Русский.Писарро

Вячеслав Нескоромных

Русский.Писарро

РУССКИЙ. ПИСАРРО

ПРОЛОГ

История географических открытий, освоения новых земель европейцами, насыщена яростной борьбой, циничным обманом, невероятной нечеловеческой жестокостью с обилием пролитой крови, насаждением своих богов и обычаев, диктатом, рабством и геноцидом. Существенно более редки примеры стремления к созиданию с милосердием к людям, живущим на открываемых островах и континентах, возможно и отставших в уровне средств войны и производства, но духовно развитых, верующих в высшие силы, настроенных на сотрудничество и дружбу.

Александр Баранов, – сын Русского Севера, исконной глубинки русского духа и православия, явил миру и твердость характера при освоении новых рубежей Отечества, и желание и способность созидать и развивать территории, озаботившись нуждами аборигенов, принимая их, как граждан огромной страны с вековыми традициями межнационального общения – России.

Баранов называл себя Русским Писарро, увлечённый яркими подвигами испанского конкистадора Франсиско Писарро, уничтожившего высокоразвитое государство инков и ограбивший со своими подельниками народ с великой историей и традициями, имевших и высокую культуру, и религию, свои идеалы и начертанный поколениями путь к ним.

Не обошлось без насилия и над народами Русской Америки, чаще в первые годы экспансии, но всегда в ответ на агрессию в угоду местных вождей, теряющих свое влияние, подстрекаемые колонистами из Европы. И теперь, после двух столетий, вместивших страшные войны, глобальный прогресс технологий, модернизации культуры, на территории Аляски помнят русских. Сохранилась, ни смотря, ни на что, православная вера, и высятся храмы, слышатся порой русские фамилии и имена православных священников и прихожан под звон колоколов творящих молитву на русском. Окрестности западных побережий Аляски полны, такими понятными русскому слуху, названиями островов и заливов, проливов, рек и озёр, горных вершин.

Поэтому перед тем как начинать повествование акцент в теме ставится так: Русский. Писарро. В этом и общность и межа, ‒ кардинальные различия в философии освоения географических пространств:

– овладеть ‒ отстроить-приобщить – интегрировать-развивать;

– завоевать – разрушить-умертвить ‒ ограбить-поработить.

Как это удавалось Баранову – основному конструктору Русской Америки? Ответ на этот вопрос неочевиден, ибо любое вторжение болезненно. Но, что осталось на этой далёкой от всех центров земле теперь, когда прошло более полутора столетий, как русские официально покинули далёкий континент? Осталась ли память о них, тех первых упрямцах, что торили путь на восток, заметны ли добрые последствия долгих, часто героических усилий российских землепроходцев?

ФРАНСИСКО ‒ ПУТЬ ЖЕСТОКОГО АВАНТЮРИСТА

Солнце палило с утра, разогрев каменистый, без зелени склон, на котором торчали выжженные стебли и кусты, а пара ящериц притаилась за выступом скалы, греясь и настороженно наблюдая за потасовкой двух мальчишек. Один из них был им знаком – проводил здесь у чахлой рощи день за днем со своими свиньями, которых выгонял на выпас, и сам во многом походил на своих подопечных – грязный, неухоженный и вечно голодный, а второй был явно другого круга человеческого племени – разодет заботливо, чистенький и сыто-надменный.

Франсиско влепил в пухлую рожицу мальчишки жёстким кулачком в отместку за оскорбление и долго возил лицом по земле, вопя, что убьёт, если тот посмеет снова обзывать его.

‒ El Roperо! ‒ «сын кастелянши» ‒ орал в отчаянии пацан после взбучки, сердито топал ногой в бессилии, не способный противостоять злому и ловкому свинопасу, которого встретил в окрестностях городка на лугах у реки среди хрюкающих в поисках желудей подопечных.

‒ Ты, кто? Ты ничтожество! Незаконнорожденный недоносок прачки! ‒ продолжал вопить, размазывая слёзы на грязном, испачканном кровью и песком, лице, пацан и шмыгал разбитым носом.

Побитый мальчишка брел вниз по улице, ревел, потом долго всхлипывал, шмыгал разбитым носом, задыхаясь от обиды, но поглядывал назад украдкой, готовый припустить во весь дух, если свинопас ринется за ним вдогонку.

