Русский.Писарро

Так или иначе, а к лету родила Матрёна дочку. Заматерела баба и уже не казалось такой испуганной, но на мужа смотрела по-прежнему как бы со стороны и надменно – знать не до конца приняла суженого и норов свой показывала, ощущая свободной в помыслах и поступках. Случалось такое с поморской женкой, что порой и мужские обязанности тянут наравне с мужьями на промыслах и весь дом с детьми на них, а от того и вольности им не так запретны, в сравнении с бабами средней полосы. А тут вдруг прозрела Матрёна, дошли отцовы наставления, что за неровню вышла, от неровни понесла – загордилась запоздало бабёнка, но поздно видать.

Мишку тесть пристроил поначалу приказчиком на прибрежном промысле. Мужик пропадал там неделями, а в путину и вовсе месяцами. Тесть правил торговлю и мотался то в Петрозаводск, то в Санкт-Петербург. Вот так и сладилось пока, но надрыв чувствовался между молодыми, да и отец не шибко зятем был доволен: всё ворчал, попрекал и старался сослать подальше с глаз долой.

Поднялся Урываев и вышел в первые купцы Каргополя после того, как случился большой пожар, и выгорело поболее половины города. Дом Урываева на горе на берегу реки уцелел чудом, а сам Поликарп, как прознал – примчался из Петрозаводска и обомлел – дом его стоял как перст среди обгорелых дворов и печных труб, среди раздуваемого ветром пепелища. Чудеса на этом не закончились. Из Петербурга вскоре приехала комиссия от самой Екатерины Великой во главе с владетелем Олонецкой губернии Гавриилом Державиным.

Сам Гаврила, спустившись с возка, походил вдоль выгоревшей улицы, трогая палкой с набалдашником из серебра головёшки обгорелые, а переговорив с городским головой, дал распоряжение дело выправить и стройку начинать, чтоб до зимы погорельцы под крышей уже дневали и ночевали.

Комиссия, оценив ущерб от пожара, объявила Указ о выделении средств на обустройство сгоревших подворий. И закипела работа в Каргополе. Купцы наняли артели строителей, привезли мастеров со всей округи и взялись рубить дома споро да ладно. Удалось тогда и Урываеву ухватить подряды и крепко заработать. После такой вот двойной удачи резко поднялся купец Урываев и не забывал сходить на заутреню в храм Архангела Николая Угодника, отстроенный после пожара на пепелище прежней ветхой церкви.

Теперь же, отметив старания зятя, стал купец Урываев доверять ему торговые дела смелее и стал мотаться Мишка в торговые ряды и править торговыми домами купца Урываева в столице и Петрозаводске. От такого вот разворота в Мишке поднялась уверенность, появилась степенность и даже властность. Побаивались приказчики, извозчики да грузчики молодого хозяина. Мишка, подражая тестю, частенько перегибал палку: мог в запале, задыхаясь от злобы, в зубы «заехать» и затрещину влепить; одарить «лещом» мимоходом; рассчитать в скорую, не глянувшегося ему работника.

Личная жизнь Матрёны и Михаила вершилась без потрясений, но явно и без огонька. Скоро стало известно о том, что новоявленный купец – муженёк Матрены завел зазнобу в Петрозаводске и, как будто, там уже наследник на свет божий явился. В гневе теребил самолюбие своего зятя Поликарп, но добившись от зятя объяснений, и самых что ни на есть откровенных извинений и заверений, успокоился и махнул рукой, − будь, что будет, главное, чтобы делом занимался исправно. А что баба на стороне, так это дело житейское, рассудил Поликарп, сам не безгрешный по бабьей части: главное, чтобы о своей семье не забывал да дело исправно делал и множил состояние.

А Матрёна затаила липкую, как смола обиду и взялась лелеять лютую месть в сердце. Ходила, высоко задрав голову на людях – типа, всё мне нипочем, а сама ревела в спаленке до полуночи, измочив не одну подушку, пребывая в одиночестве, пока Мишка был в отъезде. А наревевшись вдоволь, глядела в зеркало на заплаканное опухшее лицо, глаза красные и клялась себе, что отольются слёзоньки горючие непутевому муженьку.

Баранов, достигнув и тридцати лет, пары не обрел: дела влекли, поездки частые случались – очень хотелось увеличить капиталец да выйти в первые купцы северного края. Всё дела, да новые идеи влекли лысеющего уже мужика, а на семью времени не оставалось. Да и то верно, − в каждом уголке поморского края по сладкой знакомице находилось, с которыми проводил краткие встречи и делился своим мужским избытком энергии, получая женское плодородное участие вдосталь. А от этого расклада выходило, что не досуг было искать избранницу, доверившись времени свершить сей вопрос по случаю.

