Все дороги ведут назад

В поселении было немало прокаженных. Они просили милостыню прямо на улицах, держа в руках глиняные кружки для подаяния, и не произносили ни слова – так было заведено испокон веков, а зачем, и почему, никто не знал, а спросить было нельзя. Никто их не касался, и они никого не касались, и были они будто живые статуи, зловещее украшение грязного Ашлуши.

Были среди них и старики, и женщины, и даже дети, но все были одинаково молчаливы, погруженные в свою вечную скорбь и думы о бренности и бессмысленности жизни.

Но однажды, случилось странное. Возвращаясь с площади, он встретил прокаженного посреди рынка, как раз напротив лотков с козьим мясом. Было его лицо наполовину скрыто грязной рваной тряпкой, а другая же половина, вся в струпьях была обращена к людям, по всей видимости, чтобы вызвать жалость и сострадание. Но жалость он этим не вызывал, а вызывал лишь от отвращение, и потому, кружка его была почти пуста, в ней лежало только двадцать тин, да и те, скорее всего, старик сам положил в кружку.

Он не был молчалив, как все прокаженные, и без конца что-то шептал себе под нос. Голос его был слабым и тихим, но речь, обрывки которой доносились до Собиратель, была грамотной, и выдавала в нем человека образованного, и занимавшего когда-то в той жизни высокое положение в обществе.

Мимо старика проходил знатный пешмен, его длинное и волочащееся по земле, дэнге было расшито серебряными нитями, а шаровары украшали монеты, которые больше бы приличествовало носить молодой женщине на тюльке, нежели мужчине.

Как только пешмен поравнялся с прокаженным, тот, вдруг, начала декламировать стихи, да так громко, да так четко, словно хатур-проповедник, наконец нашедший свою паству, и теперь уже не намеренный его отпускать, пока не направит на путь истинный:

- Я принимаю с горечью свою судьбу!

Беру на горб, несу беду...

- С этими словами, он одной рукой начал указывать на горб, а другой стал цепляться за полы слишком длинного дэнге пешмена, что оказалось, кстати, проще простого.

Пешмен в ярости оттолкнул старика, грязно выругавшись, но тот, ничуть не испугавшись, и не смутившись, лишь продолжил:

- Я сам протаптываю путь,

Тебе меня уж не согнуть!

Уже и без тебя я сгорблен!

В трясущихся коленях согбен!

В моем мешке надежды нет,

Там только боль оставила дырявый след…

- И с этими словами, он снова вцепился в полы дэнге, стараясь скрюченной в струпьях рукой дотронуться до тела пешмена, затем начал блеять совсем другим голос, словно дух дурачка вселился в том миг в него:

- Пода-а-а-ай, пода-а-а-а-ай дружок,

По-о-о-оодай хотя б кусок…

Пешмен в ужасе, оттого что вот-вот заразиться проказой завертелся юлой, путаясь в своем собственном длинном дэнге, и встав, невзначай, на полы своего же кафтана, запнулся, и упал прямо рядом со стариком. Тот, оказавшись, так близко, как только возможно, к своей жертве, начал тянуть свои уродливые руки к нему, касаясь, прокаженными пальцами его голых ног, после чего тот обезумел от страха, завыл и пополз, попутно ругая старика самыми последними словами.

Наконец, пешмену, с трудом удалось встать. Лицо его приобрело пурпурный оттенок от борьбы и ужаса, который он только что испытал, мысль, что он может начать гнить заживо, как этот самый прокаженный, что на него напал, привело его в звериное неистовство. И, как только ноги его встали твердо на землю, он тут же подбежал к лежащему на земле, сгорбленному старику и изо всех сил, пнул его в живот, так, что тот скрутился в баранку, заскулил и запросил пощады:

- Не бей меня, не бе-е-е-е-ей, дружок.

