Все дороги ведут назад

Уйяга ничего больше ему не сказала и словно змея бесшумно уползла в ночь. Собиратель остался один, и устав, от любви, и долгого дня, уснул в один миг, под похожий на рокот грома храп Байи, не зная, что несет ему кровавый рассвет.

3. Кровавый рассвет.

Кто-то дернул Собирателя за руку, он проснулся, но сон его был так глубок, что уже через мгновение он вновь погрузился во тьму. «Все-таки я выпил слишком много браги», - успел он подумать сквозь пелену сновидений, как вдруг кто-то, видимо, потеряв терпение, начал грубо, и бесцеремонно тормошить его из всех сил. Собиратель с трудом разомкнул глаза. Повернул голову влево, затем вправо. Ничего. Только темнота.

- Уйяга, это ты? – спросил он куда-то в ночь.

Чья-то шершавая и загрубелая женская рука закрыла ему рот. В воздухе разлился запах козьего молока, овечьей шерсти, уюта и домашнего очага. Нет, это не Уйяга, от нее пахло мускусом кабарги, разрядом грома и злом, - подумал про себя Собиратель.

- Иди за мной, если хочешь жить. И ни слова! – прозвучало сдавленным шепотом где-то над самым его ухом.

«Инга!», - воскликнул про себя Собиратель. Наконец, узнал он ее голос и запах. К своему удивлению, он с легкостью повиновался ей, и, не произнося ни слова, уже через минуту, позволил Инге увлечь себя за собой.

Глаза стали привыкать ко мраку, и вот уже Собиратель различал очертания девушки, идущей перед ним, и скудную мебель в большой комнате, и даже куски материи, развешанные по стенам. Но все еще было темно, как на дне пустынного колодца, а значит далеко до рассвета.

Сколько он спал? Час? Два? Голова трещала от выпитого, и потому, он с трудом собирал осколки воспоминаний вчерашней ночи в единое целое: Байи, Уйяга, ее жаркие объятия, и, прозвучавшее, зловещим шипением змеи в ночи: Убей его, Уб-е-е-е-е-ей.

Неожиданно для себя он понял, что Инга привела его в комнату Байи. Зачем? Он ничего не понимал, тревога, замешательство, голова вновь застонала, он вспомнил запах браги и его нестерпимо затошнило. Внутри начало разрастаться раздражение, он уже хотел выдернуть руку из цепких пальцев Инги и уйти, до того ему надоел это грязный пешменкий дом, как вдруг она резко одернула его, заставляя склонить голову над изголовьем кровати Байи.

Только сейчас он понял, что тот лежит в странной позе, откинув руки за головой, и согнув обе ноги в коленях, будто затаился и готовится к прыжку, однако же, при этом не издает ни звука. Где же тот самый рык мифического зверя? Тишина. Нет даже мерного сопения надравшегося в стельку пьяницы.

Инга откинула тряпку, застилающую единственное окно в комнате, и в спальню проник мутный свет ночи.

Байи лежал с широко открытыми глазами, раскинув руки над головой, пальцы его были скрючены, как ветви мертвого дерева, ноги же подогнуты, как его корни. Не было и тени сомнений, что Байи покинула жизнь, и только поняв это, Собиратель увидел, что горло его перерезано от уха до уха, а темные пятна вокруг, есть ни что иное, как его кровь.

В ту же минуту Собиратель понял все. И то, как Уйяга поила мужа, и его самого брагой, сама же не пригубив при этом ни капли, и ее цепкие объятия, и щедрость, с которой она отдавалась ему, и гневное проклятье в конце: - Ты об этом пожалеешь … пожалееш-ш-ш-шь, пожале-е-е-еш-ш-ш-ш-шь!!!

«Она подставила его!» – услышал он свой собственный крик в голове.

Собиратель тотчас метнулся на выход из спальни.

На ощупь он нашел в темноте свои сумки, лихорадочно начал собирать то, что выпало невзначай, ругая себя при этом за беспечность. Но, лучше самобичеванием он займется потом, надо было убираться отсюда как можно скорее, пока не стало слишком поздно и не пришлось бы ему вот так же, скрючившись лежать рядом с Байи.

- Стой! – прошипела Инга, хватая его за руку. - Уйяга отправилась к дозорным, охраняющим шемген. Может она еще на полпути туда, а может они уже на полпути сюда. Ты не успеешь уйти от них, они знают местность лучше тебя.

- Я успею! – свирепо воскликнул Собиратель, – ему ни секунды не хотелось оставаться в этом дурном и черном месте.

