Сказки Торгензема

— Она прислуживает во дворце? — в самом деле, почему бы не позабавиться с несмышлёнышем.

— Нет, — Дана обожгло горем от предстоящего ответа, голос у него дрогнул, но он сдержался, не разревелся. — Она теперь живёт на небесах, господин.

— Тогда зачем же ты идёшь во дворец, если твоя мать умерла? Ты знаешь чей это дворец?

Дан, разумеется, знал. Матушка много раз говорила, что они живут в Торгенземе из милости его высочества эрцгерцога Морейского. Дан, правда, не понимал, за что им эта милость, но бывать во дворце ему нравилось.

— Я иду посмотреть на неё, господин, её картинка есть в длинном коридоре.

— Портрет твоей матери?! — изумление старика достигло пика.

— Да.

— Что ж, мне тоже любопытно глянуть, — вдруг заявил пожилой господин. Ему понравилось забавляться с малышом. — Проводи и меня к этому портрету.

Он взял мальчишку за руку и стал подниматься по широкой мраморной лестнице. Дан аккуратно ступал сбоку, не понимая, отчего все вокруг старательно кланяются сердитому старику. В длинном коридоре он потянул своего важного спутника к самой дальней картине.

— Вот, — его мама смотрела на него с грустной улыбкой. Это была не её улыбка. Дану очень-очень хотелось, чтобы она весело рассмеялась, выпрыгнула из коричневой рамы, подошла бы к нему и ласково проговорила: «Маурицио. О, мой мальчик.» И он бы ей рассказал о волшебной Софии. Но Дан боялся старого господина и промолчал.

Пожилой господин вдруг неожиданно разволновался.

— Когда умерла твоя мать, малыш?

— Скоро уже две недели, господин?

Старик снова перевёл взгляд на портрет, а потом решительно двинулся по галерее. Руку мальчишки он не выпускал и очень торопился. Дан испуганно бежал вприпрыжку рядом. Они прошли длинной анфиладой и очутились в большой зелёной комнате. Здесь почти всё было зелёным или коричневым. Но зелёного оказалось больше.

— Пригласите сюда эрцгерцога, — властно распорядился старик.

Вежливый бесцветный человек удалился с низким поклоном. А старик уселся в большое кресло и поставил Дана перед собой. Они какое-то время смотрели друг на друга молча. Дан разглядел множество морщин, делавших лицо рябым, крупную бородавку над бровью и внимательные глубоко сидящие серые глаза. Он встретился с колючим взглядом старика и испугался, попятился. Но старик удержал мальчишку.

— Не бойся, — неожиданно мягко проговорил он, — лучше скажи, как зовут тебя.

— Скарлатти. Даниэле Маурицио Скарлатти.

— А матушку как звали?

— Бьянка, Бьянка Скарлатти.

Величественный старик довольно усмехнулся и кивнул. Он прикрыл глаза и погрузился в свои размышления и, наверное, забыл про него. Дан осторожно шевельнулся. Он не видел, как раскрылась дверь, но по звукам шагов догадался, что кто-то ещё входит в зелёную комнату.

— Его высочество Гарольд Вильгельм Дагон, — торжественно произнесли сзади.

Старик очнулся от своих размышлений, а Дан обернулся, не в силах преодолеть любопытство. Сейчас он увидит доброго благодетеля, позволившего им с матушкой жить в роскошном доме и гулять по парку Торгенземского дворца.

Хозяином дворца был вовсе не старый и недурной собой человек в мундире кавалерии. Был он довольно рослым, хоть и узким в плечах, и правильной армейской выправкой совсем не отличался. Его мягкие черты лица портило равнодушно-пренебрежительное выражение, явно проскакивающее в больших, серых, чуть навыкате глазах. Это же пренебрежение кривило яркие, красиво очерченные губы. Возможно, будь выражение его лица другим, облик хозяина Торгензема можно было бы назвать привлекательным. Дан очень хотел поблагодарить хозяина дворца за оказанную им с матушкой милость, но недоброе выражение лица офицера его смутило. Да и заговорить ему не позволили. Старик слегка подтолкнул мальчишку вперёд и без всякой вежливости поинтересовался:

— А скажи мне, Гарольд, кто это такой?

И Дан понял: он натворил что-то не очень хорошее.

