Пустота и пламя. Истории тех, кто встретил разлом.

Пустота внутри него — та самая, что стала живой — разлилась по телу. Она не была холодной или тёплой. Она была просто тихой.

Он чувствовал, как артефакты пульсируют рядом с ним. Как свет в них становится ярче, теплее. Он чувствовал, как меч вибрирует в земле — как струна, которую кто-то тронул пальцем. Он чувствовал, как Печать дрожит — как живое существо, которое ждёт.

Колм открыл глаза.

Печать треснула. Свет разлился по земле — белый, живой, как дыхание.

Колм смотрел на неё. Он не знал, закрылась ли она. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что он отдал всё, что мог.

Он встал, шагнул в свет и провалился во тьму. Тьма была тёплой. Она не жгла, не давила. Она просто обнимала его, как вода обнимает тело, когда ты ныряешь в реку. Колм не чувствовал страха. Он чувствовал только покой. И пустоту. Тишину. Он не знал, сколько времени прошло. Может быть, секунда. Может быть, вечность. Он просто шёл в темноте. Один. Без голосов. Без артефактов. Без доспеха. Без меча. Только он. Он не знал, куда идёт. Он не знал, есть ли там выход. Но он шёл. Где-то далеко, в темноте, он услышал голос. Может быть, дракона. Может быть, эльфа. Может быть, ведьмы. А может быть, свой собственный. Он не разобрал слов. Только интонацию. «Ты сделал свой выбор, Колм. Теперь ты будешь жить с ним». Колм закрыл глаза.

Солнце било в окно. Где-то внизу, во дворе, лаяли собаки. Пели птицы.

Колм сидел на кровати. В своей комнате. В замке Глен-Ши. Он смотрел на свои руки. Чистые. Без следов крови. Без золотого свечения. Он встал. Подошёл к окну. Небо было синим. Обычным. Без багрового света. Без тяжёлых туч. Внизу, во дворе, стражники тренировались. Слуги носили воду. Дети смеялись. Колм стоял у окна и смотрел на них. Он не знал, сколько прошло времени. Не знал, что было реальным — его путешествие или этот день.

Он не знал, вернулись ли сны. Он не знал, жив ли мир. Он не знал, был ли Разлом. Но он знал, что он сделал выбор. И теперь он будет жить с ним. Колм отодвинул стул. Сел за стол, где когда-то лежали манускрипты. На столе лежал лист бумаги. Чистый. Рядом — перо и чернила. Колм взял перо. Макнул в чернила. Написал одно слово:

«ПОМНЮ»

Он смотрел на это слово. На чернила, которые впитывались в бумагу. На буквы, которые выходили из-под его руки. Он не знал, что помнит. Он не знал, что это значит. Но он знал, он — помнит. Колм отложил перо. Встал. Подошёл к окну.

Небо было синим. Он смотрел на него и ждал. Ждал, что оно снова станет багровым. Ждал, что почувствует пустоту внутри. Он почувствовал только тишину. Спокойную. Ровную. Как дыхание. Колм стоял у окна. Смотрел на небо. И не знал, счастлив он или просто устал. Но он знал, что он жив. И мир — тоже.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛОСА МИРА

СКАХА. ИСТОРИЯ ТОЙ, КТО ВИДИТ

Та, кто не спит

Я не помню, когда впервые увидела чужой сон. Мне было, наверное, лет пять. Я лежала на соломе, смотрела в потолок и вдруг увидела его. Не свой сон — чужой. Мужчина стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Его руки дрожали. Он боялся.

Я не знала этого человека. Я не знала, почему я вижу его. Я не знала, что это значит.

Я проснулась и рассказала матери. Она сидела у очага, перебирала сухие травы. Когда я заговорила, её руки замерли. Она долго молчала, а потом сказала:

— Ты видишь чужие сны. Это твой дар. Ты не должна бояться его. Ты должна научиться понимать его.

— Что мне делать?

— Смотреть. Запоминать. Не торопиться говорить. Сначала пойми, что ты видишь. Потом реши, нужно ли это знать тому, кому ты хочешь сказать.

Я не поняла тогда. Я думала, что она говорит о моём будущем. Я не знала, что она говорит о том, что уже случилось.

Она научила меня травам. Она научила меня смотреть на огонь. Она научила меня выбирать.

Она умерла, когда мне было шестнадцать. Я осталась одна с её книгами, её травами и её словами.

Я видела чужие сны всю свою жизнь. Я не выбирала это. Это просто было.

В детстве я думала, что так видят все. Что каждый человек ложится спать и видит не свою жизнь, а чужую. Что каждый просыпается и не знает, где заканчивается его собственная боль и начинается боль другого. Я думала, что мир устроен так для всех.

Я ошибалась.

Я поняла это, когда мне было двенадцать. Мы сидели за столом — я, мать, отец, брат. Я посмотрела на брата и вдруг увидела его сон. Он видел, как умирает наш отец. Он видел его лицо, бледное, с закрытыми глазами. Он плакал во сне. А за столом он улыбался и ел хлеб.