скачать книгу бесплатно
– Быстрее, – говорю я. – Сильнее. Сильнее. Не жалей. Не жалей меня, не надо…
И он не жалеет. Ни капли. Ему это тоже нужно.
Он так же сильно ненавидит. Он так же сильно хочет от меня избавиться.
И не может.
Почему-то не получается.
Вечер черные брови насопил.
Чьи-то кони стоят у двора.
Не вчера ли я молодость пропил?
Разлюбил ли тебя не вчера?
С. Есенин
3. ПРОСТО ДРУЗЬЯ
А потом все заканчивается. Во всяком случае заканчивается на сегодня, на этот мой внеплановый дурацкий визит. И мое тело пульсирует в привычном наслаждении, и его тело реагирует также… И вроде бы мне хорошо, хорошо, но одновременно так больно, больно, и что-то внутри меня знает: мне не нужно было приходить сюда сегодня.
Мне давно уже нет места в этой квартире, где живет слишком много воспоминаний.
И пока я сосредоточенно одеваюсь, мы стараемся не смотреть друг на друга. Стыдно?.. Ему тоже стыдно смотреть на меня, он жалеет о случившемся? Жалеет, что поддался минутной слабости, а хоть бы и не минутной, какая разница?
И в душе он тоже понимает, что все это неправильно, что мы оба занимаемся ерундой, что пора отпустить друг друга и жить отдельной, независимой жизнью. И пока случаются инциденты, подобные сегодняшнему, у нас не будет ничего нормального. Хотя вопрос, а хотели ли мы нормального, были ли к нему готовы, были ли способны на какие-то вменяемые отношения в принципе…
Творческий человек – это диагноз.
«Не надо быть как все, потому что мы и есть как все», – писал Довлатов. Трижды «ха-ха», достаточно одного похода в сетевой магазин, одной отсидки в очереди в поликлинике, чтобы почувствовать: слияния с народом не будет, и мечтать нечего. Слишком разные мы, по-разному думаем и живем по-разному.
И остается только принять, принять себя таким, какой ты есть. Потому что другого тебя – у тебя – не будет. И это не игра слов, а суровая правда жизни.
Мы с Виком прощаемся, не глядя друг другу в глаза. Кажется, нам обоим стыдно – о да, в этот момент наши чувства снова похожи. Стыдно за то, что случилось что-то неправильное, привычное и неправильное, что еще связывает нас, что снова нас связало, когда уже давно пора оборвать все нити…
– Отвезти тебя домой? – говорит он, и в глазах читается: ну откажись, откажись, не смей соглашаться.
– Такси отвезет, – отрезаю я, и от благодарности Вик даже не находит слов.
Я открываю приложение на смартфоне, забиваю заказ.
«Джамшут приедет через 5 минут», – обещает мне смарт, и я застегиваю пальто.
Там, на улице, ночь, там, на улице, мразь,
Я застегиваю пальто.
Если правда о нас – только скотство и грязь,
Значит, мы достойны ее.
В голове плещутся дурные стихи из дурной юности. Вовремя я завязала с поэзией все же – не стяжать мне лавры Веры Полозковой. Не отсыпал боженька таланта – ну да ничего, вон рисую зато вроде хорошо.
Эти стихи, как и почти весь рифмованный бред тех лет, были про Вика, для Вика и о нем. Из тех времен, когда мы взаимно обалдевали друг от друга – что, впрочем, давно прошло.
Я выхожу из квартиры – тамбур с детской коляской, самокатом и чьей-то одинокой клюкой у двери, – спускаюсь в лифте – зеркало отражает молодую стройную женщину с каштановыми волосами и твердым и одновременно безумным взглядом, – и выныриваю во двор.
Джамшут прибыл вовремя. Какой молодец.
Устраиваюсь на заднем сиденье новенького «шевроле».
Может быть, Джамшут плохо понимает по-русски, а может быть, он не настроен беседовать, во всяком случае он не пристает ко мне с разговорами, что меня очень радует. Я молча пялюсь в окно, на огни витрин и пролетающих мимо фонарей, и ни о чем не думаю. Это ужасно, но мне хорошо сейчас. Стыдно и хорошо.
Как можно быть настолько животным?
Наконец мы подъезжаем к моему дому, я расплачиваюсь, благодарю таксиста и прощаюсь.