- Глупец! – воскликнула раздраженно Инга, у них есть лошади! Ты не успеешь сделать и шага, как они растерзают тебя!

- Что ты предлагаешь? - Раздраженно спросил Собиратель.

Сейчас в этой ночи, они стояли друг против друга, как давние супруги и ссорились, будто бы о том, что кто-то пролил молоко из кувшина.

- Я спрячу тебя в овчарне, за кизяками, а сама скажу, что ты ушел по дороге Красной змеи. А когда они уйду на твои поиски, так далеко, что возвращение их займет ни мало времени, ты выберешься и уйдешь под покровом ночи, так, что даже луна не узнает об этом.

Собиратель усмехнулся: - с чего тебе быть доброй ко мне?– И он, грубо взял ее за лицо, поворачивая той стороной щеки, на которой было клеймо. – Рабыня, - добавил он. – Не из доброты ли? Уж я насмотрелся на доброту в этом проклятом доме, - зло кинул ей прямо в лицо Собиратель.

- Конечно, нет, - фыркнула Инга, и дернулась, так что его рука, повисла в воздухе, как одинокий канделябр на стене жилища гюльнеров.

- Так что тебе нужно взамен? – не унимался Собиратель.

- Это станет не важным, если мы не поторопимся, - раздраженно заявила Инга, и, вцепившись, как коршун когтями в его руку, потащила на выход.

Там на горе, в кромешной тьме, хотя еще далеко, но уже близко, были видны горящие факелы воинов, спускавшихся в ущелье, по всей видимости, чтобы расправиться с убийцей - Собирателем.

- Быстр-р-р-р-рее, - шепотом скомандовала Инга, таща Собирателя, как глупого и упирающегося яка.

Он и сам, будто оглупел в одночасье, и теперь давал себя вести за собой, как скотину, незнакомой ему рабыни. Конечно, можно было бы все объяснить ее неймезскими чарами, но он догадывался, что дело было в том, что Уйяга добавила в брагу дурной травы, отчего он, теперь стал безволен и бессилен, как новорожденный ягненок. Может поэтому он и отдался ей этой ночью так легко и без боя, словно слабовольная девица, а может он хотел верить в это, что его опоили, оправдывая тем самым свою наивность и беспечность, которая могла ему стоить жизни.

- Коварные женщины, - чертыхался про себя Собиратель, распространяя свою неприязнь с Уйягу на, ни в чем, не повинную, Ингу, да и на весь женский род в целом с этой злополучной ночи.

В загоне не пахло, а смердело навозом, тошнота подкатила к горлу, как будто застрявший там кусок черствого хлеба, который он хочет, но не может, ни выплюнуть, ни проглотить.

Среди грязно-молочных спин овец, Инга продвигалась так ловко и так изящно, как если бы нож резал гладкое масло.

И он, большой и неуклюжий, шел за ней, отчего то, натыкаясь то на их рога, то на зады, и гремел своими костями, как гремят ржавой посудой в тесной кухне.

В углу овечье загона лежала гигантская куча кизяков, уже высушенных, и плотно и ловко сложенных почти до самого потолка, так что между ними не было и просвета, как если бы это была каменная стена.

- И как я должен в них спрятаться? – скептически спросил Собиратель.

Инга, пропустила вопрос Собирателя мимо ушей, и, схватившись двумя руками за дыру между кизяками, отодвинула часть, как если бы это была самая настоящая дверь.

- Лезь, - резко приказа Инга, но увидев, что тот стоит, и даже не собирается двигаться, видимо все еще не доверяя ей, решила, что все же в ее же интересах, зародить хотя бы крупицу доверия к ней в это хотя и большое и сильное, однако же, по-мужски глупое создание.

- Рабыня здесь лакомый кусок для мужчины, у нее нет прав, так что каждый пешмен в шемгене, может взять ее, если на то будет его воля, конечно, надо попросить согласие хозяина, но, Байи был щедрым человек, так что, чтобы сохранить себя, я должна была найти то, место, где бы меня не смогли бы найти, пока не забудут обо мне или пока не найдут кого-нибудь другого...

- Ты здесь пряталась?

Инга, кивнула, и одного этого было достаточно, чтобы он без слов, залез в дыру.

Было тесно, пахло так, что первое время он старался не дышать носом, а дышал только ртом, правда надолго его не хватило, и пришлось, примириться с этой вонью, к счастью скоро он даже к ней привык и даже перестал чуять ее и вовсе.

