В моём сердце ты...

Лена родилась недоношенной, с целым букетом болячек. Что-то потом сгладилось, прошло само, что-то долго лечили. Но главная беда - это сильно-выраженное врождённое косоглазие.

Нужна была операция, нужны были деньги.

Бабушка, конечно, копила, но сильно ли накопишь с мизерной пенсии. В конце концов операцию оплатила мать - дела у её мужа пошли в гору, вот она и расщедрилась.

Однако к тому времени двенадцатилетняя Лена Кострова уже вдоволь нахлебалась от соседских детей и одноклассников. Как её только не дразнили! И снайпером, и соколиным глазом, и уродиной, и просто косой - и это ещё самое безобидное.

В походе с классом (куда она и идти-то не хотела, да учительница настояла), мальчишка, в которого Лена была тайно влюблена, пел под гитару песню Боярского «Рыжий конь». Пел хорошо, не фальшивил, но как только дошёл до строчки «... в лицо мне дышит рыжий конь, косит лиловым глазом», взглянул на неё и прыснул. А следом - и весь класс. Хохотали до слёз, до икоты, а ей хотелось сквозь землю провалиться.

Подобные моменты повторялись нередко. Не смеялся над ней только ленивый. Никому она не нравилась, никто с ней не дружил и даже не общался.

«Привет, косая!» - это разве общение?

Раньше это больно ранило, так, что жить порой не хотелось. Раньше она мечтала дружить с девочками, гулять с мальчиками. Раньше она была наивной дурой...

В начальных классах, желая понравиться, Лена приносила конфеты и печенье, что пекла бабушка. Угощение одноклассники сметали влёт, жадно выхватывая друг у друга, а потом орали: «Ты чего, косая, так мало принесла?».

Если кто просил списать - Лена тоже не отказывала, надеялась, что если она поможет, то и её потом обижать не станут. Сколько надеялась - столько и разочаровывалась.

И не их ведь она ненавидела, а себя. Такую неинтересную, такую некрасивую.

На долгожданную операцию шла со страхом. Не боли боялась вовсе, она опасалась - вдруг не получится? Вдруг всё зря? Это же последняя надежда. Если и она не сбудется, как потом жить? Зачем потом жить? Чтобы до самой старости мучиться?

Операция прошла успешно. И глаз восстановился даже быстрее, чем прогнозировали, хотя целую четверть всё же пришлось пропустить. А когда Лена наконец явилась в школу, полная надежды, что всё изменится - теперь-то ведь она нормальная, теперь-то она как все и даже посимпатичнее некоторых, - первое, что услышала от одноклассников: «О! Косая! Ты где потерялась?».

До самого выпускного так она и осталась для всех «косой», отщепенкой, с кем общаться - зазорно, разве только в насмешку.

До девятого класса Лена отчаянно страдала: нередко прибегала домой после уроков в слезах, выкрикивая: «Не хочу никого видеть!», а сама втайне мечтала, чтобы её признали, чтобы болтали с ней о всяких пустяках на переменах, приглашали на дни рождения, звали гулять. Чтобы было всё как у всех. А потом, после случая на физкультуре - как отрезало.

Тогда одноклассники заперли её в тёмной, без единого окна комнатушке, где хранились маты, мячи и прочий спортивный инвентарь. Заперли и убежали. Она кричала, пинала дверь, выла от страха и отчаяния, но физкультура в тот день была в их классе последним уроком, и выпустила её лишь спустя три часа техничка, которая пришла мыть спортзал. За эти часы в кромешной темноте она едва не тронулась рассудком, не подозревая прежде, что можно так дико, неконтролируемо бояться темноты и замкнутого пространства.

Зато потом, хоть и с трудом, но оправившись от пережитого ужаса, Лена с удивлением поняла, что её больше не трогают чужие издёвки, что своих одноклассников она ничуть не страшится и совершенно не жаждет их признания. Даже странно стало, почему раньше так хотелось завести дружбу с этими глупыми, озлобленными, хвастливыми малолетками.

Она замкнулась и будто окостенела, покрылась крепчайшим хитином, сквозь который ни насмешкам, ни оскорблениям не пробиться.

На одноклассников взирала равнодушно, а уж если кто особенно допекал - «выпускала коготки». Била в ответ. Била словом, но по самому больному. Ведь у каждого есть уязвимые места, а когда ты постоянно одинок, что ещё делать, как не наблюдать за другими, подмечая чужие слабости?