Живу я в просторной двухкомнатной квартире в «сталинке» – счастливо доставшемся наследстве от бабушки. Много в моей жизни было удач, но, может быть, эта квартира – наибольшая… Я никогда не снимала жилье и не жила в общагах, просто не знала, что это такое.
У меня был свой угол. И весьма приличный.
Конечно, квартира требовала ремонта, но высокие потолки и просторные комнаты и кухня совершенно перебивали в моих глазах недостатки старого дома. Шестьдесят метров личного пространства. Шестьдесят метров, где можно рисовать, пить вино, читать, спать, есть, сходить с ума и ни перед кем не отчитываться.
Нета – да ты самая счастливая женщина в мире. О да.
Однако не успела я зайти домой и как следует порадоваться тому, что у меня этот дом есть, как мое настроение, с чего-то (с чего бы это, а?) ставшее почти идиллическим, разрушил телефонный звонок.
«Юрка» – высветилось на экране смарта.
Ах, Юрочка…
– Нета, привет! – хорошо знакомый мне нахальный молодой голос. – Ты там как?
– Отлично.
– Поздравляю с открытием выставки, кстати! Как все прошло?
– Все о’кей, а ты что-то хотел?
– Ну да, в общем, не знаю… Слушай, не подкинешь две штуки до зарплаты? У меня тут такая ситуация… Не рассчитал малех…
И меня, как холодной водой, окатывает привычным омерзением. Я оказываюсь в нелепом положении женщины, у которой просят в долг – просят, зная, что не отдадут вовремя, если вообще отдадут…
– Юра, ты становишься навязчивым, тебе не кажется?
– Нета, это в последний раз, обещаю! Когда я тебя подводил?
– Постоянно.
– На этот раз все будет не так! У меня край! Ну что ты, не веришь?
Я не верю, но почему-то не могу отказать. Юрочка – сын маминой подруги. Обаятельный блондин с голубыми глазами. Невысокий – не больше ста семидесяти сантиметров роста, проворный, юркий, с отлично подвешенным языком. Юрочка младше меня на два года, в детстве мы много времени проводили вместе. Как и я, он единственный ребенок, и порой в сентиментальном угаре называет меня сестрой – особенно когда кончаются деньги. В долг он просит часто и, надо сказать, в конце концов обычно отдает – только совсем не в те сроки, о которых шла речь.
И ненавидя себя за слабость, я сухо прощаюсь. Юрочка рассыпается в благодарностях, клянется в братской любви и практически вечной преданности. Я не верю его восторженным признаниям, слишком очевидно, что ему просто до зарезу нужны деньги. Даже эта небольшая сумма сейчас для него много значит – может, он хочет выпить, а может, появилась девчонка, которой надо срочно подарить цветы…
У Юрочки всегда проблемы с деньгами. Он не может стабильно работать. Не умеет жить.
Может быть, проблемы были бы и у меня, но моя счастливая звезда уберегла меня от подобной участи – ведь, помимо бабушкиной, есть еще мамина квартира. А мама – вот затейница – вышла замуж за московского офицера и оставила жилплощадь мне. И теперь я наслаждалась всеми прелестями жизни рантье, имея стабильный пассивный доход. Который, будем честны, был куда надежнее заработков вольного художника.
Возможно, я помогала Юрочке еще и потому, что понимала, как мало отделяет меня саму от его судьбы. Дистанция от относительного достатка до нищеты составляла сумму ежемесячного платежа моих квартирантов.
Я перевожу деньги другу детства и зарываюсь в плед. Сегодня был тяжелый день. Очень тяжелый день. Нужно уснуть – и ни о чем не думать.
Забыть Вика. Юрочку. Таксиста Джамшута.
Побыть самой собой. Просто Нетой. Нетой без обязательств перед кем-либо, Нетой без переживаний, Нетой без тревоги и без любви.
Я натягиваю плед на лицо. Сегодня было слишком много впечатлений. Спать.
Но что, если жажда делать зло
Станет чуть сильней, чем я?
«Электрофорез»
4. ЛЮДЯМ СВОЙСТВЕННО ОШИБАТЬСЯ
Однако заснуть оказалось не так просто.