Но пешмен не знал пощады. Он занес ногу над головой беспомощного старика, в желании сделать сокрушительный удар, как ту же, Собиратель, в мгновенье ока, подбежал к нему, и со всей силы ударил кулаком, прямо в челюсть пешмена, отчего тот пошатнулся, затем пытаясь убежать от дальнейшей расправы сгорбился, как тот самый старик, которого он, только что, лупил, и, закрывая лицо от новых ударов, побежал прочь, но, не видя дороги, успел сделать лишь несколько шагов, и снова запнулся о проклятый дэнгэ, и прямо головой воткнулся в огромную кучу вонючих сгнивших капустных листов, оставленных на корм скоту. И глядя, ошалелыми глазами из под сопрелых овощей, на Собирателя, и увидев в его синих глазах, все еще пылающий огонь ярости, он пришел в такой ужас, что тут же подскочил, как ужаленный, уже не заботясь о сохранности своего безвозвратно потерянного достоинства, разве что, не поджав хвост и не скуля, как побитая собака, подхватив полы дэнгэ, и стремглав побежал в ближайшую подворотню, в которой и исчез. И только эхо от его проклятий и ругательств, говорили о том, что он еще рядом.

Собиратель, молча, подошел к старику, и помог ему подняться. Тот хитро посмотрел на него своим единственным глазом, виднеющимся из под засаленных и грязных тряпок, которыми была обмотана его голова и уже совсем иным голосом, четким и даже деловым, произнес:

- Теперь я твой должник. Священный долг пустыни. Спроси старика Убагуля, если будет нужна помощь, - и с этими словами он распрямился, так что горб его исчез, как и не бывало, а в руках его, заблестела дорогая пряжка пешмена, которой, еще несколько минут назад, был сколот его дэнгэ.

- Хитрый плут! – смеясь, воскликнул Собиратель, поняв, что все это было не более чем представление, и старик, специально разыграл сцену с пешменом, чтобы обчистить его.

Старик поднес палец к губам, давая понять, чтобы тот молчал, и развернулся, намереваясь скрыться между лотками, кинув, будто между делом Собирателю:

- Спроси старика Убагуля, обман обманом, но долг пустыни нерушим, - и пропал, оставив за собой лишь рой черных жирных мух в своих праздничных перламутровых дэнгэ.

- Как чуден этот мир! – воскликнул Собиратель, все еще смеясь и дивясь произошедшему. Выходит, как бы он не смотрел в оба, непременно найдется тот, кто обдурит его, и эта мысль понравилась ему уже куда меньше, а настроение резко испортилось.

Уже почти две недели, как Собиратель пробыл в Ашлуши. Он прибыл на гиббус, дождался полнолуния, затем пришел растущий серп, и снова полнолуние, но торги рабов так и не были объявлены.

Дело в том, что невольничий базар открывался только раз в месяц, на полнолуние. Пешмены верили, что карманы будут полны, только если торговать на полную луну, тот факт, что карманы не могу быть полны у всех, и если у кого то прибывает, значит, непременно, у кого-то убывает их не волновал. Все крупные сделки в Ашлуши, проходили в один день на площади, из-за чего весь месяц стоял мертвый сезон, а жизнь отмерялась отрезками от рынка до рынка, от полнолуния, до полнолуния.

Исключением был базар продуктов, но, есть, надо каждый день, а не только на полнолуние, и потому, пешмены решили, что куплю-продажу еды это правило не касалось. Собиратель всегда дивился этой способности человека сочинять для самого себя самые немыслимые и сложные правила, а потом с тем же рвением искать способы, как их обойти, когда бы это было надо.

С момента прибытия Собирателя в Ашлушли в ночи повисла третья полная детородная луна, символ благополучия, приплода и прибыли. Но оказавшись на торговой площади, среди сотен других продавцов и покупателей, со всех прибрежных земель, он в ужасе обнаружил, что торгуют здесь чем угодно, только не рабами.

И кого бы он не спрашивал, никто толком не мог ему ответить почему так и что случилось. Правда, в этом тоже не было ничего удивительного, пешмены были не самым честным народом, и оттого, незнакомому человеку, никогда бы они не сказали правды, и не важно, принесет им эта ложь, что-нибудь, или нет, сам факт лжи, будто был перемешан в этих краях с песком, и потому, живя здесь, надо было всегда носить с собой сито, чтобы просеивать барханы обмана, в поисках крупицы правды, такова была жизнь в этих диких и лишенных морали местах.

И тут он вспомнил про старика Убагуля.

- Священный долг пустыни говоришь! – воскликнул Собиратель, довольно потирая руки.