В такой вот душевной раскоряке, неустрое сердечном сошлись вновь Матрёна и Александр.

Конечно, помнилась ему Матрёна, которую казалось, любил он серьезно всей пылкой своей юной душой. Не забываются долго волнующие душу приливы, любовь первая. Кажется по молодости, что нет важнее этих чувств, волнения и нет краше девицы, разволновавшей впервые кровь. Но было это давно, а теперь при встрече кивал, обычно опустив глаза, и сразу долой с глаз старался убраться, чтобы бес не попутал. Но на то он и бес, чтобы спутать всё и всех, выбрав удобный греховодный момент, направить по дорожке скользкой.

В один весенний мартовский день, когда ещё и снегу вдоволь и солнце уже не шутит, явив свою могучесть, встретились на задворках Александр и Матрёна. Встретились как бы невзначай, но на поверку вышло, – по сговору негласному. А случилось так, что когда шли с утренней воскресной молитвы от храма, как бы случайно пересеклись и, кивнув, друг дружке, было разошлись стороной, но Матрёна вдруг шепнула в след:

− К вечеру за дворами, за косогором у нашей берёзы.

Александр сразу и не понял, что сказала ему Матрёна, − не ждал он от неё такого решительного и откровенного предложения. Но голос, как ответ на призыв, вдруг зазвучал в нём набатом, забарабанило сердце, когда женщина, окинув его испытывающим взглядом, прошла мимо и пошла далее по улице, качая подолом, так, словно и не было ничего. Стал прикидывать Баранов – где да когда встреча. Выходило, что на окраине, − там уже улица притирается к лесу, за знатным косогором, где летом хороводились обычно парни с девчатами, и стояла приметная берёза, вокруг которой частенько гуляла молодежь.

И уже в сумерках, когда пробирался Александр дворами, думал о том, − ну что я ей скажу, и зачем мне всё это нужно с замужней бабой. Но при встрече забыл обо всем и потянулся в ответ на Матрёнин порыв, и сгрёб её неловко всю сразу и тискал, мял так, что руки от напряжения заболели, а Матрёна попискивала, скулила от удовольствия и нетерпения, поощряя Баранова. Дотискались-дообжимались молодые до того, что оказались в баньке, что стояла тёплая со вчерашнего банного дня на заднем чужом дворе. А в бане в сумерках, среди шаек и лоханок, поварёшек и разбросанных иссохших на жаре веников свершили великий грех, который им вовсе грехом не показался, а был прорывом в иное телесное и душевное измерение, неким светлым откровением, тайной, что несли и берегли в себе долгие годы. Несли, как бы, не замечая, а на поверку лелеяли и едва дотащив, выплеснули вместе, и получилось чудо, после которого расставаться было так болезненно, так мучительно, что казалось, отстранил её от себя, ушёл, а душа осталась и требует вернуться. Но ты ушёл и живёшь теперь без того, без чего и жить то может показаться не получается и, мучишься, страдаешь, болеешь душой, пока ждешь новой встречи.

Конечно, прознал Мишка про то, что жёнка его спуталась с Барановым. Пару раз сшибались они петухами, но Баранов таился, всё отрицал, а дать отпор всегда мог, так, что Мишка Марков, хоть зубами и скрипел, ломая эмаль, но поделать с греховодниками до поры ничего не мог и только грозился прибить.

И вот эта нечаянная встреча на озере с мужем Матрёны. Знал конечно Баранов, что Марков в Петрозаводск отбыл с обозом и повстречаться с ним не желал, но отложить свой выезд не мог – время поджимало: того и гляди лёд начнет худеть да зимняя дорога по озеру водой заполняться. Поехал, не дождавшись возвращения мужа Матрёны прямо из жаркой постели после долгой сладкой ночи с женой Маркова. И вот тебе, − встреча, как ушат ледяной воды. Но разминулись удачно, а значит, на базаре и в торговых домах им уже пересечься не суждено, а это было хорошо. А не то при встрече могли и за грудки друг дружку потаскать, да с расквашенными лицами явить миру свою несерьёзность. Всё же скандал на чужих людях не нужен. Делу вредит, и не любил Баранов скандалить, всё старался миром решать. Правда в любовной этой истории уже так запутался, что выпутаться не выходило, и приходилось терпеть пока неустроенность чувств, неудобье в жизни.

