Перстень Святителя Зиновия

Гораций Доллах осторожно перевернул погибшего лицом вверх. Расстегнуть и снять помятый ударами шлем с заклиненным забралом оказалось непросто, но, когда это удалось, Доллах со стоном отвернулся, словно смотреть в мёртвое лицо у него не было сил.

— Мартин! — выдохнул он.

Солдаты снова сгрудились, опустив факелы, чтобы лучше рассмотреть лежащего, но в этот момент на безжизненном лице вдруг открылись молодые, совершенно безумные, уже покрытые какой‑то мутной дымкой, но всё ещё живые глаза.

Кто‑то вскрикнул. Доллах резко развернулся к лежащему. Барон нагнулся в седле.

— Быстро! — приказал он.

Младшего Доллаха оттеснили. Ловкими, привычными к такому делу руками солдаты принялись освобождать тело от доспехов и срезать кожаные ремни, которыми крепились латные части. Кто‑то уже ощупывал через кольчугу окровавленную грудь лежащего. Но ни звука, ни хрипа не раздалось в ответ. Всё это время молодой Доллах провёл с плотно закрытыми глазами, словно боялся слишком прямым взглядом спугнуть внезапно вспыхнувшую надежду. Но она оказалась напрасной.

Самый старший из воинов поднялся и, глядя на барона, отрицательно покачал головой.

— Не жилец, — коротко доложил он.

Гораций Доллах дёрнулся, словно от удара. Барон промолчал. Воины негромко переговаривались, обсуждая увиденное: «Это оруженосец молодого Доллаха», — «А как он оказался в доспехах его брата?», — «А кто ж его знает? Ты же видел? Наваждение!», — «А где тогда Корнелий?», — «А чёрт его знает!», — «А кто же тогда защищал знамя, когда убили Барта?», — «Наверное, Мартин», — «А Корнелий?», — «Да нету тут Корнелия!».

— Мы возьмём его с собой! — безжизненным голосом приказал Гораций Доллах.

— Нет, Гор, — глухо возразил барон, впервые обращаясь к сыну по имени. — Это бессмысленно. Ты только продлишь его мучения. Мне жаль. Но это война.

Он обернулся к воинам и приказал:

— Завершите всё.

Старший воин потянулся за кинжалом.

— Нет! — Доллах остановил его руку. — Я сам. Отойдите.

Солдаты почтительно расступились.

— Я сказал: отойдите!

Они испуганно отпрянули в стороны.

Гораций Доллах снова опустился к распростёртому телу. Губы его беззвучно шевелились, но шептал ли он молитвы или проклятия, было не разобрать. Наконец он очнулся, нагнулся ниже к своему оруженосцу и, осторожно приподняв его запрокинутую голову, поймал последний взгляд затуманенных глаз. Теперь никто не увидел вспышки — только мягкое свечение, похожее на нимб святого, разлилось вокруг головы умирающего, начало бледнеть и вскоре погасло. Солдаты перекрестились. Их командир бережно закрыл мёртвому глаза и, словно спящего, приподнял тело, чтобы отнести к телеге с остальными погибшими. Ему попытались помочь, но он резко дёрнул головой, отгоняя желающих. Ему подвели лошадь. Труп положили поперёк седла.

— Пора! — приказал барон, пристально наблюдавший за сыном.

Дьёрда Кинижи — единственного пленника — усадили на лошадь, и отряд стал медленно спускаться с холма к телегам, оставленным у его подножия. Молодой Доллах нагнал отца и молча поехал рядом, на полшага позади. Тяжело нагруженные повозки двигались медленно. Отправленные вперёд разведчики уже вернулись, подтвердив, что дорога до деревеньки Хетень была свободна. Гонец, посланный в Хетень, чтобы договориться с приходским священником об отпевании и погребении, сообщил, что могильный ров ещё не заполнен и простых воинов захоронят после заупокойной мессы, а знатных, ежели барон пожелает, подготовят в последний путь к месту погребения в родовых землях.

Барон слушал доклады, отдавал распоряжения, но иногда оборачивался, чтобы бросить на сына испытывающий взгляд. Но тот, погружённый в свои мысли, смотрел в темноту широко открытыми тёмными зрачками, в которых плясали отблески зажжённых факелов.

— Ты ничего не хочешь спросить, Гор? — не выдержал наконец отец, обращаясь к сыну.

Тот отрицательно покачал головой.

— Знаешь, куда мы двинемся? — продолжил барон.

