Все дороги ведут назад

Если бы он был поэт, то непременно что-нибудь прекрасное родилось бы в его голове, но все что пришло ему на ум было: «Киш – Агчи уже совсем близко», и он ускорил свой широкий шаг, плотнее сдвинув селек на лицо, стараясь скрыться от черного снега, что слепил глаза, будто черный буран.

Глава 2. Дом Байи.

Киш-Агчи и шемгеном то назвать было нельзя. Горы, дорога, извивавшаяся руслом реки вдоль ущелья, ветхие жилища, разбросанные в беспорядке по обе стороны от нее и ни души. Но как только Собиратель поравнялся с первым домом, он тут, же услышал хлопок дверью. Посмотрел – никого. Отвернулся - снова скрип, приоткрывающейся двери, повернулся - вновь хлопок, а дверь плотно заперта, будто и не отворялась. И все же, в тот краткий миг, между скрипом и хлопком, он успел рассмотреть пару горящих любопытством детских глаз. Собиратель начал было строить им рожицы, но, по всей видимости, не рассмешил их, а только напугал, раз никто не решился даже выглянуть из мутного окна, и потому он оставил это занятие, а стал, молча продвигаться вглубь шемгена, под продолжающийся скрип и грохот дверей, уже не обращая на это никакого внимания.

Ни мужчин, ни женщин в полдень в поселении не было. Мужи либо ушли в горы пасти овец, либо промышляли воровством на большой дороге, как Сакишан, а женщины, вероятно, отправились за водой, потому, как в шемгене, насколько ему удалось понять, не было ни речушки, ни озерца, ни даже ручейка. Он встретил также пару коз, привязанных к домам, подобно домашней собаки, и несколько маленьких куч кизяка, вот и все, что нашел Собиратель в Киш-Агчи. Такой бедности он не встречал даже у языков.

Зато дом Байи было найти легко, по самой большой куче кизяков, возвышающихся на целый человеческий рост, выше самого жилища. Вот оно смердящее золото дикого края.

Из овечьего загона, стоящего неподалеку от дома Байи, вышла девушка. Это был первый взрослый человек, которого он увидел в Киш-Агчи. Тяжело было сказать, сколько ей зим, вернее полных лун, потому как пешмены измеряли время не годами, а полнолуниями. На голове ее была повязана растрепанная тюлька, головной убор в виде плетеного обруча из шерсти, который полагалось носить девушкам, еще не выданным замуж, однако, уже достигшим совершеннолетия, наступавшего после двести шестнадцатого полнолуния. Одета пешменка была в мальчишеский кургузый ясык - пешменскую безрукавку, малую ей не только в груди, но и в плечах, да, великоватые шаровары, бурдюком, пузырящиеся, на коленях. Вот и весь наряд девушки.

«И Гюльнерские модницы бы позавидовали», - горько подумал Собиратель, скептически оглядывая девушку.

Подойдя к ней ближе, он заметил клеймо на ее щеке, такое же клеймо он уже видел на заду у коз, пасущихся неподалеку. Значит, девушка была рабыней. Все ее руки были испещрены татуировками, звери и птицы, цветы и деревья, символы и орнаменты, и все это сплеталось в единый ковер на коже от плеча до запястья. Он успел разглядеть только оленя с ветвистыми рогами на правом плече, над которым на ключице, как на тонкой изогнутой ветке, сидела невиданная птица, прежде чем, завидев путника, девушка испуганно, не накинула на себя старый и рваный дэнге, валявшийся неподалеку. Такие татуировки не носили ни пешмены, ни гюльнеры, ни даже кочевой народ - хатуры, да и никто из людей, которых он встречал, не носил столь изысканный рисунок на теле. Что ж, не плохо бы узнать, кто она, и откуда. Вдруг эта ниточка приведет его к Улам.