В Петрозаводске дела сделал Баранов быстро. Рыбку удачно сдал в торговый дом, мех по ранней договоренности продал заезжему купцу. Деньги получил сразу и тут же засобирался домой: что-то гнало назад, какое-никакое неудобье душевное, незавершенность дел и намерений. С утра и тронулись, а уже ближе к Каргополю, на станции встрял в разговор знакомцев, что только накануне выехали из города. Знакомые поведали, что по городу пошёл слух, что не вернулся из поездки Михаил Марков. Весь его обоз сгинул, а уже на озере, совсем близко от берега нашли опрокинутые сани, вещи, раскиданные и околевшего коня с оторванными постромками. На месте, было это видно, произошла изрядная сутолока: снег истоптан, перемят, местами кровь и большая промоина у дороги. Гадают теперь в городе о том, что приключилось, какая-такая напасть случиться могла, и все склоняются в своих размышлениях, что ограбили купца с деньгами, а всё, что было при нём, тела Маркова и его спутников спустили в озеро.

Растерялся Баранов. Весть огрела, словно обухом по затылку, – нежданно, исподтишка. Всего он ждал, но такого вот исхода не предвидел и не желал. Радости от того, что соперник его пропал не испытал, а подумал, что видимо провалился Марков в озеро, когда ехал вдоль берега. В этих местах всегда раньше всего начинал лёд разрушаться и мог провалиться обоз. Дорога эта была покороче. Но зимой мало кто по ней ездил, так как из-за обрывистого берега наметало там снега поболее, чем на открытом льду. К весне правда начинали и там ездить, когда метели уже были не столь злыми и снежными, снег улежался и появлялась наезженная дорога. Но вот уже к оттепели эта более короткая дорога становилась опасной.

− «Что это так погнал в Каргополь Мишка?» − задумался Баранов и сам себе ответил:

− «Видать, как меня распознал в санках, закипела в нём ревность, и стал торопиться домой, чтобы с бабой своей − Матрёной разобраться. А чего спешил, коли я уже уехал и с Матрёной попрощался?».

Что-то не сходилось в логике событий.

«Да кто его знает, что у Мишки было на уме?» − решил в итоге Баранов и перестал думать и переживать об этом.

С такими мыслями и прибыл Баранов на свое подворье в Каргополе. А с утра во двор ввалился Поликарп Урываев – тесть Мишкин. Прибыл не один, а со своими плечистыми работниками и с ходу заявил, что считает, это он – Баранов причастен к гибели зятя.

− С чего взял-то, дурень ты старый? – отмахнулся Баранов и погнал пришлых со двора.

Но Урываев в запале кинулся на Баранова с палкой, на которую опирался в последние годы. Баранов увернулся и свалил промахнувшегося и потерявшего равновесие купца: тот неловко упал лицом прямёхонько в кучку лошадиного помета. От такого кульбита всем стало смешно, и даже помощники Поликарпа невольно захмыкали, сдерживая смешки, но вскоре встрепенулись и кинулись поднимать хозяина. На этом стычка угасла, но садясь в санки, Урываев тряс своей тяжелой тростью с полированным набалдашником и грозился отправить Баранова в Сибирь в кандалах.

После этакой разборки понял Баранов, что наступили непростые времена, и против него ополчилось купечество Каргополя, настроенное Урываевым: ссуду, а банке для строительства амбаров не дали, а оформить займ никто из купцов не решился, опасаясь гнева тестя сгинувшего Мишки Маркова.

Была ещё надежда, что объявится Мишка, но прошла неделя, вторая, дорога на озере разрушилась и скоро сгинула, а расследование зашло в тупик. Каких-либо сведений о причастности Баранова, конечно, не нашлось, но от того стало не проще. Матрёна при встрече сторонилась Александра, словно и не было у них ничего: ходила теперь то ли вдовой, то ли брошенной женой, но неизменно в чёрном платке. Но скоро стало ясно, что просто баба блюдет порядок, коли мужик сгинул, и нужно было по-людски перейти в статус опечаленной событиями вдовы. Этот порядок требовал держать дистанцию, не путаться и, прощаясь мысленно с супругом, отдать ему честь и взять с собой память.