***

Когда мальчишку увели из кабинета, то Гарольд Вильгельм Дагон решился на разговор, который откладывал бесконечно долго. Он страшился тех последствий, которые случатся в результате их беседы. Фредерик III Дагон был человеком строгим и даже суровым, если речь заходила о его собственной семье.

— Значит, ты тайком увёз прелестную танцорку из столицы к себе в Торгензем! А тебе не говорили, что чужое красть нельзя?

Гарольд испугался, он думал сейчас о том, чтобы подать всю историю в наиболее выгодном для себя свете. Он даже вспотел от страха, но признался в увлечении танцовщицей королевского балета.

— Это была слабость, минутный порыв, — оправдывался он. — Бьянка Скарлатти была хороша настолько, что я в какой-то момент потерял голову.

— От этой красотки не ты один потерял голову, — недовольно поморщился Фредерик III. — У неё было мно-ого поклонников. Она была хороша и наивна, как ребёнок. Не пойму, что в тебе её так привлекло? Она пожертвовала всем ради никчемного глупца, наигравшегося с девкой и бросившего её.

— Я не глупец, — вспыхнул Гарольд. — Я — принц рода Дагонов, этого достаточно!

— Глупец, — вздохнул его отец, не оценивший величия Гарольда. — Умный человек ни за что бы не допустил столь безрассудного поступка.

— Я её не бросил, вернее, не выгнал. Она продолжила жить в поместье, вместе… с ребёнком.

— Мальчишка сказал, что его мать умерла. Её нельзя вернуть обратно, — в голосе Фредерика III вдруг прозвучали странная тоска и горечь.

Гарольд кивнул, его известили, что прекрасную Бьянку сожгла чахотка. А о ребёнке он даже думать забыл. Зачем?

— Хоть вкус у тебя есть, — недовольно заметил его величество и поспешил отвернуться. — Вкус есть, а вот ума, похоже, нет. И смелости нет. Открыто пойти наперекор своей стервозной жёнушке ты не смог. Ну, хоть так ты ей досадил.

Гарольд Дагон никак не мог понять, к чему клонит отец, и почему он выглядит немного взволнованным. Вряд ли старик сожалел о смерти безродной итальянской танцовщицы. Почему встреча с маленьким бастардом так повлияла на его величество? Как так случилось, что они вообще встретились, если управляющий получил приказание убрать мальчишку подальше от любопытных глаз? Чего отец от него хочет?

— Значит, мальчик, — задумчиво проговорил Фредерик III. Он поднялся из кресла и прошёл по кабинету из конца в конец, разминая затёкшие ноги. — И когда же он родился?

— В апреле 1782.

Фредерик III остановился в монотонном шаге и прошептал непонятное:

— Всё так. Всё так, как она спела…

***

В ту осень золото листьев и голубизна неба были особенно контрастны. Молодой Фредерик III Дагон радовался удачной охоте и сыпал снисходительными шутками. В кои-то веки выпал десяток дней полной беззаботности. Никаких тебе советов, приёмов, указов и бумаг. Он был молод, силён и счастлив и со смехом что-то говорил главному ловчему, когда раздался гневный окрик. Фредерик обернулся, чтобы узнать причину шума, и увидел стоящую на лесной тропке старуху. К ней уже бежали солдаты охраны, но молодой король был настроен благодушно. Он движением руки остановил стражу и приказал:

— Не троньте бродяжку.

Нищая старуха опиралась на клюку, но видно догадалась, кто перед нею и поспешила поклониться. Она совсем сгорбилась и стала пугающе нелепой в своём подобострастии. Свитские хохотали, забавляясь её убожеством, лохмотьями и грязью одежды, стоптанными башмаками, растрёпанными седыми космами. Фредерик и сам улыбался, но решил проявить великодушие. Почему бы нет. И он бросил к её ногам золотой фальк.

Старуха проворно подняла его с янтарной осенней листвы и спрятала в складки одежды. Она снова низко поклонилась, а когда разогнула больную спину, то вдруг заговорила, почти запела. Голос у неё оказался ясным и чистым, словно у юной, и уж точно не подходил к грязному рубищу, прикрывавшему худое тело. Она пропела всего несколько слов:

Накроет однажды твою страну

Кровавый туман, пробудивший тьму.