— Думаю, догадался, — Гораций Доллах кивнул на пленника, уныло трясущегося в седле по другую сторону от барона. — Чтобы нагнать Корвина в Пече, нам не понадобился бы заложник.

Барон удовлетворённо кивнул.

Сзади к ним подъехал тот воин, который осматривал покойного Мартина.

— Господин, — осторожно обратился он к младшему Доллаху, — если вы повезёте тело Мартина домой, я хочу отдать вам его медальон. Я снял его, чтобы вернуть матери.

На крепкой металлической цепочке болтался круглый, вставленный в простую оправу полупрозрачный мутно‑белый камень.

— Медальон? — удивился Гор, выходя из своей задумчивости. — Я никогда не видел у него никакого медальона.

Барон резко обернулся. Его сощуренные глаза упёрлись в кристалл.

— Селенит? — Барон протянул руку, чтобы взять находку, с сомнением всмотрелся в неё и подтвердил: — Лунный камень. Да очнись ты, Гор! Лунный камень, усиливающий наваждения! Твой Мартин отродясь не был одарённым. Тем более настолько сильным, чтобы выдать себя за другого. Хотел бы я знать, чья рука надела ему на шею этот амулет! Ты запомнил след?

Гор прикрыл глаза, отводя их в сторону, словно пытался вспомнить тот самый зудящий звон одинокой струны, вспоровшей наведённый морок, и медленно кивнул.

— Я найду эту руку, — сквозь зубы тихо ответил он. — И, клянусь, я отрублю её по локоть!

Глава 2. Чужая кровь

Быстро нагнать отступившие с поля боя отряды Черной армии не вышло. Впрочем, барон Доллах и не торопился. Заплатив скорбную дань могильщикам, Гораций Доллах лично вырыл могилу для своего оруженосца. Молчаливое остервенение, с которым Гор обрушивал кирку на каменистую почву, заметил даже священник церквушки, сам выбивавшийся из сил, чтобы проводить в последний путь всех свезенных к могильному рву мертвых. Под повелительным взглядом старшего Доллаха низенький монах отвел его сына в сторону и долго в чем-то его наставлял, положив свою старческую руку на склоненную голову юноши, до которой он едва смог дотянуться.

Дорога к Печу заняла несколько дней. С рассветом третьего дня обоз был оставлен на привале для отдыха, без него всадники в облегченной броне двинулись быстрее. Единственная задержка случилась на полпути к городу. Высланный вперед разведчик вернулся с докладом, что навстречу по дороге движется большой конный отряд в черных доспехах под знаменем с двумя золотыми драконами и стрелой.

Барон Доллах обернулся к сыну.

– Уверен, что Драгфи покинул армию, – заметил он.

Тот молча кивнул. Со вчерашнего дня Гораций Доллах открывал рот исключительно, чтобы произносить команды. Его оцепенелая скорбь казалась отцу затянувшейся и излишней, но попытки прогнать ее пока терпели неудачу.

– Но будь начеку, пока я буду разговаривать, – предупредил отец. – Нас мало. Твое настроение мне не нравится. Хватит скорбеть о мертвых, Гор. Позаботься о живых.

Гор покачал головой.

– Я скорблю о живых, отец. Нам с тобой некому больше сообщать о смерти Корнелия. Но мне предстоит принести ужасную весть матери Мартина. Я нарушил слово, данное ей.

Старший Доллах посмотрел на сына без одобрения, но в голосе обвинения не было:

– Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, – посоветовал он. – Тебе еще не раз придется хоронить павших.

Большой вооруженный отряд приближался походным строем. Вероятно, его дозорные тоже заметили знамя Доллахов, поэтому авангард не опустил копий и не вынул мечей. Его предводитель спокойно выехал навстречу, откинув кольчужный капюшон. Барон махнул рукой сыну и двое всадников, оторвавшись от своих, тоже двинулись вперед.

– Да хранит бог графа Берталана Драгфи, – с почтением приветствовал соратника барон.

Прибывший мужчина крепкого телосложения ответил не менее любезно, склонив голову в приветствии:

– И тебе бог в помощь, Доллах.

Он оглядел встреченный отряд, задержал взгляд на Горации Доллахе, после чего сочувственно покачал головой.

– Это все твои люди? – спросил он, обращаясь к барону.

– Нет, но мы потеряли многих. Тяжело раненных я оставил в Хетене на попечении монахов.

Драгфи кивнул.

– Я рад, что твой сын жив. Я видел, как он сражался. Он достоин своего отца. Будет кому с честью продолжить твой род.