Весна между тем набирала ход, и зелень закурчавилась на деревьях и поля зазеленели. И в такой вот день явилась Матрёна, уже не хоронясь к Баранову, и глянула ему в глаза. Конечно, не верила Матрёна, что причастен он к погибели мужа, но решила удостовериться и, припав к груди мужика, отдала ему свою судьбу, уже не таясь.

Вечерком, когда весть о том, что Матрена и Баранов сошлись в открытую, облетела Каргополь и во двор уже несколько раз наведались проверить весточку знакомые да заглядывали ушлые товарки.

Баранов и Матрена решились быть вместе и взялись обсуждать своё положение.

− Ехать куда-то надо нам. Здесь уже толку не будет, особенно после последних происшествий, − предлагал Баранов, вспомнив недавнюю ссору с тестем.

− И куда нам деться-то? А может все уладиться? Отец строжится, да всё понимает: уже как будто и успокоился. Мишку не вернешь, да и не любил он его по-настоящему, − прижавшись к Баранову, отвечала Матрёна, впрочем, уже готовая ехать, − так уже наскучила ей размеренная провинциальная жизнь, которая не могла измениться и после гибели мужа и вероятно нового замужества. А хотелось чего-то нового, хотелось многое в жизни поменять, убежать от пересудов, попреков, перевернуть память на новый лад, узнать новые в жизни события и изведать яркие эмоции.

− Знаешь, я на днях со знакомцем из купцов говорил, так он рассказывал, что нынче в Сибири открываются большие возможности для купеческого дела. Туда всё более народа отправляется: служивые, ссыльные, вольные поселенцы и есть нужда в торговых домах. И потом из Сибири можно многое везти – меха, золото, специи, чай из Китая, посуду фарфоровую, ту же рыбу, оленину. Торговые пути там с востока совсем рядом. Знай, вкладывай свой труд да деньги и навар будет всегда. Сказывают можно быстро встать на ноги, коли будет капиталец начальный и не лениться. Многие приводят пример Григория Шелихова. Он мужик из России и за несколько лет высоко поднялся и расширяет свое дело купеческое. Промыслы ведут на морях восточных, на Камчатке и уже дальше заглядываются на Америку. Так, что думаю попробовать и в новых краях начать своё большое купеческое дело.

− Боязно, Саша. Все же и дочка у меня. Не хочу её оставлять.

− Что же с вами поделаешь, − поедемте вместе. И в Сибири люди живут и не худо. Что Сибирь? Да тот же северный наш край, только далее будет.

Отец Матрёны, сдавший уже в последний год, равнодушно воспринял весть об отъезде дочери и внучки, только когда понял, что не шутят молодые, буркнул:

− Обвенчались бы, а то срамота, – грех жить-то в безбрачии.

Перед отъездом решились и отправились к батюшке в церковь Вознесения господня, где крестились. Батюшка поначалу противился, но после того, как увидел, что родители Матрёны и Александра не против и дали на церковь солидную подать, согласился и обвенчал молодых.

Так установился зыбкий, без сердца мир у Баранова с зятем и засобирались с чистым сердцем, не таясь.

Когда выезжали с подворья, из подъехавшего тарантаса вышел проводить и сухо перекрестил отъезжающих сам Поликарп Урываев с женой. Теща вынесла икону Николая Угодника и перекрестила путников в дальнюю дорогу.

В доме Баранова прощание было долгим. Отец и матушка, брат и сёстры прощались долго, со слезами, поминая, что в Сибирь по своему согласию едут немногие, и просила сына и брата возвращаться, коли дела не сложатся, а не упрямиться и стараться чрез меру добиться успеха.

− Там, поди, и разбойников как в старой шубе клопов? – спрашивал Андрей Ильич и ему поддакивала Анна Григорьевна.

− У нас их мало? – смеялись над вопросом младшие сестры Евдокия и Васса.

− Ты меня заберёшь, когда постарше стану? − интересовался брат Пётр, − дюже хочется мир посмотреть.

− Так туда ехать-то сколь? – опять сокрушалась Анна Григорьевна и качала головой, когда сын ответил, что месяца три нужно будет потратить на дорогу.

С тем и отбыли в Новгород, а оттуда в Петербург, чтобы с обозом под казенным присмотром тронуться в путь.

Сборы затянулись до лета, путь до столицы и ожидание обоза потребовали еще месяц, но уже осенью 1780 года, одолев нешуточное расстояние, которое поначалу просто повергло в уныние, Александр Баранов в возрасте Христа с венчанной женой и приёмной дочкой, оказался в Иркутске.