Чтобы земли Мореи спасти,

Мальчику надо сперва подрасти.

В твою семью войдёт альмарин,

Рождённый весной среди горных долин.

Волей своею имя даруй ему,

И свет победит безумья жестокую тьму…

Сразу после её слов стало очень тихо, опал ветер, перестали фыркать лошади, не позвякивала упряжь — всё вокруг будто оцепенело. Фредерик III вдруг почувствовал, как вспотели ладони, а в сердце кольнула игла страха. Перед ним стояла София-песенница.

Сказочные истории о хранителях здешних земель все в Морее знали. Некоторые чудаки и мечтатели верили в существование некой мифической и неведомой силы, хранящей морейские земли от несчастий и бед. Другие, их было больше, наоборот, считали волшебные легенды не более, чем красивым вымыслом, ибо на свете горестей меньше не становилось.

Среди сильных мира сего наивных чудаков, верящих в мифические силы, нашлось немного. Но Фредерик III причислял себя именно к ним, хоть никому не открывался и даже стеснялся своей веры в альмаринов, приносящих удачу. Он оставался бо́льшим реалистом, чем мечтателем. И услышать от прорицательницы об альмарине в собственной семье было для него крайней степенью удивления и изумления, о подобной благосклонности высших сил он даже не мечтал.

София редко являла себя, но простой народ свято верил в неё и почитал наравне с христианскими святыми. Любой в Морее знал: она предсказывает в стихах или песнях, если обращается с прорицанием, и является тому, кто верит в неё. И вот король Мореи и его свита услышали волшебную песнь. Закончив петь, София повернулась к ним спиною, распрямилась, вырастая и меняя облик прямо на глазах, и истаяла, растворилась в облаке густого тумана, сама стала этим облаком.

Оцепенение со свитских спало не сразу. Но дунул ветерок, разгоняя туманное облачко, вместе с ним вернулось дыхание, и молодой король почувствовал сильное биение собственного сердца.

Больше никто повторить слова волшебной песни не смог, никто даже не услышал её. Фредерик III Дагон догадался, что предсказание адресовали только ему.

Много позже он часто раздумывал о странном пророчестве. Ке м придёт в его семью альмарин? Должно быть, им окажется ребёнок, мальчик. Однако ни его сыновья на альмаринов не походили. Те же легенды гласили, что альмарины, как и Морея, хранимая ими, живут под покровительством белого и синего цветов. Никого в королевском роду не отличали светлые волосы и голубые глаза. Все Дагоны были брюнетами или, крайне редко, шатенами.

***

— Мальчик, — задумчиво повторил король. — От неё остался ребёнок.

Гарольд Дагон даже не знал, что и подумать. Поведение отца его озадачило и обеспокоило.

— Мальчиками, в жилах которых течёт кровь королей Мореи, разбрасываться, конечно, не будем, — ворчливо заметил его величество Фредерик Даниэль Дагон III. — Слава богу, у твоего старшего брата есть сыновья, и королевство имеет наследников. Бастард никак не сможет вмешаться в вопросы престолонаследия, кто ж ему позволит. Возможно, это даже неплохо.

Фредерик III подошёл к окну и долго молча разглядывал гладь Лунного озера, осколки небесной бирюзы в нём и яркое пестроцветье осеннего леса.

— Значит, так, — о чём-то раздумывая, проговорил неспешно король, — сына Бьянки и своего внука, хоть и бастарда, я призна́ю, отдам распоряжение о высочайшем указе. В нём он будет обозначен твоим законным сыном и наследником, со всеми нужными титулами.

Фредерик III поморщился, вспоминая короткий разговор с мальчишкой, и распорядился:

— Имя переиначить. Пусть зовётся Даниэль Морис, как принято в наших землях. Ни к чему всякие итальянские клички. Надо же, я — Даниэль, и он — Даниэль.

Гарольд снова кивнул. Он боялся лишним словом повредить королевской благосклонности и никак не мог решить загадку неожиданной прихоти отца. Всё складывалось на редкость удачно.

Фредерик был не слишком высокого мнения о своём младшем сыне. Король Мореи слыл проницательным человеком и прекрасно понимал, что поступками эрцгерцога движет вовсе не благородный порыв и отцовская любовь, а обыкновенная жадность. Он также знал, что поместье в Озёрном крае Гарольд не жалует из-за его большой удалённости от столицы, бывает здесь редко, но богатство и доходы от земель игнорировать не желал. Благодаря доходам Торгензема Гарольд просто швырялся деньгами. Подобное расточительство Фредерик III тоже не одобрял.