Жил Франсиско с мамой в доме бабушки в городке Трухильо на юго-западе Испанского королевства: выживали, как могли. Здесь на гранитной горе-батолите, Франсиско постигал азы выживания и испытывал горечь и спазмы унижения ибо был всего-то сыном безродной служанки из монастыря Фрейлас, родившей во внебрачии от заезжего идальго.

Скудная земля, палящее нещадное солнце, постоянно пустой, урчащий, как недовольный упрятанный в будку пёс, желудок, – вот оно бытие, которое формирует сознание: хочешь иметь – отними и не будь снисходителен к тому, кто также, как и ты нуждается в самом насущном.

Пройдут годы и в Перу, на другом обширном континенте, появится еще один Трухильо, ‒ город Вечной весны, основанный завоевателем Франсиско и поименованный в честь родного городка в Испании.

Теперь в испанском Трухильо музей бывшего свинопаса, а в Трухильо, основанного покорителем Перу, было объявлено о независимости от Испании. Вот так устроено мироздание – на всякий плюс, непременно будет свой минус, а знаки эти, множась, громоздят величие героя, имя которого рождается в противоречиях.

Заезжим идальго, от которого пошёл новый корень фамилии Писарро, был Гонсало, ‒ высокомерный господин из знатного рода дона Эрнандо. Это мало помогло Франсиско в жизни материально, не сделало его добрым малым, но выковало, закалило его презрением и недоверием к людям, сохранило на всю жизнь обиду на этот жестокий мир и так рано выучило не верить словам. Если же что-то и приходилось обещать тем, кто зависим от тебя, то изначально (пошло на ум) сознавать ничтожную цену сказанному, словно берёшь задаток, который возвращать и не собирался.

Отец по прозвищу Римлянин был армейским служакой и держал в кулаке воинов терции в Италии. Сына Гонсало не признавал и не переносил даже упоминания о нём, полагая, что мимолетная связь со служанкой, ‒ это не повод считать себя обязанным, чем либо, матери новорожденного: от него ли? И читался негласно упрёк к тем, кто пытался заявить о своём кровном родстве:

«Сколько таких неприкаянных раскидано в городах и селениях, где довелось идальго тешить своё сладострастие, которым он также ничем не обязан».

Как-то Франсиско, прознал о том, что отец прибыл в Испанию и посетил Трухильо, и попытался с ним встретиться. Подросток стоял в долгом ожидании у ворот особняка на вершине горы, укрывшись среди цветущей ореховой рощи, а, дождавшись отца, попытался с ним заговорить.

‒ Ты кто, оборванец? ‒ был ответ, полный презрения.

Франсиско, потрясенный оскорблением, смотрел с такой ненавистью на отца, что тот нервически деланно рассмеялся ему в глаза, а, не выдержав прямого вызывающего взгляда парнишки, грязно выругался и замахнулся на сына, предлагая убраться с дороги немедленно.

Франсиско не стал продолжать диалог, спешно отошел в сторонку, а когда на следующий день отец следовал верхом из поместья, запустил в него умело камнем из пращи, укрывшись на вершине скалы у лесной тропы. Камень угодил в круп лошади и удар был настолько болезненным, что конь помчался с диким ржанием и даже такой опытный наездник, как Гонсало, не смог укротить лошадиный бунт. Инцидент закончился плачевно: конь не удержался на скалистой тропе, споткнулся о валун и упал, придавив и травмировав идальго.

Франсиско злорадствовал, наблюдая, как увели под руки травмированного отца. Об этом паренёк никому не рассказывал, но часто вспоминал, делая вывод, что так следует поступать со всяким, кто к нему не проявляет должного почтения.

«Сила, натиск и обман, только они дают преимущество в схватке, и решают всё, если зародился замысел захвата, овладения и ограбления», ‒ так сложились незамысловатые пазлы жизненной программы будущего завоевателя земель и покорителя народа.

Мама работала не покладая рук, чтобы прокормить себя и сына. Франсиско рано усвоил правила выживания в нищете и когда его руки стали сильными, взгляд на собеседника твёрд, характер окреп, он отправился на службу по призыву губернатора Гаити: требовались провести колонизацию острова силами молодых дерзких головорезов.

Именно здесь в Сан-Доминго и оформился окончательно характер циника и вероломного захватчика чужих смыслов, ценностей и надежд агрессора Франсиско Писарро.