- Дома ли Байи, прекрасная аги? – спросил он, подходя ближе к рабыне. Казалось, девушка даже не дышит, она лишь, напряженно смотрела снизу вверх на путника, по всей видимости, решая, как ей быть, бежать, или остаться.

Глаза ее были темны и пронзительны, и напоминали волчьи ягоды, что растут в самых диких местах, где даже хищные звери спят лишь с одним закрытым глазом.

Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не одно но. Тяжелый труд, ветер, песок и солнце состарили ее, превратив в юную старушку, минуя зрелость. Этому цветку не суждено было расцвести в этих суровых местах.

- Не бойся меня, я с миром, - добавил он, видя в ее глазах страх вперемежку с восхищением. Он привык к такой реакции у женщин. Где бы он ни был, и какая бы девушка или женщина перед ним не стояла, неймезка ли, пешменка ли, или аязка, он ловил на себе их жаркие и откровенные или оброненные украдкой, наполненные истинно женским интересом взгляды. Конечно, ему это льстило, и он даже гордился этим, но неизменно напоминал себе в эти минуты самолюбования, что в этом нет никакого толка, по крайней мере, здесь в пустыне.

Рабыня, опять ничего не ответила, но устремила на него пытливый взор, стараясь понять, что в голове у этого странного незнакомца. Так смотрит дикая косуля, чуть наклонив голову и прислушиваясь к каждому шороху, к каждой опасности, что таится в лесу.

- Я не обижу тебя, я Собиратель, принес вещи на мену. Чего молчишь? Дома ли Байи?

Вновь ни слова в ответ.

- Долго ли ты будешь стоять вот так? Твой хозяин не будет рад, если ты упустишь редкого гостя в этих местах, - с улыбкой произнес он.

Опять в ответ тишина. В душе он уже начал сердиться, но виду не показал, и решил завести разговор с другой стороны.

– Как тебя зовут, прекрасная, аги? – спросил он ласково и улыбнулся.

- Хозяин зовет меня ИнгА, - неожиданно на ломаном пешменском произнесла рабыня, и неумело улыбнулась ему в ответ. Улыбка эта похожа была на улыбку в зеркало. Стало понятно, что девушка не привыкла улыбаться, и, глядя на улыбку путника, попыталась скопировать ее в ответ. Так копируют жесты ребенок за взрослым, неумело, и нелепо, но с большим рвением и любопытством.

- Инга-а-а-а, - словно пробуя на вкус ее имя, протяжно произнес Собиратель, - Ин-га- цветок пустыни на неймезском, значит девушка все таки неймезка, - подумал он про себя, хотя и не была она похожа на неймезку. - Дома ли Байи? Мне есть, что ему предложить, – и с этими словами он потряс в воздухе большим мешком.

ИнгА махнула головой в знак того, что поняла, о чем речь, и жестом показала ему идти за ней.

Подле двери, ведущей в дом Байи, стояла тарелка. В ней лежали подернутые мертвой пеленой овечьи глаза и бараний язык. Подношения для духов. Пешмены верили, что после смерти дух человека остается на земле, и чтобы видеть и общаться друг с другом и с живыми людьми, им нужны такого рода подношения, и потому они оставляли их у порога, чтобы не потерять связь с предками. Был в этом и корыстный умысел, пешмены, ждали от духов помощи, ждали что те, прожив на земле свою жизнь, и пространствовав духом десятки, а то и сотни лет, увидели и поняли больше, чем они, и теперь с высоты своего опыта, могут указать живым верный путь, и помогут сделать правильный выбор. «Без прошлого нет будущего», так говорили пешмены, и Собиратель был в том с ними согласен. Но если же, умершему пешмену хотели отомстить, в мертвый его рот они накладывали камни, и тогда дух его навечно замолкал и никакой бараний язык уже не помог бы ему вновь заговорить.