Открытой и мягкой она бывала лишь дома, с бабушкой.

В институте могла бы, наверное, подружиться с кем-нибудь, но уже и сама не хотела. Люди ей категорически не нравились, за очень редким исключением.

Бабушка, конечно, переживала: «Что ж ты всё время со мной сидишь? В твоём возрасте надо гулять с кавалерами да с подружками».

Лена отмахивалась: «Мне это неинтересно».

С личным тоже как-то не складывалось. Единственный роман, бурный, но короткий, закончился банально и пошло: он оказался женат.

Поэтому весь пыл, всю энергию она направила сначала в учёбу, потом - в работу. Итог - двадцать девять лет и кресло директора филиала. А ещё - полное, удушающе жуткое одиночество.

7

Восемь месяцев назад бабушку разбил инсульт. Четыре недели комы, четыре недели пустой надежды, и в сентябре бабушки не стало.

Первое время Елена Эдуардовна спасалась только работой, прячась от боли и горьких мыслей в кипучей деятельности. Существовала в каком-то дурмане, в бешеной, беспрерывной гонке. И сотрудникам, конечно, закручивала гайки по полной. Чуть что не так - срывалась и устраивала разносы. Изливала на других горе, что клокотало внутри. Только в выходные некуда было деться от гнетущей тоски и раздирающего отчаяния.

С раздражением наблюдала она из окна, как в пятницу вечером уходят с работы бухгалтеры, менеджеры, программисты, экономисты и прочий народ. Кто-то сворачивал на парковку, кто-то резво трусил в сторону остановки, но все неизменно довольные, даже радостные.

В эту пятницу Елена Эдуардовна углядела из окна среди этих радостных и Любу.

В первый миг опешила - вот так наглость! Настолько откровенно игнорировать распоряжение начальства - ну это надо быть совсем безрассудной.

Елена Эдуардовна даже проверила почту - вдруг та чудом сварганила отчёт за десять минут и быстрее сбежала. Нет, ничего не было.

«Ладно же, побеседуем в понедельник», - пообещала она в мыслях Любе.

Хорошо бы уволить - толку с этой "работницы" не было, нет и вряд ли будет. Но после пары судебных разбирательств с неправомерно уволенными высшее руководство требовало строжайшего соблюдения кодекса. И предписало: если уж увольнять, то по всем правилам, с актами и выговорами.

«Ничего, будут и акты, и выговоры».

Сама она домой не спешила. Оттягивала, как обычно, этот момент до последнего. Благо занять себя всегда найдётся чем. Работа, как Вселенная, бесконечна и необъятна.

Елена Эдуардовна с головой погрузилась в новый инвестиционный проект, совершенно забыв о времени. Нехотя оторвалась, лишь когда нежно пиликнуло почтовое оповещение.

Наверняка, подумала она, из Москвы спустили очередную директиву. Про пятичасовую разницу во времени там никогда не помнили. Но сообщение прилетело от Любы, точнее, с её почтового ящика. Вернулась, что ли?

Но стоило открыть сообщение, как стало ясно - не Люба автор, кто-то другой отправил. Потому что письмо было пустое, только в прицепе - отчёт. На этот раз абсолютно правильный, кстати. Но никаких: «Добрый вечер, Елена Эдуардовна. Направляю повторно отчёт...» и так далее. Такое безмолвие Любе не свойственно.

Елена Эдуардовна вошла в программу, где отслеживалось время прихода-ухода сотрудников. Люба, если верить программе, вообще здание не покидала.

Ни с того ни с сего Елену Эдуардовну вдруг обуяло любопытство: кто же это?

Она выключила компьютер и переобулась в удобные кеды - на каблуках она водить не умела. Смотрелась в красных конверсах она, конечно, не очень презентабельно, а в сочетании с деловым костюмом слегка нелепо, но кто её вечерами видел, кроме полусонной охраны?

Она шустро, по-девчоночьи, спустилась на третий этаж. Ни звука, ни шороха, и не скажешь, что три часа назад контора напоминала муравейник.

Кабинет отдела рекламы и маркетинга ожидаемо оказался не заперт. Но вот увидеть там, за Любиным столом, Батурина она никак не ожидала. И даже не столько потому, что не походил он на тех, на кого можно свалить свою работу. А потому, что такие отчёты ему просто не по зубам - так ей казалось. Батурин представлялся ей этаким туповатым хамом. Ещё и блатным в довесок. Потому и позволял себе то, о чём остальные и помыслить не смели. Например, как-то даже ответил ей грубо.