Усвоив азы насилия и основы воинской выучки, молодой дерзкий конкистадор Писарро отправился в Южную Америку, – континент, наполненный сокровищами и доверчивыми, слабо защищенными аборигенами, не познавшими яростной энергии пороха, крепости боевой и защитной стали и преимуществ конного воина. Южная Америка, представлялась особой тучной на источники богатства и влекла авантюристов из Европы огромными возможностями отнимать безнаказанно чужое, сделать её народы покорной служанкой-рабыней. Миссия эта, как новый крестовый поход, освещена была церковью и, вновь насилие и смерть правили миром долгие столетия под католические псалмы преступников в чёрных, как ночь, рясах, с могильными крестами в руках.

КАРГОПОЛЬ

Жгучий ветерок с севера трепал ворот тулупа и обжигал лицо. Возок покачивало на неровностях зимней дороги, а горизонт ровный в перспективе с зубчиками далёкого лесного урочища и обширного заснеженного поля, на котором ещё не растаяли, не проявились русла многочисленных речушек и озерков, заболоченных полян, казался недвижим, как декорация космического размаха. Впечатление множила ранняя пора, при которой солнце опроставшись за ночь еще не вышло, а луна висела полупрозрачным диском, окруженная блеклыми крупными звёздами.

Земля, все урочища необъятного северного края, ещё спали укрытые снегом и льдом после долгой зимы, но признаки пробуждения становились всё отчетливее, всё смелее. Снег, уже более плотный слежалый, не был таким свежим, злым, колючим, как в новогоднюю позёмку. На обрывах земного полотна – оврагах, крутых берегах реки или озера, с южной стороны уже проглядывала земля, словно кто-то укрытый зимним покровом, зевнул спросонья тёмным, полным тайны нутром. Ручьи, пока несмелые, поверх льда, уже набирали силы, разгоняясь к середине дня, пробуя голос, и замирали, едва чурча к вечеру, словно в испуге, когда солнце пряталось за край вершин лесных угодий. Воздух, – оттаял от заморозки, стал гуще, и дышалось таким его настоем с наслаждением, глядя, прикрыв глаза, на набирающее день ото дня яркость, светило. «Скоро, скоро оковы зимние падут», – думалось в такой момент, и уже мечталось о зелени трав, деревьев, запахах нагретой и политой дождями земле, о легких одеждах и теплых вечерах на веранде с чаем и свежесваренным из ягод с куста вареньем, на самом закате уходящего в прошлое дня.

С утра морозило. Александр Баранов прикрыл глаза и в тепле овчины, удобно вытянув ноги, размышлял об оставленных дома хлопотах и событиях последних дней. Думал Баранов о планах, пока не завершенных делах, о встречах по своему купеческому промыслу, намечаемому расширению торговых домов. Вспомнилась, как уходил он нынче ранним утром из отчего дома: пахло свежеиспеченными хлебами и мама, простоволосая, с раннего утра не прибранная, но с рушником и духовитой ковригой, предлагала взять в дорогу хлебца домашнего.

Стало светло на душе от такой заботы. Знал Баранов матушкину сердобольность: каравай взял и долго его держал с утра рядом, завернутый в расшитое полотенце и долго ещё ощущал боком жжение горячей ковриги, ядрёное тепло домашнего очага. Вспомнив теперь маму, глаза её из-под платка, когда вышла на крыльцо проводить сына, Баранов улыбнулся, сунул лицо под шубу, с удовольствием уловил аромат свежеиспеченного мамиными руками хлеба. Не удержался от хлебного приятного духа, отщипнул кусочек от ковриги и взялся жевать теплый еще хлеб с ломкой корочкой. Прожевывая вкуснейший хлеб, Александр вспомнил детство, когда слаще не было отломить украдкой горячую корочку от свежевыпеченного каравая и съесть, таясь. Мама качала головой, грозила пальцем, глядя на «порченный» праздничный каравай, укрытый до поры рушником. Теперь таиться не надо, теперь он взрослый и многое ему доступно, но пришло понимание, что хлеб сей, не только еда, а еще и мамина забота, и защита, надежа от напастей, которых нет числа на пути свершений.

Финансовое состояние купца Баранова позволяло увеличить оборот закупаемого товара у промысловиков и наконец-то выбраться на уровень крупного дела, отстроить добротный двор со складами и лавками в Петрозаводске и подумать о развитии дела и в Петербурге. Об этом заботился Александр Андреевич, и было азартно провернуть задуманное, утереть нос некоторым недоброжелателям своим.

