Перстень Святителя Зиновия

Наталья Шегало

Перстень Святителя Зиновия

ПРОЛОГ

Нельзя с достоверностью утверждать, что перстень Святителя Зиновия действительно когда‑то принадлежал этому замечательному человеку. Жизнеописание святителя сохранило для потомков память о чудесах, творимых им во славу Божью. Он воскрешал мёртвых, исцелял больных, изгонял демонов. Засохшие деревья рядом с ним зеленели, слепцы прозревали. За всё это после кончины благодарные сограждане с почестями упокоили его в родной Флоренции.

Зато определённо известно, что перстень этот впоследствии принадлежал семье Медичи, чья власть и богатство вызывали зависть далеко за пределами их родной Тосканы, вынуждая Флоренцию искать союзников где‑нибудь подальше от итальянских берегов. Говорят, что, заключая союз с Францией, Лоренцо Медичи по прозванию Великолепный подарил этот перстень королю Людовику XI. Король, как сейчас сказали бы, пытался вести здоровый образ жизни, ибо был крайне озабочен своими болезнями. И потому перстень, способный излечивать любые хвори, принял с благодарностью. Сомнения в чудесных свойствах подарка появились у короля позже, и высказал он их лишь единожды. Иных свидетельств о перстне не сохранилось, и дальнейшая судьба его неизвестна.

— Лоренцо, мы ждём тебя, чтобы выпить!

Высокий крепкий человек в тёмно‑красном джорне, отороченном мехом, недовольный тем, что его потревожили, обернулся, и его глубокий, пронзительный взгляд впился в говорившего. Впрочем, при виде вошедшего гнев правителя Флоренции мгновенно улетучился: всеобщему любимчику и писаному красавцу Джулиано было позволено беспокоить брата в любое время дня и ночи.

— Ты скоро? — Джулиано, уже немного пьяный, вошёл в комнату и тут же сунул нос в дела старшего брата. — Что тебя задержало?

Лоренцо с некоторым неудовольствием снова открыл крышку небольшой, богато инкрустированной камнями шкатулки и вместо объяснений подал её брату.

Братья были похожи и непохожи одновременно. Оба были темноволосы, слегка вьющиеся пряди старший стриг немного короче, тогда как у младшего они доходили до плеч. Но грубоватые, тяжеловесные черты старшего: крупный нос, широкий лоб, нависающие над глазами брови — вследствие властных забот редко оживлялись улыбкой. Даже друг и льстец Марсилио, с чьего лёгкого языка за старшим закрепилось прозвище Magnifico, никогда не утверждал, что оно относится к внешности. В младшем же Джулиано беспечность и живость молодости неожиданно превращала родовое сходство во всеми признанную красоту. Чтобы оценить резкую и необычную привлекательность старшего, нужно было приглядеться. Не заметить очевидную миловидность младшего мог разве что слепой.

Младший заглянул в шкатулку. В ней лежал крупный перстень.

— Ты хочешь его надеть? Надевай быстрее — и пошли!

Старший покачал головой.

— Я думаю о другом. Боюсь, мне придётся его подарить.

Джулиано перестал торопиться и, казалось, тут же забыл об оставленных в зале собутыльниках. Он задумчиво осмотрел стол, заставленный изящными ларцами‑реликвариями, и сел рядом, обозревая эти сокровища, которым предстояло стать дарами.

— Почему именно его? — беспечно спросил он. — Тут есть из чего выбрать.

Старший презрительно передёрнул плечами.

— Потому что наш венценосный брат Лудовико хочет непременно чудодейственный перстень! — с раздражением заметил Лоренцо. — Он и так уже стащил к себе в Плесси мощи всех святых, которые только смог раздобыть. Частицами плоти его не удивишь. Озабоченность здоровьем для монарха понятна, но в таком обострённом виде, клянусь Юпитером, смешна! Ему напели, что у него проказа! Он верит, что кольцо Святителя Зиновия защищает именно от неё.

Младший вытащил перстень и тут же надел его себе на палец, любуясь игрой света в камнях.

— Он же неодарённый, — усмехнулся он. — От перстня ему пользы, как от воды в море! Я бы не отдавал.

— Нам нужен этот союз, — строго заметил старший. — И наш Лудовико об этом знает.

Джулиано снова посмотрел на перстень и перевёл хитрый взгляд на брата.

— Хочешь, я легко решу твою политическую проблему? — многозначительно поинтересовался он.