Барон Доллах с удовлетворением оглянулся на сына.

– Мой род редеет день ото дня, – заметил он. – Я не смог похоронить племянника. Да упокоится он с миром на поле боя.

– Упокоится? – с удивлением повторил Драгфи. – Я видел его в городе у Корвина.

Гор резко вскинул голову. Барон изменился в лице.

– Ты уверен? – с угрозой в голосе переспросил он.

– Я думал, ты сам послал его туда, – подтвердил Драгфи. – Но теперь вижу, что это не так. И эта новость тебя не обрадовала.

– Лучше бы я видел его мёртвым, – сквозь зубы бросил старший Доллах.

Драгфи с пониманием склонил голову.

– Значит, ты идешь в Печ не для того, чтобы присоединиться к Корвину, – заключил он. – Я хотел отговорить тебя от этого шага, но теперь и не придется. Не гневайся на судьбу, Доллах. Ты не один, кого постигла такая участь. Я счастлив, что покойный король Матиаш не мог видеть вчерашнее бегство, а то он восстал бы из гроба, чтобы покарать сына за трусость.

– Или сошел бы в него второй раз от позора! – мрачно ответил барон.

– Я покидаю армию, – сообщил Драгфи. – Биться за труса все равно что золотить ржавый меч. Корвин уже проиграл корону, хоть и таскает ее с собой повсюду, словно трофей. Он готовится к осаде и поручил руководство гарнизоном Хаугвитцу.

– Черному капитану?

– Да. И это единственное здравое решение, которое он принял за последние несколько дней. Я возвращаюсь в свои земли. И тебе советую сделать то же самое. Власть Матиаша больше не простирается на Вену. Я слышал, что эрцгерцог Максимилиан собирает наемников, чтобы отвоевать Штирию. Если Корвин не заплатит армии, она вскоре разбежится. А наемники привыкли жить грабежом. Когда в стране нет сильной власти короля, каждый из нас должен прежде всего защищать свои поместья и своих людей. Что думаешь? Если ты надеешься, чтобы с тобой рассчитаются за прошлое, то не торопись: там перед тобой очередь.

Барон Доллах скривился.

– Мне некогда стоять в череде просителей, – со злостью произнёс он. – Со своими долгами я разберусь, не входя в город!

Он развернулся к своему отряду и приказал:

– Расправьте знамена! Барон Доллах идет к Печу, чтобы взыскать долг чести!

Отряд отсалютовал Берталану Драгфи и, вздымая пыль, устремился прочь.

Под стены укрепленного и подготовленного к длительной обороне Печа барон Доллах подошел спустя пару часов. Их заметили. При виде алого стяга с черным василиском, сжимающим в лапах копье, рядом с которым не развивалось привычное полосатое знамя с вороном – символом рода Корвина, дозорные на башнях не поспешили распахнуть ворота и впустить прибывших внутрь, гадая, кто перед ними – друзья или враги. Малочисленный отряд сам по себе не представлял угрозы. Но город уже замер в ожидании грядущей осады и с подозрением встречал поредевшие, разобщенные и озлобленные после проигранного сражения черные войска.

Капитан дозора был спешно вызван на восточную башню, чтобы вступить с прибывшими в переговоры. Впрочем, стоило ему узнать знамя и шлем предводителя отряда, украшенный баронской короной, он с облегчением высунулся в проем между зубцами стены и прокричал:

– Капитан Хаугвитц приветствует барона Доллаха!

Но его слова остались без ответа.

Тем временем один из оруженосцев отряда вытащил и зацепил на конце рыцарского копья всадника знакомое полотнище Черной армии с арпадскими горизонтальными полосами1[6] и коронованными львами. Оно вяло затрепетало на ветру. Повинуясь жесту барона, всадник выехал вперед и опустил древко со знаменем к самой земле.

Хаугвитц прищурился, пытаясь рассмотреть какие-то незамеченные им детали. Он еще не понимал, что означает происходящее действие.

– У вас кто-то погиб? – прокричал он, принимая склоненный стяг за выражение скорби.

Барон отдал шлем оруженосцу и поднял к Хаугвицу мрачное лицо.

– Нет, это у вас на поле у горы Чонт умер неудавшийся король! – с презрением ответил он, – Удивлен, что ваши знамена не приспущены!

Хаугвитц с беспокойством оглянулся на своих солдат, прислушивающихся к каждому слову. Боевой дух после проигранной битвы и без того упал.

– Лошадь мне! – резко приказал он, – И открыть ворота!