На дорогу без малого ушло два месяца пути и всё, что увидел Александр Баранов, привело его в необычайное состояние. Огромные, практически пустынные пространства и пугали, и манили. Широкие реки – Иртыш, Обь, Тобол, Енисей, Ангара и бескрайняя тайга, даже в сравнении с севером, создавали впечатление достойное восторга.

− Ну, как здесь не развернуться! – тормошил жену Баранов, представляя себе размах своих дел во благо личное и на пользу Отечества.

ИРКУТСК

Сразу за рекой обоз, за которым следовал и тарантас Баранова, оказался в городе, преимущественно деревянном, с резными наличниками и высоченными деревянными воротами.

Из-за осенней распутицы город казался ещё более неухоженным, обветшалым и неудобным. Радовали стройностью и яркостью храмы города, возвышающиеся над низкорослой убогостью основной части домов и строений. Храмы жили, − напоминали о своем предназначении разногласьем перезвонов колоколов малых и больших, их звон разносился над городом и рекой, окрестными деревнями, что лепились к воде вдоль Иркута и Ангары, создавая обширное предместье. Вдоль Ангары и в центре города было уже достаточно каменных зданий, а город насчитывал более тридцати тысяч жителей и более десятка тысяч дворов и домов, с деревянными тротуарами вдоль улиц в центре города.

В сентябре Баранов въехал с Московского тракта в город, едва успев пересечь Иркут, а затем и Ангару по переправе Троицкого перевоза, оценив размах и мощь реки, несущей свежее дыхание Байкала. Перевоз связывал городское предместье с центром города.

Город на берегу могучей реки, необъятная вокруг Иркутска тайга и Байкал, к которому удалось наведаться вскоре, сразили космизмом Баранова. Конечно, север то же не обделен масштабом и природными закромами и вероятно для человека малосведущего Сибирский размах был бы не столь удивителен, но для Баранова всё увиденное легло на душу так легко и просто, словно встретился он с некогда оставленным, но своим, душевным и притягательным знакомцем.

По приезду обратился Баранов без обиняков напрямую к Григорию Шелихову, полагая, что пришлый из Рыльска купец сможет дать дельный совет и вновь прибывшему деятельному человеку.

Шелихов – ровесник Баранова, принял его в своем доме и, выслушав сказ о дороге, о причинах, что позвали в путь далёкий, пригласил работать у него, чтобы оглядеться и вникнуть в тонкости местного купеческого дела, познакомиться с деловыми людьми города. Баранов такой вариант отклонил, ссылаясь на то, что всегда работал самостоятельно, капиталец, хотя бы и не великий, у него имеется, и хотелось бы самому вести дела.

Шелихов усмехнулся, и одобрительно покивал головой, и было не ясно, то ли одобряет он стремление Баранова работать самостоятельно, то ли сомневается в том, что это разумно.

− Знаешь, мы тут с Иваном Голиковым и его племянником Михаилом учредили торгово-промысловую компанию. Хотим, знаешь Александр Андреевич, шагнуть за пределы Империи нашей в сторону Американского континента. На Камчатке пушной зверь уж не даёт высокой прибыли, − что говорить, подвыбили, истощили племя звериное основательно. А от Камчатки на восток к берегам Америки тянется дугой гряда островов, на которых зверь не тронутый. Побережье американское то же пока ждёт своего часа, не занятое кем-либо, полное до краёв зверьём. Так, что планы великие у нас. Подумай сам: дело для тебя найдётся, ‒ со временем и в долю войдешь компаньоном.

− А Иван Голиков, он кто? Не встречал его в Иркутске.

− Иван Голиков большой человек и купец. Живёт в Петербурге, сам из Курска, где был даже главой города. А купеческие дела у него обширные, но в основном по питейным делам. Ввозит коньяки из-за границы, производит спирт и имеет обширные торговые дела по всей Сибири. Занимается и пушниной. Теперь он основной владелец акций нашей торговой компании, её главный руководитель. Здесь на месте правит за него племянник, которого он отправил для этого из столицы. Это Алешка Полевой. Мы с ним сошлись здесь коротко. Парень он ещё молодой, любит покуролесить, картишки разложить, пображничать, а в дела сильно не вникает. Ну и ладно, − нам это на руку, − Шелихов усмехнулся, глянул весело на Баранова и довольный каким-то ему ведомым воспоминанием, разгладил бороду.