Старший на мгновение резко сжал губы, сдерживаясь, чтобы не отчитать Джулиано за легкомыслие, но уже в следующий момент поймал игривую искру в глазах брата и вдруг понимающе, с лёгким удивлением поднял бровь, слегка пораженный тем, что такая простая, но гениальная мысль пришла в голову не ему.

В следующее мгновение братья с полным единодушием расхохотались.

— Через две недели, — пообещал Джулиано, — у тебя будет ещё один прекрасный перстень. Лучше старого!

И они отправились пить вино и слушать «Стансы на турнир», которые обещал прочесть Анджело.

Месса в церкви Санта‑Мария‑дель‑Фьоре через неделю после Пасхального воскресенья началась как обычно. Необычным было лишь то, что отслужить литургию должен был почётный гость — молодой кардинал Рафаэль Сансони Галеоти Риарио делла Ровере, возведённый в сан кардинала в шестнадцатилетнем возрасте лишь потому, что ему посчастливилось родиться племянником самого Папы Римского. Празднества в честь прибытия в город родственника Сикста IV тоже были устроены, как положено, поскольку пиры и охоты после окончания Великого поста уже не смущали чувств молодого кардинала. Однако церковный сан гостя требовал отдать должное не только светским забавам, но и делам духовным. По такому случаю, не рискуя выказать непочтение, в церковь съехались все знатные семьи города.

Джулиано нездоровилось: ныла нога, вывихнутая на охоте. То ли от ноги, то ли от неудачной охоты муторно и нерадостно было в душе. Но одно дело — пропустить пирушку в честь шестнадцатилетнего выскочки, и совершенно другое — не явиться на мессу, где свежеиспечённый кардинал намерен показать всему городу своё благочестие. Стоя рядом с братом, Джулиано не столько следил за литургией, сколько поглядывал по сторонам, развлекая себя подсчётом присутствующих, когда холодная игла дурного предчувствия вдруг кольнула его в сердце. Он оглянулся на брата, по привычке ища поддержки своим страхам, но Лоренцо, полуприкрыв глаза, шептал слова молитвы. Юный кардинал поднял над головой святые дары, и в этот момент…

— Предатель!

Громкий, почти отчаянный вопль эхом отразился от сводов купола, умножаясь и разрастаясь вширь. Пред глазами Джулиано вдруг пронеслась страшная картина: заляпанные кровью плиты собора, отчаянные крики, топот ног, блеск неизвестно откуда взявшейся стали. Кардинал обернулся к пастве, глаза Лоренцо широко распахнулись.

— Предатель!

Кто‑то схватил его сзади за плечи, но Джулиано среагировал быстрее: изо всех сил он толкнул Лоренцо в сторону и белыми от ужаса губами беззвучно прошептал одно слово:

— Беги!

В следующее мгновение удар в голову навсегда погасил свет в прекрасных, так восхищавших юных прелестниц глазах младшего брата Лоренцо Великолепного. Он уже не успел увидеть, как в грудь Франческо Нори, заслонившего собой Лоренцо, вошёл другой кинжал, как выхвативший меч брат, зажимая ладонью рану на шее, теснил сошедших с ума людей, кидавшихся на него со злобой отчаянья и криками: «Предатель! Предатель!». Его молодое тело приняло на себя всю ненависть, накопленную врагами, и девятнадцать ударов кинжалом, бессмысленных и жестоких. Но та секунда предвидения, вспышкой блеснувшая в его прекрасной, запечатлённой на картинах художников голове, в конечном итоге всё‑таки спасла одну жизнь. Просто эта жизнь была уже не его.

Бернардо Бандини, никчёмный отпрыск флорентийского аристократического рода и добровольный палач, наклонился над трупом, чтобы убедиться: ненавистный младший Медичи наконец мёртв. На лице убийцы не было ни ужаса, ни той бешеной одержимости, с которой только что, взмах за взмахом, опускалась вниз вооружённая кинжалом рука Францеско де Пацци. Кривая усмешка на миг исказила невозмутимо‑равнодушное выражение лица Бандини, и, бросив быстрый взгляд по сторонам, он одним движением сдёрнул с пальца Джулиано ещё тёплый от крови крупный золотой перстень.

Глава 1. Суровое милосердие войны

— Его нет среди мёртвых, отец, — коротко отчитался подъехавший к предводителю небольшого отряда всадник.