Инга заложила проход, а в маленькую дыру между кизяками, как в слуховое отверстие произнесла:

- Я направлю их по ложному следу, а как только они уйдут на безопасное расстояние, приду за тобой.

- А мои сумки? – спохватился Собиратель.

- Я спрячу их. Не волнуйся.

Он хотел было спросить ее об Уйяге, но Инга уже ушла, и, поняв, что ждать ему предстоит не мало, решил устроиться поудобнее.

Тайник был устроен как раз только для тонкой и невысокой Инги , так что ему пришлось сложиться в три погибели. Он просидел не больше получаса, а ноги его уже затекли.

Он попытался повернуться, не тут-то было. Еще раз - стало даже куда менее удобно, чем было. И ночь будет длиться вечность, - подумал Собиратель и грустно вздохнул.

Правда было и хорошее, он обнаружил в стене дырку, выходит это был не только тайник, но и наблюдательный пункт.

Через отверстие был хорошо виден дом Байи, пусть и не с крыльца, но с боку, а значит, от него не ускользнет, ни тот, кто выходит из дома, ни тот, кто туда заходит.

Несколько раз в темноте промелькнула тень Инги.

И вновь пустая темнота.

Правда ему стало куда спокойнее, кроме того, мало-помалу, из головы выветривалась брага. Сознание ясное, и четкое, вновь возвращалось к нему, и он был тому несказанно рад.

Небо начало красней и желтеть от горизонта к макушке, и тени сполохи, стали напоминать, тех причудливых ланей с ковра цвета охры из дома Байи. О, этот ковер он не забудет никогда. Он будет еще долго, ему снится в самых страшных кошмарах и в самых зловещих снах.

Послышались голоса, речь было не разобрать, но он различал плач и крик Уйяги, или ему так только казалось. При мысли о ней, злость и ненависть жаром разлилась в груди, и он непроизвольно сжал в кулаки ладони, а желваки его заходили по скулам. Правда заключалась в том, что злился он скорее не на нее, а на себя, что за столько лет скитаний и странствий, видев, так много по миру, так и не научился до конца владеть собой. Нет, этот урок, он усвоит в совершенстве, если, конечно, выживет.

Толпа мужчин появилась перед входом в дом Байи, и в центре них Уйяга, она выла и причитала, то взмывая руки вверх, то падая ниц, то рвала на себе волосы, то каталась по песку. Рубашка ее была разорвана на груди, так, что перед глазами воинов, то и дело мелькали куски ее белого тела и полные груди, сбивая их с толку и лишая рациональности разум. Уйяга знала, что делала.

- Вот бы в хатурский театр такую чудесную актрису, - подумал Собиратель, даже присвистнув от удивления.

Вдруг выбежала Инга, она не хуже Уйяги начала бесноваться в горе, то и дело, указывая в сторону дороги Красной змеи. Он не мог различать ее слова, но по жестам, понял, что она как и говорила, вела их по ложному следу.

Уйяга раздосадованная, что мужчины переключили свое внимание на Ингу, подбежала к ней и начала гневно трясти ее за плечи, так что та почти упала на камни, закрывая руками лицо, потому как Уйяга направо и налево начала раздавать рабыне тумаки и затрещины.

Но Инга была непреклонна, и, несмотря на боль, неизменно и верно указывала только на север, туда, где пролегала дорога Красной змеи.

Наконец Уйяга, выбилась из сил, устав от самой себя, и от того театра, что она разыграла. К счастью к тому моменты мужчины уже полностью уверовали в ее слова и были полны решимости отправиться следом за гнусным убийцей их хозяина Байи, чтобы поймать и убить его, с той жестокостью, с которой только могли это сделать. Сомнений в ее словах ни у кого не возникло, до того убедительны были ее молочно-белые груди.

Полдень. В овчарне становилось все жарче и жарче. Он хотел пить, и жажда с каждой минутой одолевала его все сильнее и сильнее. Казалось, из ниоткуда прилетели мухи, и начали досаждать ему, целясь то в рот, то в глаз, то залезая в самые ноздри. Отмахиваться от них было неудобно, так что он, то пытался дуть на них, то корчил рожи, чтобы избавиться их спугнуть. Представив, до чего у него сейчас смешной вид, он едва не засмеялся, но быстро спохватившись, что может выдать себя смехом, начал бороться с назойливыми насекомыми с удвоенной силой.