Вот только рядом, возле миски с овечьими глазами и бараньим языком кружили не духи, а верные спутники смерти - черные мухи в своих перламутровых дэнгэ, но никто не считал их, ни священными, ни даже красивыми, хоть и блестели они радугой на солнце подобно камням, что принес Собиратель на мену, но все лишь отмахивались от них, потому как знали их гадкую сущность - любовь к падали.

Внезапно подул ветер, и десятки колокольчиков зазвенели по всей деревни в этой зловещей каменной тишине.

- Подожди здесь, - кратко сказала Инга, и зашла в дом, но уже через минуту вышла, приглашая Собирателя зайти внутрь.

Роскошная бедность ждала его внутри. Куски тканей, перья ворон, раскидистые рога диких коз, и плотно закрученные в круг рога барана, великолепный ковер цвета охры, с вытканными ланями на пастбище, а в конце комнаты большой прямоугольный стол, и Байи, на огромном стуле, будто на троне, во главе своего царства. Надо сказать, что деревянные столы и стулья считались роскошью даже у зажиточных гюльнеров, чей быт, был близок к цивилизованному, потому как на земле осталось так мало деревьев на равнине, и леса, были в таких недоступных для человека местах, что будто и не существовали вовсе.

- Давно к нам не забредали гости! – радостно воскликнул он. Не лишенный тяги к прекрасному, судя по убранству дома, он испытывал неизмеримую тоску от прозябания в этой глуши, где было не с кем обменяться и парой слов. – Инга , накрывай на стол! – крикнул Байи, обнимая Собирателя, словно был он его блудный сын.

- Рассказывай же, что видел, где бывал, что принес нам, для мены! – тараторил пешмен, не обращая внимание, на растерянность Собирателя, который, впрочем, не стал сопротивляться, и дал увлечь себя Байи за собой.

Из другой комнаты вышла жена Байи. Собирателю было и одного взгляда достаточно, чтобы понять, что перед ним стоит не улка, а аязка, с полупрозрачными и бесстыжими, как у дикой кошки глазами.

- А это моя любимая жена, Уйяга, - представил ее Байи.

- Как давно у нас не было гостей, мы так оторваны от этого мира, в этом диком месте, что до нас не доходят ни вещи, ни даже новости. И даже ветер, тот еще сплетник, шепотом своим не рассказывает нам, что там в Каменной пустыне, - напевно проговорила Уйяга и в ее глазах загорелся огонь, уже знакомого Собирателю женского интереса, но тут, же изменилась в лице, повернувшись к служанке, стоявшей в дверях, и резко произнесла: - Подай нам рыбу и принеси браги. Да поживее!

Поймав на себе колкий взгляд Собирателя, Уйяга, тут же начала оправдываться, хотя ее о том и не просили:

- Ленивая неймезка, отец проиграл их с сестрой в кости Эйдану, который держит невольничий рынок в Усь-киши. Ту, что покладиста и милее лицом, купил мой брат в соседней шемген, а вторую взяли мы, думая, что раз уж природа обделила ее красотой, то наградила ее трудолюбием, но если уж кровь испорчена, то толка не будет ни в чем.

Собиратель никак не отреагировал на сказанное, не его было дело наводить порядки в чужих домах, тем более, то была не первая несправедливость в жизни, которую он встретил, да и не последняя.

- Но я совсем позабыл приличия, не спросил имени, но озадачил вопросами, - засмеялся Байи.

Собиратель не любил, когда его спрашивали об имени. Он готов был говорить о том, что видел и где бывал, хоть до ночи, но называть себя никогда не желал. И не потому, что было его имя священно, или он его стыдился, а потому, что имени своего он не знал.

- Зовите меня Собиратель, Бакташи, Байи, я так давно странствую, что уже и не помню, как звала меня моя мать, и как окликал отец. Тот Собиратель, которому я был отдан в услужение в детстве, звал меня «Крепыш», но такое имя подходит лишь ребенку, и коли и я стал теперь Собирателем, как был Собирателем мой хозяин, то решил я, что и звать меня надо не по имени, а по роду моего занятия – Собиратель.