Через пару минут одинокий всадник галопом подлетел к низко опущенному знамени. Прибывший отряд все еще находился в прямой видимости солдат гарнизона, сгрудившихся у зубцов башни, чтобы лучше рассмотреть подробности, но слышать переговоры они больше не могли.

– Что ты устраиваешь, Доллах? – в голосе Хаугвитца звучал гнев. – Мне нужно удержать город, а ты кричишь на весь мир о смерти короля?

– Может, ты хочешь, чтобы я на весь мир кричал о чести, что скончалась вместе с ним? – язвительно поинтересовался барон.

Хаугвиц потянулся за мечом. Повинуясь жесту командира, аркебузиры на башне навели стволы на всадников.

Барон с презрением обвел взглядом ощетинившиеся оружием зубцы башни.

–Успокойся, Йохан! – невозмутимо посоветовал он, обращаясь к Хаугвитцу по имени. – Ты меня хорошо знаешь. Я не собираюсь штурмовать твой город. Я лишь прошу тебя принять опозоренное знамя и передать Яношу Корвину, что род Доллахов слишком ценит свою честь, чтобы служить полководцу, трусливо сбежавшему с поля боя, пока его солдаты сражались во имя его победы.

Гораций Доллах, ближе всех стоящий к Хаугвитцу, слегка тряхнул опущенным копьем и знамя, соскользнув с заостренного наконечника, упало под ноги чужого коня. Хаугвитц натянул поводья, заставив свою лошадь попятиться, чтобы она не наступила на стяг.

– Подними знамя, Доллах! – выдохнул он.

– Не я его опозорил, – заметил барон. – Не мне и поднимать. Прими мои извинения, Йохан. Мне жаль, что именно тебе выпал незавидный жребий выслушать хулу, предназначенную молодому Корвину. Ты мой брат по оружию, и я не хотел тебя унизить. Но я дам тебе совет, который сам недавно получил уже дважды: не служи трусу. Добром это не кончится.

Он развернулся, подставив Хаугвитцу незащищенную спину, и медленно, с достоинством поехал прочь, без единого выстрела уводя из-под стен города отряд, чье не опущенное в бою знамя внушало невольное уважение даже врагам.

Войско с обозом движется медленно. Конрад Лайбах, полевой хирург барона Доллаха, требовал частых остановок, чтобы дать отдохнуть раненным, а иногда – похоронить умерших. Редкий дар исцеления, столь ценимый семейством Доллахов, позволял лекарю совершенно не бояться их испепеляющего взгляда, способного превратить в камень все живое. В мирное время обычная бесцеремонность этого энергичного старикана не выходила за рамки ругани с казначеем о закупках бинтов и крепкого вина. Лишь единожды он явился к барону с требованием приобрести для него лечебник на латыни, стоимостью сравнимый с добротным городским домом, и не покинул главной залы в родовом Доллахваре, пока барон, желая, наконец, избавиться от его надоедливого присутствия, не согласился. Но в походе старикашка Конрад превращался в исчадие медицины и командовал своей лазаретной повозкой с религиозным фанатизмом святых Косьмы и Домиана2[7], вместе взятых. Раны Горация Доллаха он счел обычными, а значит, не заслуживающими большого внимания, четырехгранный наконечник стрелы, пробивший сочленение доспеха и застрявший в теле старшего Доллаха, извлек без всякого соболезнования. Когда Конрад возился с израненными телами, ему было глубоко безразлично, кому именно они принадлежат: титулованной знати или свинопасам. В этот момент он соглашался различать только живых и мертвых.

Он имел довольно слабый магический дар, но за долгие годы научился виртуозно прятать от непосвященных свои исцеляющие заговоры за добротным лекарским ремеслом. Для сына простого аптекаря Конрад из Лайбаха сделал просто головокружительную карьеру, отправившись учиться в Венецию, умудрился повоевать против османов, посидеть в качестве гарнизонного хирурга в осаде Шкодера3[8], научился извлекать не только стрелы, но и пули, обрабатывать огнестрельные раны и смотреть на жизнь и смерть одинаково бесстрашно. Он был опытным травником, знавал и яды. Но главное: он умел заговаривать боль при ампутациях, а от его крепкого словца раны затягивались быстрее обычного.