В тот день на рынке было всего, лишь два лотка. Первый с козьим мясом, а точнее с тем, что от него осталось, а во втором лотке торговали излюбленными лакомством пешмен, бараньим кишечником, начиненным жиром и травами. Сам Собиратель относился к этому деликатесу с опаской. Там где он вырос, такое не употребляли в пищу, считая грязной едой, тут же, внутренности животных были на весь золото. Кишки варили, запекали до хрустящей корочки с крупой, жарили на углях, и все же, кишечник для собирателя оставался кишечником, и потому, он всегда за метр, обходил этот рыночный лоток.

Но продавец козьего мяса ничего ему не ответил, так что деваться было не куда, и он подошел к лотку с внутренностями.

Вокруг свисающей гирляндами сырой кровяной колбасы и синеватых свитков кишечника вились полчища гадких мух, видимо, знающих в толк в пешменских деликатесах, лучше Собирателя.

Старуха, торговавшая всем этим добром, была неопрятной и грязной, во рту у нее оставался всего лишь один зуб, роднившей ее с младенцем, у которого, наоборот, один зуб, только успел прорезаться. И нисколько не смущаясь своего рта, она улыбалась право и налево, оголяя свой единственный зуб в детской и добродушной улыбке, так что сам не желая того, ты умилялся и располагался к ней.

Собиратель с трудом подавив тошноту, подошел ближе, но вдохнув сладковато кислый запах плоти, побледнел как полотно, и, отворачивая взгляд от синеватых гирлянд кишок, с трудом процедил:

- Достопочтимая хозяйка лотка, не видели ли вы здесь сегодня прокаженного старика, попрошайку, сам себя он называет Убагулем, но я не знаю, его ли это имя на самом деле.

Старуха засмеялась, снова, обнажив свой единственный зуб младенца:

- Зачем же он тебе понадобился сынок?

Собиратель запнулся на полуслове, он понимал, что если скажет про долг пустыни, старуха наверняка смолчит, потому как все они здесь на рынке связаны друг другом, будто вот эти гирлянды кровяной колбасы, что сейчас нависают над его челом и решил сменить тактику:

- Я его друг! Хочу повидаться с ним! – решительно заявил Собиратель.

- Друг говоришь, - снова засмеялась Старуха, будто он сказал, что-то настолько забавное, что от смеха было не удержаться.

- Да друг, мы с ним родились в одном месте, мы земляки! Да! Мы земляки! – сам обрадовавшись своей идеи, решительнее заявил Собиратель, желая твердостью в голосе придать обману вес.

После этих слов старуха, согнувшись пополам и закрывая свой беззубый рот сморщенной ладошкой, захохотала так, будто он сказал нечто такое, смешнее которого она ничего в своей жизни не слышала.

Собиратель начал раздражаться, но делать было нечего, больше-то податься некуда. Кто еще мог сказать ему, где искать старика Убагуля, кроме этой полоумной старухи? С другой стороны, посиди здесь на жаре среди мух и кишок всю жизнь, еще не так спятишь.

Наконец, закончив смеяться, старуха заявила: - Я скажу где найти Убагуля, если ты отведаешь кусочек кровяной колбасы и кусочек бараньей кишки, вижу ты на них с таким аппетитом смотришь, небось голоден сынок?

«Проклятая карга!» - подумал Собиратель. Похоже, она заметиоа, как он побледнел, подходя к ее лотку, скорее всего и смеялась то она, не над его вопросами, а нам тем, как он все это время боролся с тошнотой. Ну что за гадкий город, хуже пешменского шемгена и не найти. Но делать было нечего. Другого выхода нет. Не мог он отправиться дальше на поиски города улов, пока не выполнен долг пустыни. Обязательства камнем тянули его вниз. Но как выполнить долг пустыни, если он потерял след Инги?

- Я согласен, - сглотнув, произнес Собиратель, и голос его дрогнул, отчего старуха, снова захохотала своим скрипучим дряхлым смехом.

Откуда-то, из-под полы, она достала уже приготовленную колбасу и фаршированные кишки, и грязным своим ножом, с изогнутым лезвием, похожим на серп новорожденного месяца, ловко подцепив и то и другое, отрезала, по два ровных, но достаточно крупных куска.