В овчарне скрипнула дверь. Воюя с мухами, он перестал смотреть в дозорную дыру и пропустил тот момент, когда Инга вышла из дома. А вдруг это была не Инга? Опасаясь худшего, Собиратель затих, перестав даже дышать, отчего те самые навозные мухи мгновенно облепили его лицо, будто он самый свежий и добротный кусок овечьего кизяка.

- Я принесла тебе попить, - услышал он шепот Инги, и с облегчением выдохнул, попутно сбивая мух на своем лице.

Она сунула ему в щель, полный воды, мешок из цельной шкуры козы и кинув:

- Вернусь ночью, - больше не сказав ни слова, ушла, плотно закрыв за собой дверь.

Сделав пару глотков, он сразу же прильнул к дыре в стене, чтобы увидеть как Инга, пройдет мимо овчарни и скроется в доме. Теперь это было единственное развлечение, что ему оставалось здесь доступно. Ах, да, еще борьба с назойливыми мухами, ставшими для него опостылевшими, но верными друзьями

Тело Байи еще не выносили из дома, наверное, Уйяга омывала его, потому как Инга то и дело выходила из дома, а возвращалась с бурдюком полным воды.

Для знатных пешмен обряд похорон до того был сложен и долог, что тело Байи будут еще долго мучить то омываниями, то пеленаниями, то окуриванием, то намазыванием чтоб очистить его душу от земной скверны, так что еще не скоро тому удастся отдохнуть под камнями. Затем, после всех сложных обрядов, его завернут в самый лучший в доме ковер, наверное, в тот самый, цвета охры, с изящными лесными ланями, в чьих рогах запуталась павшая листва. «Как же жалко тот прекрасный ковер», - подумал Собиратель и тихо вздохнул, погружаясь в мысли дальше: «и отнесут его тело далеко в неживую пустыню, и заложат его камнями и станет он курганом, и оставят рядом с курганом пищу и чай, чтобы дух его покуда не выйдет из тела смог питаться и пить».

Другое дело бедняки, нет им ни почестей, ни курганов, а как только выдохнут они свое последнее слово через рот, сразу же вынесут их в ту же каменную пустыню, и оставят так лежать, ничем не прикрывши, на растерзание зверям и птицам, и не будет им ни чая, ни наваристого бараньего бульона с потрохами, а сами станут они пищей и водой. И, дух, их, вопреки всему, также как и после обертываний, окуриваний, намазываний маслом и натиранием миртом, бесполезных, так же отсоединиться от своего гниющего тела, будет витать и парить на земле до конца времен вместе с другими духами, были они богатыми или бедными, не важно.

Так размышлял Собиратель, сидя в своем мрачном чулане, будто в темной ночи подле только что зажженного ячьего кизяк, а мысли и воспоминания, словно дым, пахнувший ладаном, клубились над его поникшей и уставшей головой.

Вот и день прошел. Небо покраснело, как жар из печи, которую только что заполнили добротными кизяками, и красный закат тот был не отличим от красного рассвета, и можно было бы спутать один с другим, если бы он недвижимо не просидел в этом тесном каменном мешке ведь день, и потому точно знал, что есть начало, а что есть конец этого долго, но по своему счастливого дня.

За весь день он выпил совсем мало воды, потому как боялся, что малая нужда будет одолевать его без конца, а сидеть в луже своей мочи, у него не было никакого желания, а значит и жажда и, присоединившийся голод мучили его, также сильно, как терзали его навозные мухи, и чем дольше он сидел вот так, тем сильнее ему казалось, что пытка эта не кончится никогда.

Как вдруг, он увидел, выходящую из дома Уйягу, глядя на нее, он с ненавистью сжал кулаки, так что костяшки пальцев захрустели, а зубы заскрежетали. Первым порывом его было выскочить из овечьего загона, и свернуть ей шею, на глазах у дозорных, и он бы так и сделал, будь ему восемнадцать зим или двести шестнадцать полнолуний, но в свои двадцать восемь, он уже научился владеть гневом, так что, подвигав желваками, словно дверным засовом, да поклацав зубами, как ржавым замком, покорно затих и вязкая дрема взяла верх над его тлеющим внутри грудной жаровни гневом.

Он спал, и видел сны.

Зеленый луг, и деревья, подобно тем, что бывали только на рисунках в книгах улов, и запахи и звуки, и пенье птиц. И он гуляет там. Но что за сказочное царство? Что за чудные места?

И что-то вдруг мелькнуло вдали. Рыжеватое пятно, все в белых конопушках. Подходит ближе, еще ближе, крадется... Так это же лань, изящная, грациозная, бьет своим золотым копытцем, скачет на лугу, резвится. Вот бы дотронуться до нее, да так, чтоб не спугнуть.