— Судя по лицу, ты не в восторге, что у тебя есть бастард. Скандал, когда твоя стерва узнает обо всём, тебе предстоит громкий. Поэтому, о моём указе и гербовой бумаге, дающей его владельцу право на земли, титул и наследство, будем знать пока лишь мы с тобой. Все остальные, и мальчишка в том числе, пусть узнают позже. Предоставишь все бумаги и введёшь его в свет, когда он достигнет совершеннолетия, тогда же ему перейдёт и Торгензем. А пока ты вправе будешь распоряжаться доходами с него.

Король сделал паузу, заметил довольную усмешку, мелькнувшую на лице младшего сына, досадливо поморщился и предупредил:

— Мой внук должен получить хорошее образование и воспитание. В случае его смерти, Торгензем перейдет одному из сыновей твоего брата. Тот, слава богу, сподобился на четвёртого мальчишку и даже назвал в мою честь, уж он-то от Торгензема не откажется. Только тебе Озёрный край не мил, даже не знаю почему.

— А как же, — не очень понимал Гарольд Дагон, — как быть с ним, пока он не вырастет?

— Пусть живёт здесь. Пока он мал и ничего не смыслит в управлении, поместьем распоряжаться станешь ты, тебе ведь именно этого хочется. Торгензем будет принадлежать моему внуку на законных основаниях. И не смей мне перечить, я так хочу, и так будет! — распорядился Фредерик III и принялся с интересом рассматривать большую птицу, кружащую над далёкой горой на другом берегу озера.

Гарольд весь обратился в слух, преданным взглядом следил за тем, как его величество прохаживался по кабинету. Главное, чтобы король не передумал, а Гарольд готов исполнить всё именно так, как скажет отец.

— Приставь кого-нибудь дядькой и пришли гувернёра. А потом отправишь мальчишку учиться в закрытый пансион или военный корпус, подальше от глаз и любопытных сплетников, да и от жёнушки твоей тоже. Она у тебя редкой стервозности дамочка! Ты за ней присматривай получше. Не вздумай больше юлить и вертеться, и прекращай эту возню с красотками, эдак ты мне ублюдков ещё нарожаешь. Один ещё куда ни шло, тем более, что твоя злобная баба одарила тебя только девками. Мальчишка тебе действительно необходим, чтобы королевские земли не растащили на приданое.

Немного не так хотелось Гарольду Вильгельму, но условия ему диктовал отец. И он быстро согласился, здраво рассудив, что за почти двадцать лет что-нибудь должно измениться, тем более, разговор меж ними состоялся без всяких свидетелей, а король уже совсем неважно выглядел и вскоре уйдёт в мир иной. А он как-то да сумеет развернуть ситуацию в нужную для собственных интересов сторону, главное и важное — Торгензем остаётся ему.

***

В небольшом озёрном доме было тепло и уютно. От круглой чугунной печи несло жаром. Здесь стало очень хорошо, а на берегу сильный ветер и мелкий дождь играть не давали. Отто строго-настрого велел никуда не выходить. Дан слышал, как господин Реддон сильно ругал смотрителя парка. Тот не уследил за мальчишкой, и Дан попался на глаза самому его величеству Фредерику III. Дан прятался от разозлённого Реддона за сундуком. Отто тоже сердился весь оставшийся день и вечер на непослушного подопечного и даже сказки рассказывать не стал.

Мальчик на этот раз сидел смирно и разглядывал небольшую толстую книжку, с красивыми цветными картинками. Картинки прикрывали тоненькие листики полупрозрачной бумаги, она приятно шелестела и похрустывала, когда Дан открывал очередную историю. Волшебных историй было много, но особенно интересными казались сказки об альмаринах — хранителях Мореи. Дан складывал буквы в слова и у него вышло что-то даже прочитать. Но картинки ему нравились больше.

