные разбредались в обнимку с доступными барышнями уставшие, потные словно грузили всю ночь баржу зерном и отсыпались, заливаясь на все лады трелями и храпом до обеда.