Впечатления от выставки и встречи с Виком были слишком сильны. Я все думала и думала о случившемся, вспоминала интонации его голоса, прощальный взгляд, в котором читались стыд и растерянность. Было такое ощущение, что Вик сам не ожидал, к чему может привести наша встреча, но не мог же он, о боги, быть столь наивен? Да и зачем он тогда приглашал меня, если на то пошло?.. Неужто правда хотел услышать мнение о последних почеркушках? Смешно…
Общительная и вроде бы открытая, я уставала от людей. Необходимость коммуницировать с большим количеством незнакомцев, как на выставке, быть в центре внимания, играть, как на сцене, истощала. Вроде бы мне и нравилось все это, питало мой природный эгоцентризм, а в то же время и выматывало.
И я раза три еще вставала, делала себе чай, смотрела в окно на пустой проспект, освещенный желтыми огнями фонарей, деревья в редеющей осенней листве, мокрый от недавнего дождя асфальт. Тревожно всматривалась в подступающую к моему дому тьму. Гнала прочь ненужные мысли.
А потом уснула все же.
…И был мне сон.
Снилось, будто я стою у школы. Не я, художница, чье имя с каждым днем обретает все большую популярность, а я – молодая девчонка, какой была лет в семнадцать. И школа не моя, а что-то вроде американского колледжа из сериалов.
Я иду по стоянке, и какой-то парень предлагает мне прокатиться. Я сажусь в машину. Мы куда-то едем по тесным провинциальным улочкам. Малоэтажная застройка. Реалии российской глубинки: гаражи, заборы, лужи на дорогах. Потом останавливаемся на пустыре. Впереди виднеется мост, безлюдно. Быстрый и непонятный секс без особого возбуждения. Едем дальше. И он бросает фразу:
– Людям свойственно ошибаться.
Меня охватывает чувство тревоги. Мелькает коробка спичек в красной коробке, какие покупают, чтобы разжигать огонь в печи в деревенском доме.
Мы снова едем куда-то, и на ближайшей стоянке я пересаживаюсь в другую машину к другому парню. Ни тот, ни другой мне в действительности не особенно симпатичны. Мы снова едем. Его внимательный взгляд искоса. Он смотрит так, как будто я что-то знаю, как будто я должна знать ответ на какой-то вопрос. Я понимаю, что мне все это не нравится.
Мы останавливаемся зачем-то на одной из тесных улиц. Я выхожу, и уже у багажника вновь слышу эту фразу:
– Людям свойственно ошибаться.
Это говорит тот парень, с которым я ехала.
Снова тревога, острое чувство опасности. Я понимаю, что он ждет от меня чего-то. Я должна дать ответ, но какой? Я же ничего не знаю. Нужно скорее бежать.
И я ухожу, ухожу по незнакомой улице.
Вокруг пусто. Ни одного человека. Дохожу до какого-то занавеса из резины или брезента. Он перегораживает пространство. Разрезан пополам. Я приподнимаю один край, иду…
А там у высокого сталинского дома висит ребенок лет семи. Повешенный ребенок с зашитым ртом.
И я понимаю, что оказалась здесь не зря.
Я и должна была здесь оказаться.
И я пытаюсь привлечь внимание прохожих, показать им тело. Я обращаюсь к женщинам, старикам, идущим по улице. Но у них зашиты глаза и рты. Они слепы и не могут говорить.
Никто ничего не видит и не может сделать.
Кроме меня.
А мне некого позвать на помощь.
Черный ужас и тоска. Я просыпаюсь.
Утро.
Сумрачное осеннее утро. Моя спальня, привычно пустая. Обои в широкую золотисто-зеленую полоску. Книжный стеллаж у стены. Рабочий стол у окна. Платяной шкаф, забитый вещами, о которых я забываю и, забывая, не ношу. Трюмо с отваливающейся рамой.
Я дома, я одна, и мне ничто не угрожает.
Никто и ничто, кроме тараканов в моей голове.
Я встаю, умываюсь, чищу зубы. Пытаюсь стряхнуть с себя впечатления тяжелого сна.
Да, конечно, из такого тяжелого, сложного тоже растет оно, мое искусство… Эти сны, эта тревога, эта жизнь на грани патологии – плата за возможность творить, создавать никогда не бывшее. Но все же, пока невроз не пережит, не переработан, как он мучителен, как сложно с ним жить.
Я не хочу анализировать свой сон – все и так понятно.
Прошедший год был богат на какие-то нелепые, ненужные связи. Я терялась и путалась, не ощущая почвы под ногами.
Отношения с Виком давно завершились, но порой еще случались эпизоды, подобные вчерашнему. Было и другое, о чем сейчас не хотелось не то что вспоминать, вообще думать.
Я завариваю чай и машинально касаюсь смартфона.