- Что ж, возражать не буду, мы здесь так далеко от всего, и никто нас тут не видит в глуши, что мы можем звать здесь себя так, как хотим, и быть тем, кем хотим, потому как нет у нас здесь ни хозяина, ни господина, кроме неба и солнца над нашей головой.

- Мудрые слова Байи, мудрые, - согласился Собиратель, хотя перед его глазами, всплыла бедная служанка с клеймом на щеке. Выходит, все же, и здесь, на самом краю земли, есть и рабы и их хозяева, и все здесь, как и везде, и нигде нет свободы человеку, - подумал Собиратель, впрочем, без грусти, а так как он думал о любом предмете в этой жизни, будь то камень, или озеро, словом, обо всем, что есть в этом мире, и не находится в его власти.

Все сели за стол, и он, взяв свой большой мешок, высыпал содержимое прямо перед Уйягой, точно зная, что именно она, решает как тратить деньги в доме Байи. Вошла Инга, с большим кувшином полным браги. Собиратель помнил те диковинные картины на ее руках, и хотя, руки ее были теперь укрыты тем самым мужским дэнгэ, он нет-нет, да и поглядывал в ее сторону, надеясь, вновь увидеть те странные и загадочные татуировки. Когда пришло время наливать ему браги, Инга, наклонившись, ненароком уронила на его плечо свою тяжелую черную, плотно сплетенную косу. Он вздрогнул от этого почти интимного жеста, и, взглянув на нее, поймал ее любопытные темные и бархатные, как пустынная ночь глаза.

Их интерес друг к другу не скрылся от зоркого взгляда хитрой Уйяги. Она с ненавистью и ревностью посмотрела на рабыню, и резко крикнула: - Ступай в загон и покорми овец, я сама подам на стол.

Инга покорно наклонила голову, и исчезла так же бесшумно, как и появилась. До вечера он не видел больше рабыню, и даже выбросил ее из головы, но правда была в том, что судьбы их уже были сплетены на небе навечно, хоть и не знал Собирателем об этом, да и никто об этом не знал.

За столом правила Уйяга, она подносила еду и разливала брагу, брага была на основе сброженной сыворотки, оставшейся от маслобойни, и имела до того несносный и злой запах, что приходилось не дышать, перед тем, как выпить. Собиратель заметил, что ему Уйяга наливала совсем по чуть-чуть, тогда как стакан Байи не бывал пуст и минуты. Коварная Уйяга опаивала мужа, видимо, имея свои планы на Собирателя.

К тому времени как Уйяга принесла налима, чей мутный глаз смотрел на этот мир в последний раз, Байи уже был изрядно пьян, но ум его был по прежнему ясен и чист, хотя язык порой и заплетался на самых простых слова:

- А пл-а-ардва, тьфу, правда, ли, что гюльнеры топят жилища свои о трех этажах кизяками яков? – спросил Байи.

- Правда.

- И что запах от них до того тонкий и приятный, что похож на ладан?

- И это правда.

- А тепло мя-я-я-ягкое, и дымок такой то-о-о-о-онкий, и блестит серебром, а горит и не сгорает, и гореть один кизяк, может так целую неделю?

Собиратель засмеялся, - а вот это уже выдумки, горит не лучше овечьего, - и с этими словами он достал из сумки ячий кизяк и протянул его Байи, на пробу.

Байи с благоговением поднес его к носу и вдохнул в себя запах двумя ноздрями так сильно и так глубоко, что даже закашлялся, от навозной пыли, затем сунул кизяк в нос Уйяги, но та лишь поморщилась, и с хохотом отстранилась, метнув, в ту же секунду, свой цепкий взгляд в сторону Собирателя.