Тогда это показалось настолько вопиющим, что Елена Эдуардовна не поленилась поднять его личное дело, ну и так кое-какие справки навела. Узнала, кто он и откуда, и удивилась - каким ветром его сюда занесло? И как его вообще приняли? Без опыта, хотя бы мало-мальского, без образования нужного?

В общем-то, подбором кадров Елена Эдуардовна последнее время редко занималась лично, отдав это на откуп директору по персоналу. Прежде тот не подводил - и вдруг на тебе. Футболист! Но затем выяснилось, что этого Батурина приняли распоряжением сверху, совсем сверху. Сразу понятно - связи. И это отвратило ещё больше. Она-то ведь добилась всего сама, без чужой помощи, с нуля. А потому кумовство, «ты - мне, я - тебе» и всё такое прочее презирала всей душой.

Можно было, конечно, встать в позу. Создать такие условия, чтобы наглец Батурин сбежал сам. Но решила - не стоит. К чему ей, директору, эта мышиная возня? Подумаешь - сидит там где-то качок с одной извилиной, ну и пусть сидит. Его не видно и не слышно.

Но по поводу одной извилины она явно оказалась неправа. Отчёт-то он сделал правильно, тогда как опытная Люба налепила ошибок. И вообще, вёл себя с ней совсем не так, как остальные. Не трепетал, не лебезил, не угодничал.

А ещё она старалась не думать о том, как он смотрел на неё. Этот его взгляд шёл вразрез с его словами, со всей этой ситуацией. Неважно, что он там говорил, но смотрел он на неё так, как никто не смотрел.

Елена Эдуардовна и сама не могла понять, почему мыслями всё время возвращалась к этому коротенькому эпизоду. Ведь ровным счётом ничего не произошло. Однако несколько раз за выходные ловила себя на том, что прокручивает эти несколько минут в голове: вспоминает его голос, почти как наяву снова видит тяжёлый взгляд тёмных глаз, и против воли ощущает в груди волнение, да ещё и улыбается чему-то. Глупость какая.

8

В понедельник утром Елена Эдуардовна, въезжая на парковку, с удивлением обнаружила, что сегодня она не первая. Кто-то на белом спортивном опеле уже опередил её.

Припарковавшись, она вновь с интересом посмотрела на родстер, гадая: «Ну и кто у нас такой жаворонок?».

Хозяин опеля, согнувшись пополам, что-то искал в салоне. Затем выпрямился, захлопнул дверь и обернулся. Батурин. Надо же!

Их взгляды скрестились, её - сначала любопытный, затем удивлённый, а спустя несколько секунд уже привычно насмешливый; его - сначала чуть растерянный, а потом... оценивающий, пристальный. Очень мужской такой взгляд, от которого в животе слегка щекотно.

Затем Батурин нахмурился и отвернулся.

- Доброе утро, Андрей Викторович, - любезно поздоровалась она.

- Доброе утро, - ответил он без особой радости.

До центрального входа, а это добрых триста метров, они шли рядышком. Он шагал молча - сама серьёзность и сосредоточенность. А она искоса поглядывала на него всё с тем же любопытством.

Интересный он тип, рассуждала она про себя, удивляясь. После такого яркого прошлого податься в незаметные клерки. Сменить незаурядную, насыщенную жизнь на беспросветную рутину. Хотя с его связями он может и тут взлететь со временем, но всё равно на таком поприще ни оваций, ни бешеных гонораров, ни народной любви ему не снискать. Может, ему оно и не надо? А что надо тогда? Да, была травма. Но вот так посмотреть - он даже и не хромает.

В футболе Елена Эдуардовна абсолютно не разбиралась. Весь её спортивный интерес ограничивался степпером да эллипсоидом, ну и редкими вылазками в бассейн. Но в эти выходные она перечитала по теме уйму статей в интернете и заинтересовалась своим новым сотрудником ещё больше. Хотя о нём удалось найти не так уж много сведений, да и то, что нашлось - материал довольно старый.

И тем не менее кое-какое представление сложилось. Сейчас ему двадцать восемь, хорош собой, небеден, вкусил успех, но при этом ни капли фанаберии. Не задаётся, не важничает, простой такой, как парень из соседнего подъезда. Даже вон клушам из своего отдела помогает.

