Странные истории

- В чем дело, старик? Ты в порядке?

- А что? - Тэтчер восстановил самообладание и попытался изобразить подобие улыбки.

- О... о, да, вполне! - Но он нажал на кнопку, подающую сигнал к остановке автобуса, и поднялся, как показалось Марстону, несколько резко. - Я в порядке, спасибо. Но я только что вспомнил о маленьком поручении. Мне нужно повидаться с одним парнем. Вон там.

И он указал на магазин, перед которым теперь стоял сам Марстон.

- Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? Может быть, мне стоит пойти с тобой? - Настаивал Марстон.

- Не волнуйся за меня. Со мной все будет в порядке. Этот парень - мой старый друг. - Тэтчер вышел из автобуса и бросил через плечо. - Увидимся позже, Марстон. Следи за «Песнями»!...

Но, как с сожалением подумал Марстон, он ошибся. По обоим пунктам. Больше они никогда не встречались. Новая книга так и не появилась. Бедняга Тэтчер был не так здоров, как он надеялся. Это было из-за его сердца. На следующий день Марстон прочитал его имя в колонке некрологов.

Это было всего год назад. С тех пор Марстон часто думал о маленьком книжном магазинчике. Он вызывал у него какое-то жутковатое восхищение, ассоциацию идей, которую Марстон не мог объяснить даже самому себе. В этом маленьком магазинчике и скрылся Тэтчер. Марстон больше никогда его не видел. Это сделало книжный магазин своего рода символом. Глупо, конечно. Но прошлой зимой, когда Марстон заболел гриппом и часами метался в бреду, это стало для него почти навязчивой идеей. Им овладело непреодолимое желание подняться и навестить его у постели больного. Странное желание, но такое сильное, что, когда он, наконец, поправился, он специально отправился в маленький магазинчик, но выбрал неудачное время. Магазин был закрыт. Дверь была заперта на задвижку и засов, а шторы плотно задернуты.

Однако сейчас он не был закрыт. Шторы были подняты, а дверь приглашающе приоткрыта примерно на дюйм. И хотя лавка была маленькой, в ее затхлых недрах царила прохлада. Солнечные лучи падали на лицо Марстона и с ощутимой силой давили ему на плечи. У него болела голова и его подташнивало. Он открыл дверь и вошел.

Переход от яркого солнечного света к затененной темноте был резким. Сначала он ничего не мог разглядеть. Где-то в глубине магазина тихо зазвенел колокольчик, и казалось, древняя тишина окутала веселый металлический звук, поглощая и успокаивая его.

Марстон, спотыкаясь, шагнул вперед и налетел на стол. От неожиданности с его губ сорвалось тихое «О!», и он вцепился в стол, ожидая, пока пройдет минутная слепота. Из темноты перед ним раздался тихий, сочувственный голос.

- Вы не ушиблись, друг мой?

- Здесь темно, - пожаловался Марстон.

- Темно? - На мгновение воцарилось молчание... - Да, темно. Полагаю, так оно и есть.Минуточку...

Теперь Марстон мог видеть более отчетливо. Он стоял в центре небольшой комнаты с низкими потолками, по обеим сторонам которой были уставлены книжные полки. Стол перед ним также был завален книгами в переплетах. Некоторые из них были старыми и выцветшими, другие, как он с удивлением заметил, были совершенно новыми.

За столом находился крошечный письменный стол, а за ним сидел тихий человек, невозмутимо что-то царапавший старым гусиным пером в раскрытой перед ним бухгалтерской книге. В тусклом свете Марстон не мог ясно разглядеть лицо хозяина, но он увидел согнутые плечи и седые волосы, сияющие во мраке, как нимб. Он почувствовал, что в чертах старика было что-то смутно знакомое, нечто мучительно близкое его памяти и это ускользнуло, как только он попытался ухватить его. Хозяин поднял голову.

- У вас есть что-то особенное, мой друг?

- Просто смотрю, - сказал Марстон.