Но увидела та лань Собирателя первой, да как вдруг прыгнет о оземь, так что искры метнулись вверх заревом и, в ту, же секунду, как вдруг скинет с себя шкуру звериную, да как обернетс девой, невиданной красы. Стоит теперь пред ним совсем нагая, укрытая лишь каскадом рыжих волос, с запутавшейся в них, все той же, павшей листвой.

Она стыдливо опускает глаза, и, переминается с ноги на ногу, будто смущаясь.

Собиратель протягивает к ней руки, все ближе, ближе, обнимает ее, ласкает ее плечи и молочные груди.

- Ну же, подними на меня глаза, - шепчет он ей сладко на ушко.

Она вскидывает голову, устремляя на него взор, а в них пустота, одна лишь молочно- мутная пелена смерти. Он в ужасе отталкивает ее от себя, и, пытаясь убежать, падает в траву, и та, словно тина, начинает его тянуть за собой в темные края, где даже мертвецы не бывали.

Собиратель в ужасе проснулся, холодный пот выступил на спине и на лбу, еще не понимая, где он и что здесь делает спросонья, он попытался встать, и чуть не опрокинул всю кучу кизяков, как вдруг услышал знакомый слабый голос. Он затаился и начал прислушиваться.

- Не бойся меня, малое мое стадо, - ласково шептала Инга, пробираясь к нему сквозь море спящих овец.

Все встало на свои места, он вспомнил все события прошлого дня и ночи, и, поняв, что время уходить, сам отодвинул похожую на дверь кучу кизяков, и вылез на свет, а точнее на тьму.

Инга , в неповоротливом зимнем войлочном эге стояла перед ним с его сумками, и не вдаваясь в лишние разговоры, сунула их ему прямо в нос и кинула ему, как кидают горсть сухой травы овцам, свой приказ:

- Иди за мной.

И он, покорно, разве, что, не заблеяв, пошел за ней, точнее поплелся, потому как от долгого сидения едва передвигал тяжелыми отекшими ногами.

Ночь благоволила им, ни луны, ни звезд, только густой глухой мрак. Они шли не по прямой, а плутали, то вправо, то влево, как если бы перебрали браги, но он понял, она знает дорогу, и ведет его так, чтобы дозорные не смогли заметить их.

Наконец они минули шемген, последний дом скрылся с их глаз в черной ночи.

Инга остановилась.

- Дальше ты идешь один.

- Разве ты не пойдешь со мной? Разве ж не так, я должен отблагодарить тебя за мое спасение. Теперь, когда жизнь моя в твоих руках, я обязан выполнить одно твое желание, каким бы оно не было, и не потому, что так гласит обычай Каменной пустыни, а потому, что так гласит закон справедливости, что выше любых законов, и главенствует на всей земле, – вопросил он Ингу в темной ночи.

- С этим клеймом, любой вновь обратит меня в рабыню, мне нужно свободная грамота и вольное клеймо.

Он хотел возразить ей, сказав, что все это пустое, и нет ли иронии, в том, что клеймо называется «вольным», разве же клеймение не противоречит слову воля? Ведь разве же стал бы человек по своей воле сам себя клеймить? И лучше ей найти доброго мужчину, и он станет ей защитником и дарует ту свободу, которая возможна, пусть и малую, но, на то этот мир и не совершенен, что никто здесь не свободен, так как бы он хотел того. Да и что говорить о людях, если даже песок в пустыне не свободен, потому как ветер гонит его, то на север, то на юг, против его воли, и стоит ему только прикорнуть барханом, как тот тотчас буря рассыпает его по земле, и время тому движению вечность, и имя той свободе - ничто.

Но Инга, словно опережая его слова, горячо начала излагать свой план:

- Уйяга сошлась с одним из воинов задолго до твоего прихода к нам. Они давно сговорились убить Байи, им нужен был первый путник, который бы, сам не знала того, принял бы на себя вину, и отвел бы подозрение от них самим. И теперь, когда она свободна, она продаст меня, так как уже давно сговорилась сделать это с приезжавшим раз в месяц хозяином невольничьего рынка в Ашлуши. Как только он выкупит меня у нее, то сразу же выставит меня на продажу на рынке, так как раб, не мало ест, и тянуть, время он не будет, чтобы не нести пустые убытки. И ты, должен будешь ждать меня там, и выкупить меня, а потом, даровать мне свободу и получить свободную грамоту на меня в Эгезе. Так гласит местный обычай. И когда я получу и грамоту, и клеймо, ты будешь свободен от своего долга и можешь идти куда хочешь.