- А вот вы в пятницу сказали, - вдруг прервал он молчание, - что Любе это с рук не сойдёт. Ну... то, что я отчёт за неё сделал. Сказали, что этот её косяк был последний. Вы уволить её хотите?

Елена Эдуардовна неожиданно для самой себя испытала лёгкое раздражение.

- Есть такая мысль, - холодно ответила она.

- Ваше право, конечно, но... это же мелочь. Разве за такое увольняют? У неё возникли неотложные семейные обстоятельства, такое с каждым может случиться. Она не могла остаться и доделать. Поэтому я и вызвался. Хотел выручить, а, получается, подвёл.

Нашёл кого жалеть, хмыкнула она про себя.

Эта Люба - та ещё штучка. Уж она бы за него не просила, да и вообще ни за кого. Впрочем, и помогать кому-то тоже не стала бы. Однако, как бы Люба ни раздражала, её мотивы были Елене Эдуардовне понятнее, чем его.

- Она сама себя подвела, - сухо молвила она. - И вообще, не пойму, вам-то что за дело? Уволю Любу, глядишь, вы вместо неё станете старшим специалистом.

Батурин не ответил, лишь впился в неё взглядом, в котором читалось недоумение и явственная неприязнь.

Елена Эдуардовна вдруг почувствовала, как к щекам прихлынула кровь. Стало до жути неловко, словно она ляпнула что-то дурное и обидное. Захотелось по-детски оправдаться, мол, пошутила. Еле удержалась, приказав себе не сходить с ума. Не хватало ещё перед подчинёнными унижаться.

Она гордо прошествовала в здание, стараясь даже не смотреть в сторону Батурина и не обращать внимание на эту дурацкую неловкость.

Но... самое странное, что это чувство никак не проходило. Она отвела планёрку, отчитала Любу - обошлась, между прочим, лишь словесной поркой, хотя накануне планировала составить акт и лишить премиальных, затем провела важные переговоры, да и вообще кучу дел переделала, но этот взгляд, полный неприязни, никак не давал покоя, зудел и портил настроение. И не просто портил, а угнетал.

Елена Эдуардовна чувствовала - Батурину она не нравится. То есть как женщина, может, и нравится, даже наверняка нравится - и в пятницу вечером, и утром на парковке вон как пожирал глазами. Но как человек она ему неприятна, если не сказать хуже. И это отчего-то очень её расстраивало.

«Ну не плевать ли? - говорила она себе. - Ведь кто он? Всего лишь подчинённый. Они все меня не любят, а некоторые даже ненавидят. Никогда это не трогало и не волновало, а сейчас-то вдруг с чего так распереживалась? Почему так не хочется, чтобы именно он считал меня гадиной?».

Ответа Елена Эдуардовна не знала.

9

Во вторник из головного офиса прилетело распоряжение: на грядущем экономическом форуме в Новосибирске представить новый проект - создание жилого микрорайона с развитой инфраструктурой.

Проект был ещё в разработке, как раз решался вопрос о выделении земельного участка, да всё никак не мог решиться.

- Внимание общественности к проекту, - вещал по телефону генеральный, - поможет быстрее решить проблему с землёй и не только. И, вероятно, привлечёт новых инвесторов. Только презентация должна быть яркой, не банальной, чем-то выделяющейся на фоне других. Придумайте что-нибудь этакое. Нам очень нужен интерес прессы!

«Этакое, яркое, выделяющееся» - легко сказать, когда до форума осталось меньше двух недель.

Нет, с технической стороны - там комар носа не подточит, а вот над презентацией надо будет поразмыслить.

Елена Эдуардовна подошла к окну, подняла жалюзи.

Апрель нынче радовал - тёплый, солнечный, без всяких сюрпризов в виде внезапного снега. А всё равно настроение унылое.

Она посмотрела на парковку. Белый опель на месте. Ну и зачем она проверяет? Хватит того, что она с подачи Батурина Любу помиловала.

Она, вздохнув, в смятении отвернулась, потом снова резко взглянула вниз.

А это ведь идея! Пусть проект на форуме представит он. Точнее, они представят проект вместе.

Одно лишь его присутствие уже сделает презентацию «не банальной» и «выделяющейся».

Тем более, по плану, среди прочих объектов там будет и спортивный комплекс - можно это как-то красиво сплести. Это ей футбол до лампочки, а его здесь ещё многие помнят...

Правда, не очень-то Батурин разговорчив, но и косноязычием вроде не страдает. Несколько фраз произнесёт, покрасуется и готово.