Через поднятое забрало шлема было видно его молодое, усталое, забрызганное кровью лицо. Тот, к кому он обратился, с трудом приподнялся на стременах, словно хотел охватить взглядом больше пространства вокруг.

— Ищите! — жёстко приказал он.

На изрытое копытами лошадей боевое поле опускалась прохладная тьма. Солнце село за гору Чонт и оставило израненный мир на откуп ночным воронам. Последние лучи ненадолго позолотили наплечники усталых воинов, закованных в чёрную броню. Ветер утих, и знамя отряда — чёрный петух со змеиным хвостом и копьём в когтистых лапах, не опущенное даже в самой гуще сражения, — бессильно повисло на древке, больше не в силах подбодрить утомлённых и измученных, но всё же оставшихся в седле всадников.

Яростный шум битвы стих, и теперь, не заглушаемый лязгом оружия и криками сражающихся, стали отчётливо слышны другие звуки: ржание искалеченных лошадей, стоны и хрипы умирающих, скрежет сдираемых с мёртвых тел доспехов, плач тех, кто нашёл своих мёртвых.

Сражение, которое должно было решить, на чьей голове окажется корона, прекратилось беспорядочно и бесславно. Не вострубили трубы, не сошлись под развевающимися штандартами полководцы Чёрной армии, ликующие крики солдат не восславили доблесть победивших. Единая грозная сила, подчинённая после смерти короля слабому, неуверенному в себе, а главное, некоронованному наследнику‑бастарду, дрогнула и распалась не под натиском врага, а под грузом сомнений и измены. Ещё не проиграв свой главный бой, армия, не предавшая своего последнего полководца, оказалась сама преданной им. Не дождавшись перевеса в схватке, прихватив из полевого лагеря государственную казну, Янош Корвин, ни разу не взмахнув мечом, покинул поле боя с небольшим отрядом и отступил к городу Печ. При виде бегства главнокомандующего оставленные им войска, набранные из крестьянских ополченцев, дрогнули. Опытные наёмные отряды, ведомые командирами, присягнувшими на верность, выстояли, не дрогнув перед лицом непостоянной военной удачи. Однако с этого момента надежда на победу была полностью утрачена. Отчаянное сопротивление оставшихся ненадолго задержало противника, который, вместо того чтобы преследовать отступавших, кинулся в опустевший лагерь и принялся грабить его с азартом победителя. В какой‑то момент битва распалась на множество отдельных, беспорядочных, но по‑прежнему неистовых стычек, затихавших по мере взаимного истребления сражающихся.

Уцелевший отряд барона Доллаха не опустил боевого знамени, хотя за эту честь было заплачено дорогой ценой: больше половины всадников были спешены, и выживших среди них осталось немного.

— Отец, — молодой рыцарь с открытым забралом вновь обратился к барону. В его голосе послышались просительные нотки. — Лекарь ждёт!

И он показал кивком на подводу, куда воины уже погрузили тех раненых, кто ещё имел шанс выжить. Над их телами суетился маленький человечек в серой, заляпанной кровью рубахе с закатанными рукавами. На другую подводу сгружали снятые с убитых доспехи и собранное под ногами оружие.

— Подождёт, — отрезал барон. — Ищите! Он не мог покинуть поле боя живым.

Молодой всадник кивнул, развернул уставшую лошадь и двинулся прочь от небольшого лагеря, устроенного отрядом прямо в поле. Поодаль несколько крестьян, крестясь и бормоча молитвы, укладывали убитых на телеги, чтобы после отпевания похоронить тела на кладбище у ближайшей церкви в деревеньке Хетень. Один из оруженосцев, опиравшийся на обломок копья, махнул рукой молодому Доллаху, пытаясь привлечь его внимание.

— Я видел, как господин защищал наше знамя, когда убили знаменосца, — хрипло крикнул он и указал в сторону невысокого холма, где несколько часов назад шла ожесточённая схватка. — Но там не осталось выживших.

Молодой Доллах придержал коня у группы солдат, перебиравших собранное на поле оружие. Они замерли, ожидая приказа.

— Трое со мной, — коротко приказал он. — Верхом и побыстрее. Темнеет.

— Возьмите факел, господин, — один из солдат протянул всаднику палку с паклей, пропитанной смолой. — Хороший факел! Будет ярко гореть, как огонь Святого Лазаря1[1]!

Грубая солдатская шутка вызвала одобрительные смешки. Усталые люди пытались бодриться, как умели. Несколько факелов вспыхнули одновременно. В их жёлтом свете лица латников казались тёплыми и живыми.