Всадники ехали неспешным шагом. Дозорные возвращались, докладывая, что дорога свободна. Если к Печу сейчас и стягивались подкрепления, то они прибывали с северо-востока и путь на запад был открыт. Холмистая местность замедляла и без того медленное движение отряда, но она же делала его более безопасным. Конный арьергард, прикрывавший отход, взбирался на возвышенности. Оттуда петляющий тракт просматривался как на ладони, и в случае опасности дозор мог дать сигнал остальным. Но их никто не преследовал.

Одинокого всадника, галопом несущегося по дороге вслед уходящему отряду, первым заметил Гораций Доллах, сменивший командира арьергарда. Он до боли в глазах вгляделся вдаль, но расстояние было слишком велико. Короткий звук рога предупредил о приближении посыльного. Арьергард вернулся на дорогу, чтобы встретить прибывшего и узнать последние новости из оставленного позади города. Бригантину4[9] и легкий шлем посланца покрывала дорожная пыль, но вблизи уже были видны геральдические цвета Корвинов на богато расшитом плаще.

Всадник издалека отсалютовал барону, и сердце Гора, успевшего занять свое место подле отца, пропустило удар. Он узнал посланца до того, как тот снял шлем и откинул капюшон. Несколько человек из отряда тоже повернули коней и в изумлении окружили прибывшего, который спрыгнул с коня и почтительно опустился перед бароном на одно колено. Глаза старшего Доллаха хищно вспыхнули.

– Дядя! – начал прибывший и вдруг замер на полуслове.

Гор кинулся наперерез, чтобы заслонить брата, но не успел. Отец остановил его резким жестом руки. Ослушаться приказа сейчас было бы равносильно бунту.

В тяжелом молчании барон Доллах изучал коленопреклоненного племянника. Новая дорогая бригантина, наверное, еще ни разу не побывала в бою. Щегольской плащ, расшитый королевскими геральдическими символами, тоже лучился новизной. Чистые темно-русые волосы, несмотря на быструю скачку, еще хранили следы завивки. На молодом лице не было не то, что царапины, но даже тени следа от переживаний минувшего сражения. Только светлые глаза, такие непохожие на глаза Доллахов, беспокойно метались между бароном и Гором, не успевшим прийти на помощь.

– Как ты посмел? – слишком тихо, отчего еще более угрожающе, поинтересовался барон.

– Дядя! – Корнелий Доллах вскинул подбородок, чтобы лучше было видно его искренне удивленное лицо. – В чем моя вина?

Корнелий бросил быстрый взгляд на Гора, словно ждал от него поддержки, так же стремительно обвел взглядом обступивших его всадников. Барон медленно потянул из ножен свой меч.

– Неужто ты думал, что я помилую труса, будь на нем хоть герб самого Папы Римского?

На лице племянника вспыхнула паника, но двинуться он не мог. Его лицо исказилось, глаза еще стремительнее заметались в попытках найти поддержку.

– Дядя! – вскричал он. – Что я сделал? Я лишь выполнял приказ!

– Кто же приказал тебе покинуть поле боя?

Корнелий замялся лишь на секунду, но этого краткого мига Горацию Доллаху хватило, чтобы все понять. Он словно знал, что сейчас услышит.

– Мартин, – в отчаянье признался Корнелий. – Это Мартин! Он послал меня за подмогой к королю!

Гор дернулся, как от ожидаемой пощечины. Прозвучавшее оправдание само по себе было нелепым, но знакомая волна едва различимого дребезжания тонкой струны, последовавшая вслед за ним, ударила по ушам сильнее грома. Если бы Корнелий успел в этот момент взглянуть в лицо брата, он бы все понял. Но парализованный страхом, он не мог оторвать взгляда от острия меча, направленного на него.

– С каких пор ты подчиняешься оруженосцу? – холодно спросил барон.

Труса всегда выдает скорость речи. И Корнелий заговорил быстро и сбивчиво:

– Но дядя, я думал, что приказ исходит от вас или от брата! Я сражался, как подобает рыцарю! Я до самого последнего приказа оборонял знамя и не покинул его, когда убили нашего знаменосца! – некоторые всадники при этих словах закивали головами, подтверждая услышанное, и это подбодрило говорившего. – Я не дал флагу упасть! Я держался из последних сил! Позовите Мартина! Пусть он скажет, зачем он послал меня за помощью, если сам не получал такого приказа! Пусть он скажет! Где он?

Гору отчаянно хотелось заткнуть уши. Звон мерзкой струны, невыносимый и тошнотворный, но слышимый, казалось, только ему одному, теперь заполнил все вокруг. Он проникал под кожу, зудел в висках, туманил глаза, перед которыми навязчиво вставала картина героической обороны знамени на вершине холма: мелькание оружия в яростных атаках, нечеловеческие усилия знаменосца удержать валящееся из рук древко. Лишь одна деталь выдавала творящуюся ложь! Нарисованная картина была создана памятью и воображением того, кто видел схватку у знамени со стороны!