Как и все книголюбы, он терпеть не мог пиара в управлении книжным магазином, и предпочитал в свободное время и по собственной прихоти искать то, что могло бы представлять для него литературный интерес.

Старик кивнул.

- В спешке нет необходимости, - сказал он и вернулся к своим бесконечным каракулям. Гусиное перо заскрипело сухо и неприятно. Марстон повернулся к полкам.

Ему не сразу пришло в голову, что в книгах, которые он просматривал, было что-то необычное. Это осознание пришло к нему постепенно, поэтому это было медленное, растущее удивление, а не какое-то глубокое, острое чувство шока. Существует так много книг, так много авторов. Их имена – это целый легион, и их легко забыть. Взгляд Марстона пробежал, наверное, по целому ряду, прежде чем он понял, что увидел нечто странное и загадочное, то, что не совсем соответствовало действительности.

Он оглянулся вдоль ряда. Владелец, по-видимому, не предпринял никаких усилий, чтобы разделить свои запасы по тематике. Поэзия, пьесы и романы, эссе и тексты соседствовали в беспорядочной разнородности. Новые имена и старые... старые мысли и новшества. Затем он увидел тонкую книгу, потемневшую от времени с названием «Агамемнон». И автора - Уильям Шекспир!

«Агамемнон» Шекспира? Марстон не знал такого названия. Горячая искра, всегда таившаяся в сердце книголюба, внезапно вспыхнула ярким пламенем. Одно из двух: он наткнулся либо на самое удивительное открытие века, либо на величайшую мистификацию, когда-либо совершавшуюся во имя искусства. С учащенным от волнения пульсом Марстон потянулся за книгой.

Затем его рука остановилась, потому что теперь, обострив чувства от своего открытия, он увидел еще другие названия, - книги, столь же неизвестные и столь же удивительные. «Капитан сом» Марка Твена, «Лепрекон» Донна Бирна, «Прикосновение глины» Джона Голсуорси и «Темные пустоши» Шарлотты Бронте.

Его взгляд быстро скользнул к другой полке. Он с изумлением увидел «Кристофера Крампа» Чарльза Диккенса, «Горгулью» и «Глаз» Эдгара Аллена По, «Полковник Каупервейт» Теккерея и «Личную книгу Шерлока Холмса» сэра Артура Конан Дойля. Он не слышал шагов, но теперь понял, что рядом с ним стоит владелец маленького магазинчика. В голосе старика слышалось тихое удовольствие.

- Вам пришлись по вкусу мои книги, юный друг?

Марстон мог только махнуть рукой в сторону полок. Его речь была запинающейся, сбивчивой.

- Но... эти! Я не понимаю!

- Вы Роберт Марстон, не так ли? Ваша сфера деятельности - фантазия. Вам следует ценить этих людей.

Марстон беспомощно проследил взглядом за жестом хозяина. Он воспринимал хорошо известные ему имена как свои собственные, но названия, о которых раньше и не мечтал: «Троглодиты» Жюля Верна, «Что за невидимое присутствие» Чарльза Форта, «Хануман. Первый Бог» Игнациуса-Доннелли, «Покорение космоса» Вейнбаума и объемистую «Полную историю демонологии» Лавкрафта. А под ними - том поменьше, тонкий, яркий с незапятнанной обложкой. Его название - «Песни нового века», а автор - Дэвид Тэтчер.

И тут Марстон внезапно все понял. Его охватило мрачное предчувствие, и он сказал хозяину дома странно усталым голосом:

- Я полагаю, тогда это... оно тоже здесь?

И старик серьезно кивнул.

- «Подчиненные»? Да, сын мой, это тоже здесь.

Там был только один экземпляр, свежий и сияющий новизной, как будто его только что доставили из издательства. Суперобложка получилась смелой и красивой. Даже в этот тяжелый час сердце Марстона испытало прилив гордости за свою книгу. Он потянулся за ней, но заколебался. И, обращаясь к пожилому хозяину, спросил:

- Можно?

- Это ваша книга, - сказал старик.