У подножия холма уже залегла глубокая тень. Лошади недовольно фыркали, чуя покойников. Молодой Доллах спешился, передал поводья оруженосцу и первым медленно пошёл вверх по холму, иногда наклоняя факел к земле и пристально вглядываясь в лежащие тела. Его спутники тоже спешились и приступили к поискам, огибая холм по спирали. Они не переговаривались, не рискуя нарушить леденящую тишину, что всегда наступала в местах особо жестоких стычек. Здесь уже не раздавалось стонов умирающих. Жестокое, но совершенно необходимое в таких случаях милосердие заставило выживших добить тех, кто сам молил о смерти. Тех, кто был не в состоянии просить о ней, добивали по суровому закону войны, иначе они всё равно бы умерли в мучениях от потери крови, жажды или были бы съедены волками. Часть мёртвых тел уже лишилась доспехов.

На других ещё оставались какие‑то искорёженные части брони, которые солдаты сочли непригодными. Крестьяне и мародёры, неизбежно появляющиеся на полях сражений спустя сутки‑двое, вскоре заберут и их, разденут павших донага, забрав одежду и всё более‑менее ценное как плату за рытьё могильного рва. Прибудут из соседнего бенедиктинского монастыря монахи, чтобы отпеть павших.

Факел выхватывал из темноты тела убитых: уставившиеся в тёмное небо лица мертвецов, бессильно опущенные плечи лежащих ничком к земле. Некоторых приходилось переворачивать.

Вероятно, снование факелов в темноте привлекло чьё‑то внимание. С другой стороны холма раздался предупредительный возглас оруженосца, и через несколько секунд небольшой, приученный к дисциплине отряд младшего Доллаха уже стоял рядом с командиром, тревожно вглядываясь в ночь и ощетинившись обнажёнными клинками.

— Гаси факелы! — последовал приказ.

Четыре факела одновременно упёрлись в мокрую от крови землю и с шипением погасли. В наступившем мраке пять чужих огней быстро приближались к холму. Самих всадников ещё видно не было, но опасность они тоже почуяли и придержали коней. Приказ молодого командира только что лишил их возможности узнать, какой численности отряд они встретят на вершине. Они остановились чуть поодаль, и Доллах с облегчением выдохнул: всадники пришли без копий. Впрочем, все копья конница переломала ещё в первых атаках.

Один из всадников слегка выехал вперёд, словно хотел получше рассмотреть занявший оборону отряд, и крикнул:

— Имя короля?

Доллах криво усмехнулся.

— Корвин! — прокричал он в ответ и добавил: — Покойный!

В ответ раздался одобрительный смех. Всего каких‑то три месяца назад теперешние противники сражались под знамёнами одного монарха.

— Воистину, брат! — ответил всадник. — Умер Матиаш — и с ним ушла справедливость! Назови своё имя, если оно, конечно, достойно быть названным.

— Гораций Доллах! Сын барона фон Доллаха.

Всадник уважительно кивнул.

— Я видел, что барон Доллах не опустил своего знамени, — заметил он. — Но его доблесть пропала втуне. Какой смысл хранить верность слабому юнцу? Он не удержит отцовскую корону! Сдайся мне в плен, если хочешь жить, и я обещаю принять тебя со всем подобающим достоинством.

Младший Доллах на секунду замер, но потом, словно убеждённый словами говорившего, не торопясь снял с себя шлем и откинул вышитый гербами дорогой подшлемник, подставляя ночному ветру молодое, бледное от усталости и напряжения лицо.

— Тот, кто хочет пленить Доллаха, должен назвать и своё имя, — заметил он, делая шаг вперёд.

Вероятно, всадник расценил это движение как готовность подчиниться его условиям. Победителю легко впасть в самоуверенность. Он спешился, чтобы принять меч побеждённого, и махнул рукой своим людям, делая знак, что опасность миновала.

— Ты должен знать моё имя, — приближаясь, сообщил он. — Тебя пленил сам Пал Кинижи!

Остальные всадники тоже оставили седла, чтобы принять участие в победе над противником. Сдающийся маленький отряд казался им теперь лёгкой добычей.

Но его командир, Доллах, с сомнением склонил голову.

— Может ли верный присяге сдаться в плен тому, кто изменил ей, и при этом сохранить свою честь? — насмешливо бросил он. — Нет, боюсь, мне придётся отказать самому Палу Кинижи!

За его спиной раздались одобрительные смешки.