Вдруг порыв ветра из открывшейся двери перевернул и загнул лёгкий, полупрозрачный листик бумаги, мешая рассмотреть изображение благородного альмарина. Дан поднял голову, чтобы понять причину появления ветра, и увидел входящего в домик эрцгерцога Морейского. Мальчик поспешно вскочил и поклонился. Но ничего при этом не сказал. Ничего не сказал и эрцгерцог, а просто рассматривал стоящего перед ним ребёнка — невысокого худенького мальчика. Отросшие волосы рассыпались по плечам, из-за них он больше походил на переодетую девочку. Выразительные глаза смотрели настороженно и внимательно. Ни единой черточкой отпрыск не походил на отца, являясь копией своей матери — некрупный, худенький, светловолосый и синеглазый.

— Оставьте нас, — бесцветным скучным голосом уронил приказание эрцгерцог. И Отто вышел на холод, под дождь и ветер.

— Подойди. — От эрцгерцога веяло равнодушием и отчуждённостью.

Дан сделал три несмелых шага и остановился. Посмотрел внимательно в серые, такие же скучные, как и голос, глаза.

— Ты знаешь, кто я такой?

— Да, монсеньор, вы — его высочество эрцгерцог Морейский. — Дан старался говорить с величайшим почтением и вежливостью. Но похоже, ответ оказался не тем, который ожидал услышать сухопарый сутуловатый человек. Он скривился и поморщился.

— А ещё?

Дан молчал, он не знал, какого ответа ждал от него хозяин Торгензема.

— Я …твой…отец. — Гарольд Дагон произнёс короткую фразу будто через силу. А на его тонких губах появилась брезгливая усмешка.

Дану было неуютно под неласковым взглядом, он снова осторожно глянул в глаза этому человеку. А тот вдруг заволновался, испугался, побледнел и сделал шаг назад. От него даже пахло страхом, а ещё отсыревшей одеждой и тиной.

— Я буду тебя содержать, о тебе станут заботиться, — как-то поспешно проговорил эрцгерцог. — Ты продолжишь жить здесь, ибо такова воля моего отца, короля Фредерика III.

Дан послушно кивнул и снова быстро поклонился. Взгляд его упёрся в синий камень на перстне. Он сверкнул на руке отца холодом, оставляя внутри болезненную, невидимую царапину, в горле почему-то заскребло и захотелось расплакаться.

Эрцгерцог, ни слова больше не говоря, повернулся и вышел, а Дан ощутил странную дрожь в коленях и поспешно опустился на ковёр. Почему он плакал? Он сам понять не мог, только слёзы текли по лицу и капали на страницы книжки об альмаринах. С картинки на него мудро и печально смотрел хранитель, будто знал что-то важное про мальчика.

В домик, стряхивая с плеч дождевые капли, вернулся Отто. Он ничего не сказал, только тяжело вздохнул, раздул жар в чугунной печи и повесил промокшую тужурку сушиться.

— Ничего, — сказал старик негромко, разглядывая зарёванное личико подопечного — Бывает и хуже.

Дан не ответил. Он только прижался плечом к тёплому боку Отто и снова уставился на книгу, уже не открывая её. Снаружи ветер срывал листья с ветвей и с низких туч капли дождя. Они стучали, словно кто-то маленький и невидимый бегал и топал по крыше.

— Отто, — тихо спросил Дан, не оборачиваясь, — а альмарины защищают всех детей? Или только тех, кого любят?

Старик помолчал, задумчиво глотнул душистого отвара.

— Всех, — сказал он наконец. — На то они и хранители.

А вскоре в Торгензем приехал Томас Бедингот, гувернёр.

Глава 2. Болезнь

— Надо покушать, мой хороший, — Летиция склонилась над мальчиком.

Дан скользнул взглядом по ней и молча отвернулся. Ему надоели слащавые слова и нарочито ласковый тон. Сейчас накормят, а потом явится господин Бедингот со своей линейкой и поведёт в учебную комнату. Нет уж! Лучше притвориться больным.

— Попей хоть молочка, — Летиция не отставала и продолжали говорить ему в согнутую спину. Под натянутой сорочкой проступили острыми треугольничками лопатки. — Смотри, я и булку тебе принесла, она тёпленькая. Ты же любишь слоёные булочки.

Нет, нет, нет! Сами свои булки ешьте! Это сейчас она такая добренькая, а вот уйдёт и примется в людской его ругать. Вчера он выбрался из кровати тайком и осторожно вышел в коридор. Его не заметили, пока он крался за книжкой в детскую, а он, услышав голоса, не дошёл.