И Марстон снял ее с полки… Он обнаружил, что в первые главы были внесены некоторые изменения. Но это были незначительные правки. В основном, эти сцены были такими, какими он их и написал. Дрожащими руками он переворачивал чистые белые страницы. Его глаза жадно искали слова, которые до сих пор не были напечатаны, читал мысли, которые до сих пор существовали только в его голове. И хотя он читал быстро, с неистовой, светлой радостью понял, что он не ошибся, назвав это своим лучшим произведением.

В этой книге не было заурядности, никаких запинок, никакой путаницы идей. Каждое предложение было безупречным. Ни одно слово, мысль или фраза не сияли бы такой ослепительной чистотой. Это была книга, которую Марстон всегда хотел написать, и книга, которая, как он всегда знал, таилась где-то глубоко внутри него. Это было триумфальное воплощение его писательских способностей. И Марстон, который разбирался в книгах, знал, что эта книга великолепна и что в ней, в конце концов, его мастерство проявилось в полной мере!

Он закрыл книгу, и ее закрытие было тихим и пугающим звуком в затхлой тишине магазина. Он уставился на хозяина дома, понимая теперь, что это лицо и фигура были ему знакомы. Его охватил холод и внезапный страх, и он громко сказал:

- Но нет! Не сейчас! Не раньше, чем все закончится...

Старик тихо сказал:

- Вы, конечно, понимаете, что это не может быть закончено так, Марстон? На этой стороне никогда ничего не бывает совершенным. Только в этом книжном магазине представлены истории и песни, высокие, милые и правдивые, какими их представляли себе авторы. Там «Подчиненные» были бы всего лишь еще одной книгой — переплетенным в тряпку, искалеченным символом мечты, которая умерла, так и не родившись. Мысли, возвышенные, как звезды, теряются в словах, слишком слабых, чтобы их вынести. Истории, законченные там, никогда не бывают по-настоящему великими. Им всегда не хватает тех крыльев, на которых их рисовали авторы.

Только в библиотеке история может достичь высот, задуманных ее создателем. Здесь - эпопея, которую когда-либо собирался написать Гомер, пьеса, задуманная Марлоу, но не воплощенная в слова, последний и величайший роман Голсуорси, десять тысяч сказок, ненаписанных тысячью мечтателями. Здесь «Подчиненные» могут занять достойное место в нетленной библиотеке того, что могло бы быть. Это окончательная цена за совершенство. И она невелика.

Его голос растаял в тишине, как последний слабый шепот лунного прилива. И Марстону показалось, что до его ушей донесся какой-то новый звук. Как будто голоса доносились до него откуда-то совсем неподалеку, с дружеским приветствием к нему, приглашавшие прийти и присоединиться к ним. Он услышал — или ему показалось, что это был голос Тэтчера.

- Из-за чего весь сыр-бор, старина? Душа моя, но ты делаешь проблему из простого почтового сообщения...

Теперь старик протянул руку Марстону.

- Вы готовы, мой друг? - спросил он.

В его руке была книга, а потом она, вдруг, попала в голову Марстона, мелькнула столь дерзкая мысль, что его охватила лихорадка. Еще не поздно! И не поздно будет, пока эта древняя рука не встретится с его собственной. Если бы он только мог выйти на улицу с этой книгой в руках. Возможно, «Подчиненные» еще могли бы предстать перед миром во всем его мечтаемом совершенстве!

Быстрое решение побудило его к действию. С внезапным криком он вырвался из протянутой руки старика, развернулся и, спотыкаясь, направился к двери. Потертая ручка выскользнула из-под его ладони, а дверь не поддалась, и в паническом отчаянии он, тяжело дыша, потянул ее на себя. Тихие голоса за его спиной переросли в отчаянный вопль. Чей-то вздох прошептал ему на ухо: «Выхода нет, сын мой. Задержись...»

Затем дверь распахнулась, и солнечный свет, резкий, горячий и тяжелый, как удар чудовищного кулака, ударил ему в глаза ослепительным золотом. Сжимая в руках драгоценный том, он громко воскликнул о своем триумфе и, шатаясь, выбежал на улицу, не обращая внимания ни на что.