- Инга, я без труда сделаю это, так как должен тебе, но пойми, в этой грамоте нет смысла, все равно…

- Разве же я спросила твое мнение на этот счет? – гневно воскликнула Инга.

Ярость и в нем вспыхнула, как сухой хворост, но он лишь произнес:

- Как скажешь, я буду ждать тебя в Ашлуши. И пусть духи помогут тебе в этой бессмысленной затее.

Другие слова не шли к нему, он хотел выразить благодарность ей, за эти два дня. Несмотря ни на что, они сблизили его с ней, как ни с кем на этой земле, но он не знал как это сделать, никто и никогда не проявлял к нему теплоты и доброты и он сам не знал, как проявлять их.

Ночь была так темна, что лица Инги он почти не видел, только очертания, она была похожа на голубя в эге с большими плечами, а войлок был ее оперением.

И повинуясь какому – то природному порыву, которому не меньше миллиона зим и одним только духам известно сколько полнолуний, он подошел и обнял ее, так крепко, что, казалось, птичьи ее косточки захрустели в его сильных ладонях. Она едва доставала ему подбородка, и запах шерсти и молока и уюта закружил голову Собирателю, как целый бурдюк браги. Он вдруг представил дом, и стадо овец, и чумазых детей, и кучу кизяков к ним в придачу, и мысль, эта не напугала его, а даже пришлась по вкусу, но девушка деликатно, и все же, твердо высвободилась и его рук, и глухо обронив:

- Ступай, и мне пора, - направилась обратно в шемген и ночь в тот же миг поглотила ее без следа.

И он, не оборачиваясь, отправился в путь, и тоска его была такой же черной, как эта ночь. Ему казалось, что горевал он о том, что судьба отдаляет его от цели, ведя в Ашлуши, винил и Ингу и Уйягу во всем, винил себя, но сам не знал, что на самом деле горевал он совсем о другом.

4. О Великой силе поэзии.

Путь на юго-запад от Киш-Агчи до Ашлуши пешком занял время равное от новолуния до гиббуса. За это время красные камни сменились на редкую, но все же зеленую траву, а безжизненные и мутные небеса, нависающие над самой головой воспарили ввысь и обрели не только цвет, но и форму, и даже начали встречаться редкие невесомые облака, похожие, на оброненный птичий пух, будто кто-то на самом верху взбивал дорогие, набитые гусиным пером, гюльнерские подушки.

Но не Оазис ждал его впереди, а куча мусора - предвестник Ашлуши. До чего же грязен и до чего же черен, оказался этот пешменский шемген. Находившийся все еще формально под их властью, но граничивший и с неймезами и с гюльнерами на деле он не принадлежал никому, и потому, здесь собирался со всех близлежащих земель сущий сброд. Проходимцы стекались сюда на поиски легких денег. Совершившие преступления, скрывались здесь от преследований, другие же охотился за ними, и было здесь по хищному опасно, и не было здесь приличных занятий кроме воровства и торговли.

Хорошее жилье найти в Ашлуши оказалось тоже не просто. За комнату просили до десяти ар в сутки, так что ему пришлось снимать койку у сварливой старухи Нейгяз, деля ночлег со звероподобным , не имевшем ни имени, ни голоса, юазом. Тот за две недели жизни с ним не проронил ни слова, впрочем, Собиратель был этому даже рад. Жил он на втором этаже, и окна его выходили прямо на продуктовый рынок, так что уже через неделю пропах он мясом, молоком, жжеными финиками да потом старого, издыхающего осла.

Сумки приходилось таскать всегда с собой, что тоже порядком раздражало ула. Его сотюремник, как он в шутку называл юаза, не внушал Собирателю никакого доверия, кроме того у Нейгяз бывало много разного люда, кто оставался на ночь, кто жил неделями, но никто из них не нравился Собирателю, в особенности после того, что произошло с ним в Киш-Агчи. Не верил он и самой Нейгяз, видя в ней состарившуюся Уйягу, хитрую, злобную, но лишенной привлекательности молодости, которая была у жены Байи. Впрочем, он и раньше был нелюдим, но теперь сторонился людей вдвойне. За три недели в Ашлуши, он и двумя словами ни с кем не перемолвился, отчего казалось, что язык его снова присох к нЕбу, будто жил он не в шемгене, наполненном доверху людьми, а продолжал странствовать по необитаемой и не живой пустыне.