Две горничные разговаривали меж собой, убираясь в комнатах и длинном коридоре.

— Всё хворает? — говорила одна недовольным тоном.

— А чего ж ему не хворать, — отозвалась другая, — самое барское дело хворать. Это ж нам нельзя, а то без места оставят, а господам можно. И чего с этим мальчишкой так носятся?

— Дозволяют ему много, — согласилась собеседница, и загремела ведром. —Господин Бедингот — единственный, кто строжил его. Так нет, мальчишка ему всё лицо разбил. Это ж надо, учителю чернильницей в лицо швырнуть! Мебель чернилами залил, одежду. Я ковёр три дня от пятен отскребала, насилу вывела черноту.

— Мать его разбаловала, вот и сделался шальной да упрямый, а ведь маленький ещё.

— А той красавице-полюбовнице тоже всё здесь дозволено было, в грехе жила, да господь прибрал.

Дан дёрнулся и сжал кулаки.

— Мальчишку тоже, наверное, приберёт, третий месяц из постели не поднимается. Летиция сказывает, что и не ест уже.

— На то воля господа. Но всё ж дитя, жалко его, вона как в кашле заходился поначалу. Всё мать звал. Это сейчас кашель стих. Мальчонка и без отца, и без матери живёт, сирота.

— Это, если без отца и матери останутся твои дети, то пропадут, а таким настырным ничего не делается. Вот увидишь, оздоровеет. Доктор каждый день приходит, даже Реддон навещает. И оба вежливо с ним разговаривают, а он всё губы дует да хворает. Хворь его давно розгами лечить надо…

— Да что ж ты взъелась на него, Хельга?

Дальше Дан злые разговоры дослушивать не стал, поскорее вернулся обратно в спальню и юркнул в постель. Отчего люди такие злые? Почему служанки плохо говорили про матушку? Что она им сделала? От грустных мыслей защипало в глазах, заболела голова и навалилась серая скука.

Хорошо, что вечером вернулся Отто. С его приходом страхи и тоска ненадолго отпустили. Глуховатый голос дядьки рассказал ему о таинственных альмаринах и волшебниках. Глаза у Дана ненадолго заблестели и даже немного порозовели губы. Но слушать нескольку раз одно и тоже надоело, и Дан со вздохом отвернулся к стенке.

Отто принёс из огромной библиотеки, которой не пользовался никто, кроме господина Бедингота, небольшую книжечку.

— Надоели тебе мои сказки, — выдохнул дядька в спину мальчику. Тот лежал как обычно согнувшись и отвернувшись к стене. — Я тебе какие-то другие нашёл, погляди-ка.

Дан развернулся на постели, чтобы рассмотреть книжечку. На её обложке переплетались непривычные для глаза замысловатые узоры. Это оказались арабские сказки, а книжка называлась «Тысяча и одна ночь». Чудесные, волшебные сказки впервые за долгие зимние месяцы пробудили в Дане хоть какой-то интерес. Тоненькими пальчиками он переворачивал страницы сам, с увлечением узнал об отважном Синдбаде, хитреце Али и Алладине. Когда закончилась одна книжка, Отто принёс ему следующую, а за ней ещё одну. Он подыскивал мальчику книжки непременно с картинками, и Дан рассматривал их с удовольствием и любопытством. Он даже забыл, что решил притворяться больным назло всем взрослым.

— Есть хочу, — однажды попросил он, прочитав о каком-то сказочном пире. Отто и Летиция сразу же радостно захлопотали. Дан смущённо улыбнулся из-за большой кружки с тёплым молоком и покраснел, от того, что так долго обижался на них и обманывал. Они любят его, а он дурно думал о своих самых близких людях.

Весной Дан поднялся из постели, покачиваясь прошёл из надоевшей спальни до детской, а оттуда выбрался на длинную террасу. Отто его поддерживал.

— Смотри, до чего довёл себя. Это, дружок, самое последнее дело тоске поддаваться да обиды копить. — сокрушался он и ласково гладил Дана по голове. — Себе только хуже сделал. Ножки и ручки тоненькие как веточки, мордашка маленькая, одни глазищи синие. Давай уже, сынок, поправляйся, сколько ж можно капризничать, весна пришла.