Елена Эдуардовна загорелась. А ещё разволновалась от мысли, что в командировку они полетят вместе... Но это, правда, лишнее. Это ведь только работа. Всё ради дела. Однако от этой перспективы даже хандру как рукой сняло.

Надо, конечно, поднатаскать его за эти дни, чтобы в тему вник.

***

Про форум Елена Эдуардовна Батурину пока решила не говорить. Стоило сначала понять - справится ли. Вдруг она его переоценила?

Без особых объяснений напрямую скидывала ему по почте бесчисленные файлы с краткими указаниями: изучить, отработать, составить план, вопросы, решения...

Конечно, для непосвящённого объём был великоват, но и времени оставалось в обрез.

Всякий раз он присылал уже готовое задание, отписываясь сухо: исполнено.

Может, она выдумывала, конечно, но в этом единственном слове так и чувствовался сгусток жуткой антипатии.

Это расстраивало, злило, обескураживало. И даже ранило.

Батурину-то за что её ненавидеть? Что она плохого лично ему сделала? С ним она вообще сама любезность. Ни разу не прикрикнула, не отчитала. Даже тогда, в пятницу, всего лишь слегка укорила. Ну так имеет право!

10

В четверг вечером они столкнулись в холле, на проходной.

Рабочий день давно закончился, контора опустела, лишь за стойкой охраны приглушённо стрекотал телевизор.

Елена Эдуардовна поймала себя на том, что рада видеть Батурина, даже его мрачной физиономии рада.

Хотя радость - не совсем верное слово. Возникло странное ощущение, будто до этого момента ей постоянно чего-то не хватало, оттого на душе было томительно и маетно. А теперь вот - хорошо. Ведь несмотря на плотное общение по электронной почте, она его не видела с понедельника. Опель - видела, а его самого - нет.

Она даже не сумела удержать улыбку. Правда, тотчас спохватилась и завуалировала её под привычную усмешку.

- Что-то вы снова припозднились, Андрей Викторович. Неужто дома никто не ждёт? Или опять помогали кому-нибудь?

Юмор Батурин не оценил, придавил её своим пудовым взглядом так, что в груди всё сжалось, и ничего не ответил.

До стоянки опять шли рядом, но, увы, не вместе. Он молчал и хмурился. Она тоже помалкивала - не навязываться же самой. Но лучше бы говорили, потому что так почему-то возникало странное, но острое, почти осязаемое чувство неловкости.

Словно услышав её мысли, Батурин вдруг спросил:

- Специально меня работой завалили?

- Конечно, - разулыбалась Елена Эдуардовна. - Подумала - человеку работы не хватает, за других аж работает, надо ему...

Батурин повернулся, посмотрел так, что жаром окатило, так, что фраза так и осталась висеть в воздухе незаконченной, потому что мысли все разом вылетели. Буквально оглушил её этим взглядом и уверенно двинулся дальше. А она на миг застыла, перевела дух и поспешила следом.

А потом... чёртов каблук, даром, что низенький, неожиданно угодил в щель между плитками, и нога подвернулась.

Елена Эдуардовна неуклюже взмахнула руками, охнула и к своему ужасу грохнулась на асфальт. Колено тут же опалило болью.

Батурин оглянулся, подскочил, помог подняться.

- Как вы? Больно?

Она кивнула, закусив нижнюю губу. Чёрные колготки на колене разорвались, ещё и кожу ободрало.

Больно было. А ещё досадно и ужасно стыдно. Вот зачем она так вырядилась? Решила покрасоваться? Надела бы, как обычно, кеды, но нет, захотелось выглядеть поизящнее - туфли, юбочка короткая...

Да уж, получилось и впрямь изящнее некуда - растянулась как корова на льду. Ещё и перед ним!

- Наступать можете? Держитесь за меня.

Он закинул её руку себе на плечо, сам обхватил за талию и медленно повёл к машине. Рука у него была крепкая и горячая. Невыносимо горячая. Обжигающая! Так, что даже про боль в разбитой коленке забылось.

Он помог ей сесть в машину, а потом вдруг предложил:

- Повернитесь боком, я осмотрю ногу.

Елена Эдуардовна опешила и даже забыла от удивления отказаться. Послушно скинула туфельку и села полубоком. Он присел на корточки и с самым серьёзным видом ощупал лодыжку:

- Так больно? А так?

- Нет, болит только колено и то уже меньше... А вы в этом разбираетесь?

- Ну, я не врач, но с травмами ног приходилось иметь дело. А колено обработать надо...