— Ах ты щенок! — рявкнул Кинижи, выхватывая оружие.

Но в следующий момент холм на мгновение прорезала жёлтая вспышка, словно в него среди ночи ударила молния, и от неожиданности Кинижи замер с рукой, занесённой для удара, да так и остался стоять в нелепой позе с факелом в одной руке и мечом в другой.

От подножия холма со стороны маленького лагеря барона Доллаха раздался топот копыт — к отряду уже спешили на помощь.

— Не убивать, — приказал молодой командир.

Не встретив никакого сопротивления, он подошёл вплотную к застывшему Кинижи и извлёк горящий факел из его руки.

— Самому Палу Кинижи, — назидательно произнёс несостоявшийся пленник, обращаясь к своему неудавшемуся победителю, — стоило бы знать, что изображено на знамени Доллахов и какой девиз начертан на их гербе.

Отряд Доллаха обезоружил прибывших, теперь стоявших неподвижно, подобно статуям. Впрочем, речи они не лишились.

— Проклятый василиск! — прошипел Кинижи, бешено вращая глазами, и крикнул так, чтобы его было слышно и своим, и чужим: — Ты не смог бы победить меня честно!

На холм влетели всадники из лагеря во главе с самим бароном, который услышал последние слова.

— Странно слышать о чести от человека, ещё вчера стоявшего на нашей стороне, — невозмутимо заметил молодой Доллах и повернулся к отцу: — Отец, я вынужден был отвергнуть предложение господина Кинижи сдаться ему в плен.

Барон одобрительно оглядел замерших врагов и подъехал к вожаку.

— А я думал встретиться с тобой на поле боя, Кинижи, — без всякой злобы и торжества заметил он. — Жаль, что грабёж лагеря помешал вам продолжить сражение. И, судя по тому, что вы рыщете тут до сих пор, ни казны, ни короны вы в лагере не нашли.

Кинижи зло осклабился.

— Я уже сказал твоему сыну и повторю тебе: Янош не удержит корону! К чему надеяться на несбыточное? Глупо служить трусу, а ты никогда не был глуп, Доллах! Присоединяйся к нам, и я поручусь за тебя перед Уласло! С твоим чёртовым даром ты будешь принят со всеми подобающими почестями. Король Уласло будет ценить твои дьявольские способности не меньше, чем ценил покойный Матиаш. Ты сможешь достичь при нём многого. Неужто ты веришь, что бастард Матиаша сможет вернуть себе трон? Кидаться в схватку, очертя голову, без надежды на победу — дело молодых, но разве мудрость не подсказывает тебе, какому слабому подобию покойного Корвина ты присягнул на верность?

Барон презрительно посмотрел на говорившего.

— Не знаю, что сказал тебе мой сын, но, судя по тому, как нелепо ты выглядишь, я воспитал его правильно! — Он усмехнулся и продолжил: — Честь Корвина — его дело, какой бы она ни была. До твоей чести мне тоже дела нет. Но честь рода Доллахов — это моя забота.

Он отвернулся, полагая спор оконченным, и оглядел обезоруженный отряд.

— Кто тут с тобой?

Его люди уже сняли с обездвиженных шлемы. На лицах пленённых вызов мешался с испугом.

— Назови своё имя, — приказал молодой Доллах, обращаясь к одному из них, своему ровеснику.

— Молчи! — рявкнул Кинижи, но это не помогло.

— Дьёрд Кинижи! — выпалил молодой, не желая уступать в смелости и чести Доллаху, и бесстрашно добавил: — Старший сын бана2[2] Кинижи, графа Темешского!

Молодой Доллах отвернулся, пряча кривую усмешку. Чужая бравада выглядела слишком жалкой. Самое время, беспомощно стоя соляным столпом, мериться знатностью с баронским родом! Всем было известно, что старший Кинижи происходил из низов, из самых простых, из крестьянских, и лишь доблестью и службой достиг всего, став одним из главных полководцев Чёрной армии. Сам король Матиаш посвятил его в рыцари за пролитую кровь и проявленное в бою мужество. Из уважения к воле покойного никто не стал бы попрекать происхождением того, кто личной отвагой завоевал себе герб. Но Матиаш мёртв, и с этим не поспоришь. А глупая выходка Дьёрда Кинижи только что лишила его всякой надежды на снисходительное молчание.

Старший Доллах не собирался спускать такую дерзость. Он с любопытством нагнулся, пытаясь получше рассмотреть сына Кинижи.