В воздухе – необычайно стылом поутру, густом от тумана, разносился запах конского пота, и едва уловимый дух кожаной сбруи. Привычно тренькал бубенец под дугой лохматого трудяги-мерина, позвякивала упряжь, слышались гулкие удары копыт о плотный снег поверх ледяной дороги. Кони, укрытые попонами, были в инее: гривы, шерсть, ноги и кончики ушей серебрились, пушились, на просвет сияли кристаллами льда. Пофыркивая, лошади размеренно стучали о снежный накат зимней дороги копытами, обутыми накануне в кузне у Шароварова – знатного кузнеца в Каргополе.

Шароваров был колоритен: бородач, крепыш и балагур. Грудь бугрилась натренированными мышцами под ситцем рубахи, мощная шея уверенно держала, казалось, невеликую голову в кудряшках русых волос. Из кузни выходил на морозец в рубахе кузнец и, могло показаться, что лютый холод тушуется, плавится, соприкасаясь с его большим пышущим жаром и здоровьем телом. Снежинки озорно кружились вокруг широких плеч богатыря, садились и исчезали, едва коснувшись, выдав бесчисленные микроны влаги на рубаху, делая её скоро влажной, облегающей могучие покатые плечи, грудь и слегка выпирающий живот. Снежинки опускались и на кудри, и ресницы молодца, и продолжали еще жить несколько мгновений, раскрашивая напоследок и без того живописную фигуру крепыша. Озорно оглядывая очередного клиента, Шароваров обычно шёл поговорить и с лошадью: приобняв за косматую шею, приникал к животному и что-то шептал личное, а похлопав по загривку и погладив конягу, успокаивая, сразу устанавливал с ним доверительные отношения. И только после разговора с животинкой брался смотреть ноги, избитые о дорогу копыта северного трудяги. Оценив состояние копыт, как плачевное, тут же, качал головой и начинал выговаривать мужику о том, что скотина тут не лошадь, а её нерадивый хозяин, ибо негоже так вот лошадку гонять без ограничений по ледяной или каменистой дороге без обувки доброй. Мужики не обижались, – привыкли, лыбились смиренно, глуповато и почитали за честь получить нагоняй от кузнеца. Уважали, ценили, и что таиться, − побаивались суда мастера, что мог и телегу починить и ведро залатать, самовар отладить и так сковать цветок – лютик дивный, что не отличишь от живого, особливо, когда с пылу-жару горел огнём железный бутон.

По этому поводу шутили:

− 

Иваныч, а блоху подковать сможешь?

− 

Блоху не возьмусь, а вот козу запросто, − смеялся, балагуря Шароваров, и сам, развеселившись, склонялся телом в смехе и хлопал огромными натруженными ладонями по коленкам, словно пытался взлететь.

А вскоре пропал козёл у Касьянихи. Та всё обошла – и овраги, и заросли вдоль реки, и перелески – нет живности. Решила было: задрали скотинку то ли псы, вечно голодные, то ли какие пришлые, − народец безбожный, что шлындает в округе, без стыда и совести, без веры в душе.

Но ошиблась: вернулся козлик и так игриво «цоки-цок» выдал коваными копытцами по двору, устланному тёсом, словно солдат на плацу. Пригляделась, а у козла подковы миниатюрные новенькие на все четыре ноги.

Шароваров потом рассказывал:

− Чу, ‒ слышу, кто-то у кузни шастает, топочет и скребёт чего-то. Выглянул – козлина с бородой жуёт мою рубаху, что давеча повесил сушиться. Жуёт, мордой дёргает, корчит. Я взялся у него забирать – добрая такая косоворотка, а тот ни в какую, − жуёт, глазища пучит и что-то речéт, как будто недовольный. Я рубаху вырвал, − порвал всю поперёк, так он головёнку свою опустил и ну, на меня с рогами, и давай долбить. Поймал тогда я чёрта за рога, а он ни в какую, – никак не угомонится: пришлось опрокинуть, уронить и стреножить мерзавца. А потом подумал, глядучи на повязанного паршивца, и решил подковать ради забавы и в отместку за испорченную рубаху.

Баранов усмехнулся, вспомнив тот курьёз, и как Касьяниха костерила поначалу Шароварова, а потом гордая ходила, что только у неё есть подкованный козёл, − единственный на весь Каргополь. А разошедшись, порой, хвасталась:

− А может и на всю Рассею один такой! − и пучила глаза, словно подковали не козла, а саму Касьяниху.