Он так и не выпускал её лодыжку, а она не убирала ногу. Пальцы его сквозь капрон прижигали кожу. По телу разливалось тепло, а лицо и вовсе рдело, как у неискушённой юной девы.

Взгляд его скользнул выше колена, медленно огладил бедро, и тотчас переменился, будто подёрнулся поволокой.

Елена Эдуардовна смутилась, хотела одёрнуть юбку или чем-нибудь прикрыться, но почему-то замерла.

Его пальцы нежно, почти невесомо прочертили дорожку вдоль щиколотки.

Батурин поднял на неё глаза, горящие и чёрные. Обвёл взглядом изгиб шеи - и дыхание перехватило. Остановился на губах - и губы тотчас пересохли.

Затем он выдохнул и... будто сбросил морок.

В лице его почему-то проступила злость. Он убрал руки, выпрямился в полный рост, бросил:

- Извините.

И не прощаясь, двинулся к своему опелю.

Елена Эдуардовна наблюдала, как Батурин выехал с парковки, как вывернул на проезжую часть, как скрылся за поворотом, и никак не могла успокоиться. Кожа до сих пор горела от его прикосновений и нескромного взгляда, и внутри всё растревожено гудело. А разум отказывался понимать, что сейчас произошло.

11

- Мамуля внуков, видать, не дождётся, - отхлёбывая пиво прямо из горлышка, резюмировала Ника. - Тебе двадцать восемь...

- А ты у нас на что? - спросил Андрей и тоже сделал большой глоток Хугардена. - Тебе вон тридцать два скоро, тем более пора поторопиться.

Они третий час торчали на крыше, совсем как в юности. Пили пиво, говорили о том о сём, наслаждались спокойствием и созерцали предзакатный город.

- Чурбан ты неотёсанный. Женщинам, чтоб ты знал, про возраст напоминать бестактно. И потом, мамуле внуков от тебя хочется, ты же у нас любимый сын. А я так... - Ника констатировала это как факт, без обиды.

Все обиды по поводу, кого из них родители больше любят, остались в далёком детстве.

Андрей посмотрел на сестру слегка захмелевшим взглядом:

- Ну вот опять ты начинаешь. Любимый сын, нелюбимая дочь. Глупости всё это.

- Не глупости, так оно и есть! И ты, Андрюшка, тоже не заводи свою песню, что любят нас одинаково. Не так это, и я уже давно смирилась. Честно, мне плевать. И я, кстати, тоже хотела бы племянничков потискать.

- Рожай своих и тискай сколько влезет.

- О, нет! Пелёнки - это не для меня, ты же знаешь. И потом, какая из меня мать с моей-то работой?

Ника работала археологом и постоянно колесила по стране. Но работу свою не просто любила, а видела в ней единственный смысл жизни. И пресловутый семейный очаг никак не мог в её понимании соперничать с возможностью откопать какой-нибудь древнейший артефакт.

Иногда, вот как сегодня, Ника наведывалась в родительский дом. Без всякого предупреждения. Раз - и нагрянет. Когда - на день, а когда - и на пару недель.

В детстве они с Никой не особо ладили. Да чего уж там - отчаянно враждовали. Даже дрались. Потом наоборот подружились.

Коротко стриженная, жилистая, без грамма косметики, в извечной штормовке и брюках-карго, она походила на пацана. Да и замашки у неё совсем не женские - ни кокетства, ни притворства, что на уме, то и на языке. Вроде не обидчивая, но запросто может и высказаться нелитературно, и даже хорошенько навалять, если надо.

- А как тебе твоя работа?

Андрей неопределённо пожал плечами.

- Андрей, ну это же бред - тухнуть в офисе. Мало ли что там отец с матерью говорят. Их взгляды давно устарели. Но ты-то сам... Мож, лучше к нам, а? Слушай, серьёзно, давай с нами?

- С моей ногой только по горам и шастать.

- Мы по горам не шастаем! Ты хоть малейшее понятие имеешь, чем заняты археологи? Да ты хоть представляешь себе, какой это кайф, когда находишь...

Дальше можно было смело отключаться и уходить в собственные мысли, потому что в такие моменты Нику не переслушаешь. Она могла вдохновенно вещать о своих раскопках не один час подряд, ничуть не беспокоясь, интересно ли это кому-то кроме неё или нет. Но тут и минуты не прошло, как сестра чувствительно ткнула его локтем в бок.