Собиратель зажмурился, и заткнул нос, попутно открыв рот, собравшись принять наказание, которые ему приготовила судьба, со всем мужеством и отвагой, на какие только был способен.

- Жуй! – приказала старуха, положив один кусочек ему прямо на язык, и не дожидаясь, пока он его прожует, сунула сразу же второй.

- Хм, - набив полный рот, задумчиво произнес Собиратель. Пряности, немного кислинки, текстура нежная, а корочка хрустит, и если отвлечься, от того, что ты ешь, не думать о том, чем и где это было, и какую роль выполняла, то вкусно, по-настоящему вкусно!

- Отменно! И сочно! И сладко! – воскликнул удивленный Собиратель.

Старуха довольно улыбнулась: - То-то же! Не спеши судить о том, чего не знаешь, вначале посмотри, затем пощупай, потом попробуй, и о каждом предмете, составь свое мнение, - сказала старуха, а, затем, кинув, будто невзначай, произнесла:

- Ищи Убагуля в харчевне матушки Хайзы, и помни, все порой, не то чем кажется. А теперь, кыш! Кыш отсюда! - Неожиданно гневно произнесла Старуха, - Нечего мне отпугивать покупателей! Заслонил тут мне весь лоток! И сам не берешь и другим не даешь! Кыш! - Вновь закричала старуха, и, схватив в руки грязный растрепанный веник, толи для мух, толи для него самого, потрясла им в воздухе, прогоняя обоих.

- Вот же чертово место! - воскликнул Собиратель, и, последний раз взглянув на старуху, быстрым шагом прошел прочь. Ему и самому не хотелось оставаться здесь, тем более, что скоро уже вечер, и лучше бы ему до сумерек найти харчевню Матушки Хайзы. В подворотнях Ашлуши в темное время суток могло быть по-настоящему опасно даже для того силача, как он.

К счастью заведение матушки Хайзы найти было легко, все знали, где это, и с охотой рассказывали ему, как найти самый большой шатер в шемгене. Видимо это место пользовалось особой популярностью и любовью у пешмен и было их предметом гордости, наверное оттого, что гордится в шемгене было больше нечем.

Кухня располагалась прямо перед входом в шатер, и здесь же была сама матушка Хайза, сидящая на циновке и словно шестирукое существо, она одновременно пекла лепешки и наливала чай, и готовила мехседру, смешивая в огромном тазу хлеб, овощи и заливая это всей бараньим бульоном.

Сама матушка Хайза была так же огромна, как и ее шатер, но ловка и гибка, как самая юная и изящная лесная лань.

- Здравствуйте, матушка Хайза, - начал Собиратель, - я ищу старика Убагуля, мне сказали, что я могу его здесь найти.

Матушка Хайза сделала вид, что не слышит его, и даже не подняла на него глаза, засыпая золой новую лепешку хлеба.

- Матушка, - хотел повторить свой вопрос Собиратель, но она перебила его:

- Чай – пятьдесят тин, тарелка михсидры – два ара, половник браги – три ара. Или бери или уходи.

Собиратель хотел было возразить, что не голоден, но поняв, что так ему ничего не добиться, решил заплатить и за чай, и за тарелку михсидры, без браги, разумеется, уж слишком свежи были воспоминания о том, что случилось, когда он пил ее в последний раз в доме Байи. Хайза рукой, ставшей когтем орла ловко зацепила из его руки монеты, и отправила их в висящей на груди мешок. Все правильно, в этих краях все самое ценное стоило держать, прямо у сердца, - иронично подумал Собиратель, глядя, на ловкую и хитрую, как все пешменки Хайзу. Получив, наконец, тарелку михсидры, и чай, он прошел в сам шатер. Время осмотреться, подумать и уже за едой и пьем решить, что делать дальше.

Шатер был так огромен, так широк и так высок, что в него вмещались не меньше дюжины крепких и рослых мужчин, сидевших по двое или по трое в каждом круге. Не было здесь ни стульев, ни столов, а сидели все прямо на ковре, кто - полулежа, кто в позе лотоса, а кто, подогнув под себя колени, как делают только дети. Но до чего же, разношерстной была толпа, тут тебе и пешмены и юазы, и немейзы, и еще пару лиц, происхождение, которых даже Собирателю, обошедшему полземли было неизвестно.