− Ты не гневайся, Георгий Иванович, я пока хочу сам попробовать заняться делами. Есть у меня несколько идей промышленного дела. Готовлю предложения и хочу обратиться к губернатору за поддержкой.

‒ Экий, ты Змей Гордыныч, Александр Андреевич! Но, знай, на новом месте оно всегда не просто дело начинать, даже мало-мальское дельце-затею. А дело крупное купеческое, ой, как непросто – втрое. В Сибири, дорогой мой, народец собрался себе на уме: не просто будет.

‒ Я с севера, не из столиц сюда прибыл: сдюжу никак! А тебе поклон за поддержку. Может и сладится у нас! А пока, не зарекаясь, попробую сам.

− Что же, братец, тогда тебе я не советчик. Но коли «налил чай, ‒ пей, не то остынет», ‒ взялся за дело, делай без сомнений, глядишь, чего и выйдет. Но ты мне тогда прямой конкурент будешь.

‒ Думаю, не переругаемся, Григорий Иванович!

‒ Да, уж! Хотя у нас здесь простор для деловых людей, каждому места хватит. Многие занимаются торговлей с Китаем, не брезгуем и лавки открывать, торговать водкою. Но основной промысел у нас пушной. Промышляем и местной, и привезенной из дальних мест рухлядью. Везём и с Камчатки, а теперь уж и из Америки, до которой от Камчатки «по за огороду» рукой подать.

‒ Это что за такое ‒ «по за огороду», Григорий Иванович?

‒ Такой, знаешь, у нас маршрут наметился в Америку: не огибая Лопатку камчатскую, напрямки от берега моря по суше в Нижнекамчатск добираемся, а там собираем баркас, а то и коч лёгкий и идём к островам, что меж собой зовём Алеутскими. Острова эти дугой тянутся чуть ли не от Камчатского берега к берегу американскому. Так вот от острова к острову идём до большого острова Кадьяк. Он рядом с материковой сушею. Выходит такой маршрут часто надёжнее, с пути не собьёшься, правда, удобно это когда без груза идёшь. Здесь сам понимаешь, по суше, ‒ по земле камчатской от моря Камчатского до океана без дороги да лошадок много не утащишь. А потому маршрут вокруг Камчатки крайне важен. От того и порт в бухте Авача следует развивать, как место важнейшее на этом пути. А без крепкого порта на пути в Америку, и тем более назад, – восвояси, худо бывает.

‒ От чего так, Григорий Иванович?

‒ Непрост этот путь для нас пока. Суда, отправившиеся из Охотска, никогда не доходят в тот же год до Аналашки, Кадьяка, – самых крупных островов у берегов Америки. Причин много: шторма да худые корабли, что строгаем из сырого леса. Опять же, – отсутствие учёных навигаторов. А в сентябре уже Море-Акиян штормит, а потому, как настигает осень корабль в пути, ищут залив купцы с пологим песчаным мягким берегом или закрытую бухту, высаживаются и зимуют, пережидая период штормов. Живут порой впроголодь, в болезнях, в построенных наспех землянках, питаясь битым зверьём и рыбой. Этого добра на побережье в достатке, но при обилии еды, тем не менее, болеют промысловики, мрут без доброго хлеба, овощей. Так до июля месяца порой терпят, ибо только с этого летнего месяца льды на Камчатском холодном море расходятся и выброшенные на берег, остаются здесь таять до осени и следующей за ней зимы. Штормы к середине короткого лета успокаиваются, и начинается в здешних местах короткое холодное лето и безопасное плавание. С наступлением лета судно стаскивают на воду и плывут дальше, достигая островов Уналашка и Кадьяк, если всё удачно складывается с ветром, уже к осени.

Бывали, представь, Александр Андреевич, случаи, когда суда терялись на просторах океана и приходили в порт на Кадьяке через два, три, а то и четыре года. О таких уже и позабывали, памятую лишь о пропаже русских людей, а они тут как тут, ‒ вдруг возвертаются. И радостно это, а бывало и странно и нелепо: груз утрачен, всплывают долги да претензии, так, что порой вернувшиеся и не рады были, что нашлись. Спрос за утерянный, сгубленный товар бывает таков, ‒ словно удавка на шее.

Случалось такое, что суда носились в море по месяцу и по два, не зная в какой стороне у них суша. Мореходы тогда доходили до крайности от недостатка пищи, а ещё более нехватки воды. От голода съедали свои сапоги и кожи, которыми обвертывали такелаж и ждали дождя, молясь и прося небеса о влаге.