Баранов вспомнил свой приезд в кузню накануне поездки и, припоминая разговор с Шароваровым, улыбнулся, – все ж таки заметный и занятный он мужик и бабы его сильно любят.

Сказывали, что молодайки, которые только в бабью пору начинали входить, мечтали попасть в крепкие объятия кузнеца, − такой от него мужицкий здоровый дух исходил. И на Купалу рядились, свеколкой щеки красили, подкатывали без стеснений, упаковав объемные свои телеса в тесные кофтейки, в коих груди не умещались и норовили, порвав «оковы» ринуться на свет божий. А кузнец, и вовсе не против был потискать бабье племя: помять-растревожить добротные мягкости бабьи. И порой уже в темноте можно было видеть очередную молодуху, раскрасневшуюся и толком не прибранную, на дороге от кузни в пригород.

Устроившись уютно в санках, вспомнил Баранов рассказ своего ездового Демьяна:

− Еду как-то ввечеру, а навстречу деваха бежит, чуть ли не босая, рубаха до пупа разорвана. Бежит, рыдает, трясет грудями, раскраснелась, испуганная. Видать под кузнеца угодила – бежала от кузни. Они все бегают к нему и думают − забава, а тот видать и подмял дуреху, словно молотом по наковальне отработал с добром. А та, с перепугу, с непривычки взялась от него убегать. И смех, и дело грешное, но людское!

Обоз купца Александра Баранова шёл в направлении Петрозаводска с мороженной рыбой и остатками пушнины. Грядущая весна не располагала к торговле мягкой рухлядью, а вот рыбу брали охотно: хороша, сытна северная рыбка – сиг, лосось да нельма, а ещё щука в достатке да корюшка на любителя в довесок.

Озеро Лача раскинулось вширь и глубину, и дорога по верному зимнику была скорая. Шла, петляла натоптанная твердь ледяная через озеро по крепкому льду и вела обозы северян-промысловиков с побережья и глубинки в места, обжитые с рынками по выходным дням да праздникам. Весной же быстро ехать, не выходило: часто лёд ветшал и лопался, и вода растекалась и накрывала полотно дороги. Тогда могли быть серьёзные задержки да маята. Поэтому ехали, уже осторожно вглядываясь вдаль и ожидая сложностей на дороге: где лёд просел, и вода выступила, а где трещина открылась и ширилась.

Когда уже подходили к противоположному берегу, навстречу показался встречный обоз из трех санок, а поравнявшись с головными санями, пробираясь осторожно по рыхлому снегу обочины дороги, распознал Баранов в мужике, что сидел в полудреме за кучером самого Мишку Маркова − своего давнего недруга. Мишка дремал, уронив голову, но кучер, как углядел санки и Баранова в них, позвал хозяина и саданул его локтем, а сам взялся пялиться на проезжавшие мимо сани. Марков, разбуженный кучером, встрепенулся, выпростал из тулупа голову, словно тетерев во время гона, стал ею вертеть, вытянув шею, а разглядев своего соперника, долгим взглядом вперился в него, смотрел долго вслед так, что почувствовал адов огонь этого взгляда Баранов, казалось и под тулупом. Тут же загорелись щеки и запылали уши и захотелось настучать кулаком по этой настырной и неприятной роже своего извечного недруга.

− «Вот ведь, леший, не ждал, не ведал, что встречу Мишку, − дурная примета!» − подумал Баранов, понимая, что приметил его Марков и теперь тоже сидит и чертыхается.

Так вот непросто сложились отношения у молодых каргопольских купцов, что вечно они были в противостоянии. Началось всё с детства ещё: росли на соседних улицах мальчишками и в затеях пацанских частенько сталкивались. Если в лапту играть, то только в разных командах, в казаки-разбойники то и вовсе не только в противниках были, но в игре всё норовили друг дружку зашибить покрепче, по голове огреть да в коленку садануть.

А когда повзрослее стали, голоса загрубели, начали женихаться, тут и вовсе пошла вражда, дело и до драк доходило. Если на масленицу сходились на площади парни в схватке при взятии снежного города, − то непременно Мишка и Сашка были в разных командах и сходились в кучу и рубку не шутя. Каждый норовил подстеречь противника и как следует его приложить, извалять в снегу, влепить затрещину и напихать снегу за пазуху, а то и так «приголубить», чтобы запомнил надолго и был обсмеян зеваками. А уж если кто одолевал в генеральной битве, то настроения было на всю масличную неделю – ходил гордый с заломленной на затылок шапкой и победно в глаза сопернику ухмылялся при встрече.