Нанюхавшись вдоволь Байи, выгреб из печи остатки золы от овечьих кизяков и положил туда ячий. Через несколько минут помещение и впрямь стало заполняться пряным густым запахом чуть запревших сладко-горьких трав предгорья.

Затем Байи, той же рукой, которой только что держал навоз, принялся за рыбу, и все говорил, и говорил о кизяках, и не было ни конца ни края этому рассказу.

Собиратель слушал Байи молча, а про себя все это время думал: как же грустен мир, где все вертится вокруг дерьма.

Но, он сюда пришел, не за тем, чтобы грустить, да думать, этим можно заняться и в пустыне, здесь у него были свои цели, и медленно, но верно, он начал поворачивать беседу в нужное для него русло.

- Говорят, прекрасная Уйяга, в вас течет кровь улов?

- Это так…, - ответила Уйяга с притворной стыдливостью и снова посмотрела на него своими кошачьими бестыжимы глазами.

- Говорят где-то еще остались их поселения глубоко в горах? Так ли это?

- Сказки, - заключил Байи. – Нет их, все давно вымерли или растворились в других племенах. Говорят, нет пешмена, в котором, бы не текла кровь ула. Да что пешмена, говорят, нет на земле человека, в котором бы не текла кровь ула, живет ли он на этом берегу, или на том, в нашем ли мире, или в загробном.

- Но я слышал о Золотом городе, и о дороге Красной змеи, что ведет к нему, - настаивал Собиратель.

- Даже если это правда, в чем я сомневаюсь, дорога Красной змеи и весь Львиный хребет во власти яканов. Они ни дня в своей жизни не занимались ни возделыванием земли, ни скотоводством, все, что они знают, лишь как убивать и отбирать. Веками они живут набегами на наши села, и если даже на равнине, бывает тревожно, то, что говорить, о тех местах, которые испокон веков являются их домом. Не стоит совать туда свой нос, ни мне, ни тебе, говорю это, потому как ты мне нравишься, умный, но глупый Собиратель.

- Но если, то место, назвали дорогой, значит по ней можно пройти. На то дорога и существует. К тому же если есть дорога, значит, она куда-то ведет, а иначе, та дорога звалась бы обрывом. Не так ли, Бакташи? – И, не дождавшись от него ответа, продолжил: - И все же, мудрый Байи, что вы слышали об этом? Доходили ли до вас слухи, что Золотой город лежит за Львиным Хребтом, - не унимался Собиратель.

- Говорят, - подтвердил Байи, сдавшись под натиском гостя, - но только никто его не видел. А даже если находился смельчак, или глупец, что, по моему мнению, равно, кто решился отправиться туда, того больше уже никто не видел, потому как никто не возвращался из этих мест. Я живу так: если я могу видеть что-то и потрогать, вот так, как сейчас мою Уйягу, - и он с этими словами шлепнул ее по спине, так что аязка чуть не опрокинулась со стула, - то оно есть, а когда мне говорят, там за горой, есть город Золотой, то его нет для меня, как нет для меня загробного мира, потому как не бывал я там, а кто там бывал, оттуда не возвращался. Я спросил тебя о том, правда ли, что кизяки яков пахнут ладаном, и ты сказал да, но я тебе не поверил, однако же, когда ты достал его, и мы сожгли его в печи вдвоем, и вся комната наполнилась цветами и травами предгорья, только после этого я тебе поверил. Так и здесь. Никто не видел этот город, ни один пешмен из Киш-Агчи не бывал там, ни один заезжий гюльнер или неймез или аяз, никто не бывал там, а значит города того и нет.

- Но если бы он был, значит ли это, что он бы лежал за Львиным хребтом? - гнул свое Собиратель.