В углу сидел музыкант, и водил смычком по незнакомому ему двуструнному приспособлению, похожему скорее на кухонную утварь, или же на внушительных размеров мужское достоинство, сделанное из козьей кожи, нежели на музыкальной инструмент.

Но звук из-под его смычка выходил ладный и даже мелодичный. Сам музыкант был молод и хорош собой, и походил на златокудрого младенца, правда с хитрыми и лукавыми глазами, как если бы тот, все познал об этой жизни, находясь еще в утробе матери.

Пел он на незнакомом Собирателю языке, но даже если бы тот пел на пешменском, в общем гуле и галдеже, слов было не разобрать, но ясно было одно, песня та была о несчастной любви, уж такие песни всегда поймешь, не зная, ни слова. Уж такова сила любви и ее предназначение – быть понятной всем и всюду, где бы кто не родился и во что бы, кто не веровал.

Собиратель сел в противном от музыканта углу, и стал наблюдать за всем, что происходит вокруг, попутно размышляя, почему старуха привела его сюда, и какой во всем этом смысл. Может, она просто таким образом подыскивала клиентов для матушки Хайзы, и отправляла сюда всякого, затерявшегося путника, не заботясь о том, кто он и что ищет в этих местах?

Мальчишка прислужник вновь, как и Хайза предложил ему браги, видимо основной заработок здесь был не от михсидры. Собиратель категорически отказался, но скептически посмотрев на кушанья, больше похожее на корм для скотины, даже об этом пожалел, потому как с брагой бы это пошло лучше, но, вспомнив урок, который ему преподала старуха, решил не судить слишком рано, а вначале отведать, то, что лежало на тарелке, а уж потом решить, вкусно это или все же соответствует внешнему виду.

И только он поднес еду ко рту, как по головам, сидящих, прошел гул, и рокот, и кто-то прямо из толпы запустил в музыканта костями, а все в ответ одобрительное заулюлюкали.

Но худой пример заразителен, и вот уже в музыканта летели недоеденные овощи и кости и даже полупустой стакан, к счастью попавший в мягкий шатер, и разбившейся только у ног артиста, не задев его даже осколком.

- Хватит тут бренчать заунывную тоску! – недовольно крикнул неймез.

- Да, да! Давай веселее! Развесели нас, шарлатан!!! – прозвучали возгласы из всех углов шатра.

Шестое чувство подсказывало Собирателю, что пора убираться отсюда. Он не раз бывал в компании подвыпивших мужчин, и никогда и ни для кого из присутствующих это не заканчивалось хорошо. Более того, подчас доставалось больше всего именно тому, кто ко всему этому не имел вообще никакого отношения и сидел тише всех.

Но музыкант, даже усом не повел, и нисколько не смутившись, будто еще минуту назад в него летели не кости и огрызки овощей, а цветы и прздничные листья, кинул смычок, взял музыкальный инструмент так, словно он был струнный, и забренчал с такой силой и азартом, будто все это время только этого и ждал, заголосив при этом во всю мощь:

Безъязыкие языки,

Так доверчивы и дики,

Что обритую козу

Примут за свою жену!

Толпа загрохотала от хохота. Не смешно было только языкам, которых теперь можно было легко отличить в пестрой и разномастной компании по кислым лицам. В ответ, на оскорбительное стихотворение, в стане языков волною прошло недовольство, они начали кидать гневные взгляды не только на музыканта, но на, хохотавших больше всех неймезов.

Один из языков, не выдержал и гневно воскликнул:

- Давай лучше что-нибудь про неймезов! Уж больно им весело, пусть попробуют посмеяться над собой! Посмотрим, удастся ли им это!

- Можно и про неймезов, - быстро подхватил музыкант и завопил громче прежнего:

Пешменку из враждебного шемгена,

Лишь раз увидев, полюбил неймез.

Через минуту преклонил пред ней колено

А через две он на нее уже залез!

Тут уж пришла очередь языков хохотать с неймезами, тогда как пешмены сидели, насупившись, потому как отведенную им роль не слишком пришлась по вкусу, но больше всех веселились юазы, потому как, ни одна из шуток, их не касалась.