Он не услышал ни голосов, возвысившихся в быстром предостережении, ни испуганного вскрика, ни звука сирены, ни визга тормозов. Он слышал только оглушительный грохот мира, погружающегося в небытие... Затем снова воцарился мягкий покой и упрекающий голос древнего. «Ты просто медлишь, сын мой. Теперь ты готов?» И холодная рука коснулась его собственной...

- Я не мог удержаться, чтобы не ударить его! - сказал водитель грузовика. - Клянусь Богом, я ничего не мог сделать! Этот парень видел это — он вам расскажет. Он выскочил прямо передо мной, крича, как сумасшедший или что-то в этом роде. Я пытался остановиться, но...

- Ладно, - сказал здоровяк в синем. - Это не твоя вина. Кто-нибудь еще видел, как это произошло? Кстати, откуда он взялся?

Свидетель, с побелевшими губами, отвел полные ужаса глаза от фигуры на асфальте. Он указал трясущимся пальцем.

- Вон там, офицер. На том пустыре через дорогу. Я видел, как он бродил там, бормоча что-то себе под нос. Должно быть, с ним случился солнечный удар, судя по тому, как он себя вел. Этот участок пустовал много лет. Зачем он туда пошел?

- Я запишу ваше имя, - сказал полицейский. - Кто-нибудь знает его? Давайте посмотрим на книгу, которую он держал в руках. Может быть, там написано его имя.

Кто-то протянул ему книгу. Он бегло пролистал том, сдвинул кепку на затылок и почесал лоб.

- Это самая странная книга, которую я когда-либо видел! Смотри! Напечатаны только первые три главы... а в остальном ничего, кроме чистых страниц!

Забери мой барабан в Англию

Легенда о Барабане, о долгом ако, который превосходит акайо — аод служит акайо —сегодняшним часом ио даокера.

Томпсона подкосило не отступление, хотя это и было плохо, а то, что он оставил тяжелое вооружение, - вот что особенно сжимало ему сердце. Даже подбитые гранатами танки, поврежденные пушки, снятые кессоны и грузовики были ценной добычей для изголодавшихся по стали негодяев. Они переплавляли то оружие, которое не могли починить, переделывали его и даже использовали английское оружие для войны с английским народом.

Но это было неизбежно, как и это упорное отступление. Крах бельгийского левого крыла поставил перед попавшим в окружение горькие альтернативы, бегство или капитуляция. Но они уже были сыты по горло второй внезапной, сокрушительной капитуляцией Леопольда.

Высоко над ним взвизгивали и выли снаряды, невидимые за медленно опускающейся пеленой серого тумана и еще более черной дымкой от сотен потухших пожаров, которые теперь, словно жадные багровые когти, сжимались вокруг Дюнкерка. Над головой рев самолетных моторов сливался в оглушительную какафонию с треском и стрекотанием пулеметов. Из укрытий на огневых позициях вокруг него вразнобой стрекотали помповики. Нигде не было ни минуты тишины или отдыха для ушей, повсюду звучал тошнотворно острый нескончаемый поток военных звуков.

Томпсон уже не знал, как долго его мир был таким. Дни… недели…, - он не мог вспомнить. Казалось, он не спал уже несколько столетий. Он давно не брился и не мылся. С начала сражения у него не было нормальной еды, он уже давно съел последний запас продовольствия. Но одна линия снабжения была исправна. Несмотря ни на что, неиссякаемый поток боеприпасов пробивался сзади, чтобы накормить горячие, изголодавшиеся орудия. Томпсон подумал, что Фриц расплачивается человеческими монетами сурово, за каждый дюйм местности, неохотно предоставленной британцами. Он собственными глазами видел, какой хаос творили быстрые, крошечные передовые танки, когда артиллерия союзников видела, как разгромленные штурмовые отряды закрепляют новые завоевания за серо-зелеными брустверами, из которых все еще текла кровь. И все же они продолжали наступать.