Байи засмеялся, - а с виду умный, - если бы он был, то он был бы только там, потому как дорога Красной змеи, единственная дорога, что ведет в ущелье. Но если надумаешь идти туда, и даже если не погибнешь сам, то тебя убьют яканы, и когда тебя не станет, приходи ко мне снова духом, позвони в колокольчик и я вынесу тебе тарелку с овечьим языком, и мы поговорим с тобой, как говорим с тобой сейчас. Ведь до того мы с тобой славно сидим…

После этих слов, стало видно, что Байи начало клонить в сон, он выпил не меньше десяти стаканов браги, и Собиратель дивился, как тот еще сидит на стуле и не падает.

Он и сам уже порядком устал, и был не против, лечь отдыхать, но пешменский обычай не позволял ему встать раньше хозяина дома, это было бы самым обидным оскорблением, так что он терпел, терпела и Уйяга, все чаще бросая на него свои похотливые и откровенные взгляды - стрелы.

Наконец Байи с трудом встав, торжественно произнес:

- Но мне пора в постель, где Уйяга согреет меня своим жаром костра, - засмеялся он. - Я слишком пьян, чтобы расплатиться с тобой не в ущерб себе, поговорим с утра об оплате. Вдруг Уйяга, передумает брать безделушки, - подмигнул он жене.

Та фыркнула в ответ, ясно давай понять, что не бывать этому.

- Соглашусь с вами, Байи, но мне многого не надо, я беру только справедливую цену за свое добро, немного сушеного мяса, и немного кизяков, но об этом завтра, - обронил Собиратель.

- Выходит, неспроста, ты спрашивал про дорогу Красной Змеи?

Собиратель ничего не сказал в ответ. Тогда Байи обратился к жене:

- Скажи Инге, чтобы постелила ему самое лучшее войлочное одеяло, ведь коль он решил отправиться за Львиный хребет, значит это его последняя ночь.

- Я сама постелю гостю, - вызвалась Уйяга.

- Нет, - резко отрезал Байи, - пусть Инга постелит Собирателю, а ты пойдешь со мной, и он грубо дернул ее за руку.

Та, впрочем, не стала противиться мужу, хотя глаза ее горели гневом, и оба они ушли в хозяйскую спальню.

Собиратель остался в комнате один, за окном завывал ветер, начиналась буря, и сотни колокольчиков в селении пешмен снова звенели на все лады, и как тут не поверить в существование духов, ведь это место гораздо больше приличествует умершим, нежели живым. Что здесь делать, если в твоих венах все еще струится кровь? Но если тело твое песок, а душа твоя эфир, летай по просторам, звени в колокольчики целую вечность, не тот ли это рай, о котором говорят старинные легенды? Или может это тот самый ад? И не разберешь в этом темном Каменном мешке.

Вошла Инга, снова в своем кургузом ясыке без дэнгэ и в шароварах. И когда она сдвигала вместе две скамьи и когда стелила ему постель, не поднимая глаз, он смотрел лишь на ее тонкие руки испещренные рисунками, где лани путались в травах и цветах, устремляясь к солнцу. Но самым интересным было изображение неземного существа с головой орла и телом льва на ее тонкой ключице, которое он ошибочно принял за птицу. Его цепкие когти держали солнце, а змеиный хвост свой он прятал на ее груди, словно в облака.

Собиратель грубовато схватил за запястье рабыню, так, что та, даже вскрикнула. Но он, не обращая на нее никакого внимания, вывернул ее руку и задрал ей ясык, чтобы лучше видеть рисунок, не заботясь о ее чувствах.

- Кто это? – спросил Собиратель, тыча пальцем в существо с головой орла и телом льва.

- Ты мог бы просто спросить меня, не причиняя боль, - дерзко ответила рабыня, и выдернула руку из его пальцев.

- Для рабыни, ты слишком смелая, - усмехнулся Собиратель.

- Я была свободной, свободной и остаюсь.

- А несколько часов назад, казалось, ты толком и не говоришь на пешменком, а теперь я слышу такой чистый язык, будто ты сама родилась в Киш-Агчи, - засмеялся Собиратель, дивясь ловкому обману рабыни, - Но Никто не свободен, Инга. Ни ты, ни я, ни тем более ты, - и с этими словами он ткнул пальцем уже в клеймо на ее щеке.