На масленицу как-то припозднился Баранов и когда явился, то увидел, что Мишка уже отметился: добыл приз с крестовины столба – яловые сапоги отличного пошива. Мишка ликовал, а когда завидел Баранова, взялся громко хвастаться. Что тут скажешь, – умел Мишка ловко лазать по гладкому столбу, прилипал, словно клееный. Баранов не стерпел, скинул тёплый зипун, рубаху, сапоги и полез, зло про себя чертыхаясь. Когда уже почти добрался в горячке до крестовины, увидел, как Мишка кинулся за ним вдогонку под крики зрителей и скоро уже догнал, ухватил за штаны и потянул вниз. Баранов вцепился в столб, сплетя ноги, и потянулся к мешку с призом, но Марков дёрнул за штаны и те не сдюжили, порвались. Внизу народ заходился от смеха. Особо девчата, с усмешкой поглядывали, посмеиваясь в платочки. Баранов изловчился и, оценив всю вероломность Мишки, как недопустимую, пихнул его второй ногой в голову, и так едва держась за столб, они свалились вместе под хохот собравшегося плотной толпой народа. Баранов вскочил и хотел уже врезать Мишке, как, по заведённому обычаю, обоих добытчиков потащили мужики в сугроб и изваляли под развесёлые крики толпы, утихомирив забияк. Долго ещё носил обиду Баранов после той стычки с Мишкой, но скоро забылось и это.

Так вот вышло, что запали оба парня на Матрёну, дочку купца местного Поликарпа Урываева. Красива была Матрёна, да несколько ветрена. Настолько ветрена, что кружила голову обоим парням, давая надежду каждому, что сшибались порой за деревней, хватались за грудки, рвали рубахи, в ярости решая, кто более достоин быть рядом с ней на гулянии. А Матрёна всё посмеивалась, наблюдая нешуточное молодецкое состязание, и не давала ни одному, ни другому предпочтения. Гордилась девка таким вот противостоянием первых женихов городка. Так тянулось пару годков и стало даже привычным соперничество, но взрослели молодцы, и набирала крепости вражда, набирала зрелости и молодуха.

На Ивана-Купалу, славянский Солнцекрес пришлось Александру задержаться на рыбном промысле на побережье, а когда вернулся в город, то сразу дружок его, Ванька Неустроев, доложил, примчавшись во двор к Барановым запыхавшись, что спуталась окончательно Матрёна с Мишкой.

− Чё мелешь, дружок ты мой, душевный! – сгреб Ванькá, и встряхнул Баранов, так, что у того голова дернулась, как у куклы.

− Многие видели, вот крест, как на праздник обжимались да голубились, − забожился дружок, начертав рукой крест, и тут же зарёкся впредь таскать неугодные вести Сашке Баранову.

А потом вместе уже потешались над Мишкой Марковым, которого застал и прижал прямо на улице отец Матрёны.

Прознал, видать батя о шалостях дочкиных и отхлестал Мишку вожжами так, что тот долго со своего двора не показывался, − ждал, чтобы следы от вожжей сошли с лица.

Но выходило так, что поздно батя Матренин спохватился: понесла гулёна-дочка после шумливых гуляний, и пришлось срочно по осени гулять свадьбу. Не очень весёлыми выглядели на гулянье молодые – Матрёна припухшая ликом, всё слезы норовила лить, а Мишка сидел, словно на кол угодил и только косился на отца Матрёнина и, как заведённая кукла, кивал часто и испугано. Тесть и вовсе сидел сумрачный, а оно и понятно, от чего: истый купец Урываев желал отдать дочь за кандидата на роль зятя равного по капитальцу. Задумка эта была в приоритете, дабы сложить мощь купеческую, взяться и сообща вершить большие дела, помножив возможности. А на поверку приходилось с нуждой отдавать дочь за проныру без роду, племени и голому, как горбыль на крыше.

− Гол, яки тесаный кол, − сокрушался, выпив горькой Урываев, уронив косматую голову, но вскоре смирился, как разбарабанило Матрёну и покуда не родила дочка купцу внученьку по весне.