Заметив это, один из пешмен, зло выкрикнул:

- Ты тут нас всех высмеял, а давай-ка про юазов! Уж больно им смешно! Пусть про себя теперь посмеются!

- Ах юазы! Что юазы? – не растерялся музыкантов и тут же спел, заранее припасенным, экспромтом:

- Ведь юазов видно сразу!

Лица их – овечий зад,

Лишь баран тем лицам рад!

Хитрый плут играл словами на чувствах людей, так как до этого играл на струнах музыкального инструмента, ловко, касаясь то зависти, то ненависти, то злости, то всех низменных порывов сразу. И результата не пришлось долго ждать, провокация сработала безошибочно и точно в цель, оттого, что были все эти люди неотличимы друг от друга, потому что люди, хоть и казалось им, ошибочно, будто они различны.

Что тут началось после последних строк! Все начали хохотать и даже шатер затрясся, будто сам смеялся с ними. Не хохотали только юазы, лица их покраснели как камни, раскаленные на солнце в самом сердце жаркой пустыни. Кто-то из юазов , разъярился так, что не смог совладать с собственными чувствами и в гневе кинул , смоченный в бараньем жиру кусок хлеба, прямо в толпу и ведь попал, попал прямо в глаз ни в чем не повинному неймезу. И началась тут заварушка!

В воздух полетели тарелки, чай, рыбьи и бараньи кости, вслед за этим, все начали всем подряд, на право и налево, раздавать тумаки. И было уже не разобрать, кто с кем дерется, все сплелись в один клубок кулаков и затрещин. Шатер зашатался, заскрипели колья, еще чуть-чуть и хлипкая конструкция должна была упасть на дерущихся и усмирить тем самым их.

Сидевший поодаль Собиратель начал пятиться на выход, попутно, стараясь никого не задеть, чтобы не оказаться невзначай в самом эпицентре драки и не получить ни за что затрещин.

Но, что, же делал хитрый музыкант? Этот плут только успевал тащить из тюков, забытых драчунами, все до чего только дотягивалась его длиннющая рука.

А на невинном лице, только что родившегося безгрешного агнца, играла плутовская улыбка.

«Все не то, чем кажется…», - вспомнил Собиратель слова старухи с рынка. Мысль сразила его наповал, как гром среди ясного неба. Это же тот самый старик Убагуль, все те же стихи, та же провокация, ловкий трюк. Вот же пройдоха! – воскликнул Собиратель, выпрыгивая из шатра. Но далеко уходить он не стал, а встал прямо напротив ходуном ходящей харчевни, ожидая, когда и проныра выпрыгнет оттуда, со своей добычей.

Шатер затрещал по швам, и за секунду, как накрыл непрекращающуюся драку, оттуда, как ошпаренный из бараньего бульона, выскочил Убагуль, где его с распростертыми объятиями уже ждал Собиратель.

Он схватил шарлатана за шкирку, как поступает кошка со своим котенком, потащил за собой.

Убагуль, застигнутый врасплох, не произнес ни слова, а только беззвучно задрыгался в руках Собирателя, как тряпичная кукла. Но поняв, что все попытки вырваться, тщетны, он, наконец, утомившись, угомонился, и, повиснув тряпкой на Собирателе, запел тоненьким и жалобным голоском уже другую песню:

- По-о-о-о-оставь меня на ноги! Уже ли не видишь ты, что я иду за тобой и не противлюсь!

- Ну, уж нет, - проскрежетал зубами Собиратель, - хватит с меня веры в людей! – И с этими словами, грубо поволок его за собой, подальше от харчевни, тем более, что упавший на дерущихся шатер теперь больше походил, на уплывающее в разные стороны тесто, которое не подвластно даже такой хорошей хозяйке, как Хайза, нежели на место веселья в прошлом.

Но когда отошли они на безопасное расстояние, плут снова сделал попытку освободиться:

- Слово пустыни! Я пойду за тобой!!! – прокричал Убагуль, устав семенить ногами, едва касаясь земли.

- Не уверен, что твоему слову можно верить, – скептически посмотрел на него Собиратель.