Но поддавшиеся наваждению слушатели уже охотно кивали головами, вспоминая то, что было и то, чего не было: яростные удары закованного в латы рыцаря, наповал сражающего врагов; гордо реющее над схваткой багровое полотнище с василиском – символом рода. Кто-то в отчаянной попытке скрыть правду все сильнее натягивал струну, что могла лопнуть в любой момент, и Гор лишь приблизил этот миг.

Он шагнул вперед – и перед лицом Корнелия вспыхнул и закачался на разорванной цепочке медальон с лунным камнем, который Гор держал перед ним на вытянутой руке.

– Мартин мертв, – тихо произнес Гораций Доллах.

Струна отчаянно взвизгнула и, наконец, лопнула!

Корнелий дернулся, последние слова оправданий, готовые сорваться с его губ, вышли плаксивым хрипом. Он с трудом оторвал взгляд от медальона и поднял глаза на Гора. Все было кончено – он был раскрыт! Ужас и мольба вспыхнули на его лице, совсем как в детстве, когда в ожидании расплаты за проделки, он выпрашивал помощь брата, разделявшего с ним тяжесть наказания. Оставалась еще слабая надежда, что никто, кроме Горация Доллаха, не понял происходящего. И пока брат будет разбираться с тем, что случилось с оруженосцем, он, Корнелий, успеет убедить не выдавать себя, успеет хотя бы уехать и вернуться в Печ, под защиту будущего короля. Покровительство монарха обеспечит ему безопасность! Главное, успеть вернуться! Любой ценой вырваться из-под власти старшего Доллаха, чей меч властен над каждым членом рода!

– Отойди! – раздался из-за спины Гора приказ отца.

Гораций Доллах медленно сделал шаг в сторону, не спуская глаз с Корнелия.

Пристальный взгляд барона тоже уперся в племянника, по-прежнему стоявшего на коленях, и этот взгляд не сулил ничего хорошего. Но совершенно неожиданно вместо немедленной кары последовал вопрос:

– Что тебе приказал Корвин?

В глазах Корнелия вспыхнула надежда. Дядя не рискнет тронуть посланника, если сочтет предложение короля выгодным! У него остался последний козырь, который может спасти ему жизнь.

– Дядя, король Янош послал меня к вам, чтобы вручить вам знамя главнокомандующего Черной армии! – выдохнул он, кивая на свою седельную сумку, которую один из солдат, повинуясь приказу, бросил ему под колени. – Ваша доблесть была высоко оценена его величеством!

Трясущимися руками Корнелий, к которому вернулась способность двигаться, развернул полосатый стяг. Барон Доллах холодно разглядывал знакомое полотнище так, словно видел его впервые.

– Невелика честь встать под опозоренное трусостью знамя, – равнодушно заметил он. – Такое знамя – лишь обычная тряпка, и место ей – в грязи. А тот, кто бежал с поля боя, не смеет называть себя королём.

Знамя вырвали из рук Корнелия и бросили на землю. Он судорожно сглотнул. Его надежды на удачное завершение порученных ему переговоров стремительно таяли.

– Это не всё! – он схватил сумку и вытащил из нее тяжелый сундучок. – Король посылает также деньги и просит главнокомандующего принять его дар! Здесь четыреста флоринов!

Барон Доллах презрительно фыркнул:

– Он перепутал дар с долгом, – заметил он, наблюдая, как племянник отчаянно пытается открыть крышку, чтобы подкрепить свои слова блеском золота. – Недорого, как я погляжу, он хочет заплатить за свою корону! Даже не знаю, нужен ли нам король по дешевке?

Солдаты одобрительно засмеялись над высокомерной шуткой своего господина.

– Он также предлагает во владение барона Доллаха земли, которые вы, дядя, сможете сами себе выбрать, когда король утвердится на престоле!

Корнелий уже понял, что над ним просто издеваются, но все-таки продолжал говорить. Один из оруженосцев забрал у него сундучок, взломал замок кинжалом и подал барону, сидящему в седле. Тот откинул крышку. Действительно, сундук был набит монетами, поверх которых лежал крупный золотой перстень, украшенный тремя камнями: прозрачным, черным и красным. Некоторое время барон с сомнением смотрел на золото.