И вот посыльный останавливает свой велосипед возле колючего гнезда, которое было постом Томпсона, машет руками, жестикулирует, выкрикивает слова, почти неразличимые для оглушенных шумом ушей. Слово «пляж» было отчетливо слышно, и это делало весь посыл вполне понятным. Это означало, что Томпсон теперь покинул ряды тех немногих, кто под прикрытием непрекращающегося заградительного огня морских орудий поддерживал оборону арьергарда своих отступающих товарищей, и сам стал одним из тех, кто бежал. Другие люди вокруг него поднимались из стратегических укрытий, из дверных проемов, грубых баррикад и других подобных укрытий, и таким образом наружу медленно просачивался поток усталых солдат.

Томпсон испытывал смутное удивление, что этот беспорядочный батальон все еще поддерживает порядок в своем вынужденном отступлении. Он испытал удивление и растущую гордость. В этой роте было с десяток солдат подразделения, во многих из которых не было командиров, но при этом не было ни замешательства, ни паники. Синие, серые и хаки мундиры образовали единую организованную колонну, возглавляемую офицерами, которые отдавали команды на разных языках.

Они больше не были британцами или французами, бельгийцами, голландцами или норвежцами. Они были солдатами союзников, сражавшихся за общее дело. Томпсон нашел себе место в колонне.

Небо над головой гудело от гула невидимых моторов. Грохот пушек с ближайшего берега был похож на грохот огромных волн. Не все защитники пали духом. Для прикрытия этого последнего отступления остался небольшой отряд: они оставались на своих постах, прекрасно понимая, что за этим последует. Один из них поймал на себе взгляд Томпсона, раздвинул в усмешке заросшие щетиной губы и сделал жест сжатым кулаком с поднятым вверх большим пальцем. Томпсон ответил на этот жест тем же - «Большой палец вверх!»

Затем последовала команда, и разношерстная колонна пришла в движение…

Люди, находившиеся на передовой линии обороны, не питали слепых надежд относительно их предназначения. До них дошли слухи о чуде, которое произошло на пляже Дюнкерка. И Томпсону это казалось невероятным, пока он не увидел это собственными глазами. Город Дюнкерк представлял собой дымящиеся руины. Томпсон не нашел в этом разрушенном снарядами городе ничего, что напоминало бы о городе, который он однажды посетил в счастливые дни перед Варшавой. Розендаль был пригородом, населенным призраками, которые выглядывали из-за закрытых ставнями окон, призраками женщин, детей и стариков, которых разбудил сухой топот марширующих ног.

Широкие, хорошо заасфальтированные улицы были испещрены воронками в местах падения бомб и усеяны грудами обломков в тех местах попадания снарядов. Неконтролируемые пожары уничтожили целые ряды домов. На площади Жан-Барта стояла статуя Давида д'Анжер, яростно и вызывающе смотревшая на царивший там хаос. Колокольня Сент-Элуа была разрушена, а один бесценный карниз часовни Нотр-Дам де ла Дюн, пораженные бомбами, расступились, обнажив священное место - необычайно целомудренное и тихое в разгар кровавой битвы.

Но не эти зрелища вдохновили Томпсона на новую жизнь. Это была война, - обычные, расточительные военные потери. Он впервые увидел море, и в его горле зародился отголосок ропота, который прокатился по колонне марширующих людей.

Море — и флот!

Всего несколько месяцев назад это была прекрасная гавань с доками и причалами, у которых могли швартоваться большие корабли. Теперь она испытала на себе мощь воздушной армады нацистов. Ее доки стали полосами искореженной древесины, причалами длиной в несколько миль, сломанные и изогнутые, словно сжатые в гигантском кулаке. Канал гавани ощетинился обломками затонувших судов. Ни одно из самых проворных торговых судов не смогло бы преодолеть это неестественное скопление, чтобы взять на борт груз.

И все же эвакуация состоялась!