— Как щедра к нам сегодня удача! — презрительно воскликнул он. — Она посылает нам такого ценного заложника! Боюсь, моего баронского титула не хватит, чтобы с подобающей честью принять столь знатную и родовитую особу! Наверняка он будет приятным собеседником в нашем долгом пути, пока будет перечислять подвиги своих родовитых предков до седьмого колена.

Отряд за его спиной разразился издевательским хохотом. Лицо Пала Кинижи при жёлтом свете факелов стало тёмно‑багровым.

— Ты не смеешь… — начал он. — Ты, наёмник Матиаша, не смеешь говорить о чести! Разве не за деньги ты служил покойному королю? Твои земли далеко отсюда. Что же ты с честью не подчинился своему прежнему господину? Или ты не знаешь, чьей короне раньше служили в твоей Штирии и Каринтии3[3]?

Молодой Доллах резко развернулся, чтобы ответить, но отец остановил его взмахом руки.

— Не стоит спорить о чести с графом, — в устах старшего Доллаха титул прозвучал как очередная насмешка. — Его сиятельство имеет богатый опыт в том, как с выгодой выбрать себе короля. Нам за ним не угнаться.

Он снова обернулся к Кинижи.

— Не переживай, — бросил барон. — Я сам отец и даю тебе слово, что волос не упадёт с головы твоего сына, если ты проявишь благоразумие.

— Я дам тебе любой выкуп! — вскричал Кинижи. — Назови свою цену!

— Мне не нужен выкуп, — оборвал его барон Доллах. — Но я хочу спокойно и без помех с вашей стороны похоронить своих мёртвых, а потом довести свой отряд до цели. После этого я отпущу твоего сына на все четыре стороны.

— Куда ты двинешься? — уже куда спокойнее спросил Кинижи, удовлетворённый данным ему словом.

— Тебе лучше не знать, — ответил Доллах.

Он обернулся к своему сыну, всё ещё стоявшему рядом с Дьёрдом Кинижи.

— Ты нашёл брата?

Тот покачал головой.

— Ну так не стой тут! Мы и без тебя любезно побеседуем.

Гораций Доллах взял вновь зажжённый для него факел, чтобы продолжить поиски, и в этот момент со склона холма раздалось:

— Нашёл!

Молодой Доллах бегом кинулся на крик. Барон выдохнул, как показалось его солдатам, с облегчением и тоже поворотил коня вслед за сыном.

Отряд возобновил поиски, пока командиры были заняты пленниками, и теперь сгрудился у кучи лежащих тел, под которыми был погребён тот, кого они так долго искали. Оруженосцы расступились, чтобы дать дорогу Горацию Доллаху. Он медленно опустился на колено и хотел перевернуть лежащее ничком тело, всё ещё, как ни странно, облачённое в дорогой миланский доспех. Вероятно, тот, кто первым осматривал павших в месте, где яростней всего кипела схватка, не заметил под грудой покойников дорогую брешианскую сталь4[4].

Но стоило Горацию Доллаху коснуться плеча мёртвого, как тонкий звон неожиданно прорезал ночную тишину. Доллах одёрнул руку, но это не помогло: звон не прекратился, а продолжал нарастать, словно тонкую струну, что вот‑вот порвётся, мучила чья‑то безжалостная рука. И от этой струны во все стороны распространялась по воздуху какая‑то неприятная вибрация, так что сам воздух вдруг перестал быть прозрачным. Убитого вмиг окутал странный, неизвестно откуда появившийся туман. Слёзящимися от этой белёсой пелены глазами Доллах пристально вгляделся в лежащее тело. Видавшие и не такие виды воины на мгновение суеверно подались назад, стараясь подальше отступить от расползающегося марева. Ещё секунда — и ночная тьма задрожала и пошла волнами, как от камня, брошенного в воду. С негромким хлопком зудящий звук, наконец, оборвался, и последние хлопья морока, неярко вспыхнув, пеплом осыпались на истоптанную землю.

— Наваждение! — выдохнул кто‑то из отряда.

Барон Доллах в мрачном предчувствии ждал завершения случившегося.

Теперь уже всем, обступившим убитого, было отчётливо видно, что скрывалось под только что развеянными чарами. Никакого миланского доспеха на теле больше не было, но на изорванном, залитом кровью табарде5[5], надетом поверх куда более скромной брони, ещё видна была вышитая чёрная птица со змеиным хвостом.