Инга стояла не шелохнувшись, сотни чувств обуревали ее в тот момент, и гнев, и любопытство, и страсть, и ненависть, как вдруг, звенящую в воздухе тишину, нарушил громкий протяжный не то рык, не то вой собаки, будто то самое мифическое существо с телом льва и головой орла с ее руки, стоящее пред вратами иного мира, ожило, и голосом своим, встречало и грешников и праведников перед ним.

- Байи захрапел, - давясь от смеха, сказала Инга, и отстранилась от Собирателя.

- «Момент упущен», - подумал Собиратель, впрочем, без лишних сожалений, за годы скитаний он научился не брать к сердцу ничего, что происходит вокруг, ни прекрасное, ни ужасное.

Инга провела, последний раз рукой по постели Собирателя, разглаживая одеяло, и произнеся нарочито подобострастно: - Доброй ночи, Бакташи! - Погасила, фитиль, смоченный рыбьим жиром, и исчезла в ночи.

Темнота легла на дом Байи, ветер смолк также неожиданно, как и начался, и только рык мифической существа из спальни, нарушал тишину мертвой ночи.

Собиратель лег на спину. Он всегда так делал, перед тем как уснуть. Немного размышлений, чтобы упорядочить целый день образов и картин, теснящихся у него в сознании это то, что было ему сейчас нужно. Жизнь его был так переменчива, и так непостоянна, едва ли дважды он бывал в одном и том же месте, и эта жизнь небесно-земного калейдоскопа, требовала от него неимоверных усилий, чтобы разум его оставался чист и не утонул в водовороте всего, что он видел, слышал, и чувствовал.

Как вдруг, скрипнула дверь, ведущая из спальни в кухню, где лежал Собиратель, затем шорох ползущего, как змея, по полу шелкового дэнгэ и невесомые женские шаги. Он знал, еще за столом, что она придет к нему, он видел это в ее глазах. И живя по принципу, дают – бери, бьют - затаись, и убей, решил, что если эта ночь, дает ему утешение, то было бы глупым отказаться от этого.

И в тот же момент, как он решил для себя, не противиться, он почувствовал жаркие губы Уйяги на своих губах, и тело ее нагое и только неймезский шелк поверх него. И жар, тот жар, который исходит только от горящего дерева, и женщины, объятой страстью. Зазвенели колокольчики, и заскрипела скамья, и весь в дом, и все вокруг, словно поймало ритм любви, в этой каменном мешке ночи.

Когда все случилось, а Уйяга, все еще лежала, распростертая на нем, он почувствовал ее дыхание около уха, и шепот, словно тысячи змей, начали ползать под той скамьи, где они все еще лежали оба нагие.

- Уб-б-б-б-уей Байи, и стань Байи шемгена, а я буду твоей женой, - прошептала Уйяга, сплетая руки вокруг его шеи.

Такого Собиратель не ожидал.

Он грубо скинул ее с себя, так что, она со стуком, свалившегося горшка, упала со скамьи на пол.

В звенящей тишине шепот ее был шипением гремучей змеи:

- Грязный Ишак! Ты пожалееш-ш-ш-шь об этом. Я убью тебя и набью твой рот камнями!

- Ты, видимо, выпила слишком много браги, прекрасная Уйяга, - спокойной произнес Собиратель. – Но ничего, считай, что я не слышал твоих слов. Ступай, поспи, милая Уйяга, а утром, все случившееся будет просто сном. Я ничего не слышал, а ты ничего не говорила. На этом и порешим.

Он видел в ночи ее горящие гневом, как у черной кошки, глаза. И если бы он больше знал женщин, то не поступил бы так, но он был мужчина, и потому, был без повода самонадеян, не ведая, что хитрость, всегда побеждает силу.