С севера, с юга и востока, из Сен-Поль-сюр-Мер и пылающего Мало-Эльсбана, с берегов канала и низких холмов, прибывали отступающие колонны. Не в замешательстве и не в беспорядке, а в плавном, завершенном отступлении. Их линии сходились на открытом пляже. Там, укрытая на севере пологими дюнами колонна вышла в ожидающее море. Они выстроились в гигантскую букву «S», извивающуюся на мелководье, туда, где в серой дали их ждала целая плеяда судов.

К северу и югу, насколько хватало глаз, двумя непреклонными рядами стояли военные корабли флота. Мрачные, изможденные морские бульдоги, теперь сросшиеся носом с кормой, и на каждом боевом корабле орудия были установлены так, что образовывали коридор между рядами. В небо взметнулись пушки. Их непрерывный обстрел образовал арку прицельного перекрестного огня, мимо которой не смогла бы пролететь даже чайка. И по созданному таким образом широкому безопасному пути спасательные суда неустанно курсировали взад и вперед, в каждом рейсе подбирая очередную горсть человеческих останков, которые плавали по серому морю.

Рядом с Томпсоном кто-то пробормотал, и это был молодой Оуэнс, который, по крайней мере, так слышал Томпсон, был своего рода поэтом. Возможно, он был чем-то вроде второго Брука, хотя сейчас он выглядел совсем не так, как раньше, из-за недельной щетины и грязной повязки на голове: «И они сказали, что дух Нельсона мертв, - сказал Оуэнс. – Дух Нельсона и Дрейка…»

Времени на ответ не было, потому что приказ все еще поступал. Песок скрипел под его ботинками, а вода была ледяной сначала у его лодыжек, затем вокруг икр и вокруг бедер.

Когда его тело настолько онемело, что совсем забыло о холоде, и он уже не мог вспомнить, почему и как он оказался здесь, или в каком-либо другом мире, кроме этой водной могилы высотой по грудь, в которую он бесконечно погружался, глаза Томпсона дали ему внезапное, поразительное пробуждение, - он добрался до верхушки пугающей колонны!

Каким-то образом, мало-помалу, люди в очереди перед ним растворились в пчелином рое яхт, шлюпок, яликов, снующих взад и вперед под завесой выстрелов. Скоро настанет и его черед!

Осознание этого стало шоком, побудившим Томпсона к первому обдуманному действию за несколько часов. Он повернулся и посмотрел вернувшись взглядом в падающий город, он увидел, что густой, черный, маслянистый дым теперь стоял сплошной стеной вокруг Дюнкерка, и что все сужающаяся полоса пламени сжималась вокруг города, закручиваясь алыми спиралями в сгущающихся сумерках.

Море, которое раньше было свинцово-серым, теперь приобрело тусклый угольно-фиолетовый оттенок, а черное ночное небо тяжело нависало над затянувшейся линией дневного света на горизонте.

Кашляющие морские орудия выплюнули залпы оранжевого пламени, черные громады кораблей внезапно вырисовались в кратком свете, и их мгновенно поглотила темнота. Пошел дождь, его свежесть была теплой и сладкой на соленых, холодных до синевы губах Томпсона. Последняя тонкая полоска света погасла, и наступила беззвездная ночь.

Впервые его охватило что-то вроде паники: потерянный, холодный, одинокий ужас. Приглушенные вспышки озарили воду перед ним, позади него кто-то тихо застонал, и один раз рядом послышался приглушенный плеск весел, но его напряженные глаза ничего не увидели. Он громко закричал, и его голос показался ему странным и резким: «Сюда!». Затем чья-то рука схватила его за плечо, и знакомый голос произнес:

- Томпсон? Это ты, старина? - Это был Оуэнс. Его близость и голос успокоили Томпсона. Это было так странно, и глупо и храбро одновременно, и, в то же время, так по-Британски. Судя по эмоциям, они могли бы встретиться на Пикадилли, а не по грудь в воде там, где впадина Дюнкерка впадает в бурный пролив Ла-Манш.