Пустота и пламя. Истории тех, кто встретил разлом.

Наталия Плотникова

Пустота и пламя. Истории тех, кто встретил разлом.

Пролог

Трещина появилась не сразу.

Сначала просто небо стало другим. Багровым. Тяжёлым. Оно давило на землю, как крышка гроба, которую кто-то придерживал с той стороны. Люди поднимали головы и крестились. Гномы уходили глубже в шахты. Эльфы смотрели на увядающие деревья и молчали.

Никто не знал, что это значит.

Никто не хотел знать.

Печать существовала тысячу лет. Её ковали лучшие мастера Крон-Тара, вкладывая в металл свою волю, свою жизнь, свою душу. Люди боялись того, что было по ту сторону. Эльфы ненавидели стену, которая стала их клеткой. Драконы чувствовали, как она сжимает грудь, как забирает дыхание, как забирает силу.

Но Печать держала мир.

Держала, пока не треснула.

Сначала трещина была тонкой, почти незаметной — как волос на камне. Но она росла. Каждый день, каждую ночь, каждый час. Из неё сочился свет — не белый, не чёрный, не живой. Тот свет, который не должен был существовать. Свет, который пах кислым, сладковатым, чужим. Свет, который дышал.

Где-то в глубине, за трещиной, просыпалось то, что люди называли Хаосом. Демоны. Бездна. Они ждали тысячу лет. Они чувствовали, как стена слабеет. Они слышали, как мир трещит по швам.

Мир не знал, что они уже рядом.

Но они знали.

Земля вокруг Разлома умерла первой. Трава перестала расти. Деревья стояли голыми, как скелеты. Воздух стал тяжёлым, холодным, он давил на грудь, и те, кто подходил слишком близко, не могли дышать. Звери уходили. Птицы не пели. Тишина была такой глубокой, что казалось, она слышит тебя.

В деревнях, которые были ближе всего к Разлому, люди начали видеть сны.

Не свои. Чужие.

Они просыпались с криком и не могли вспомнить, что им снилось. Они чувствовали только страх — такой острый, такой чужой, что он не проходил до самого вечера. Они смотрели на небо и знали: что-то пришло. Что-то идёт. Что-то хочет выйти наружу.

В замках и городах, далеко от Разлома, люди жили как раньше. Они торговали, спорили, любили, ненавидели. Они не знали, что мир умирает. Они не хотели знать. Им казалось, что багровое небо — это просто странная погода. Что трещина — это просто слух. Что демоны — это просто сказка для детей.

Они ошибались.

В старой башне у стен Глен-Ши сидела ведьма. Она не спала семьдесят лет. Она видела чужие сны, забирала чужую боль, давала чужие ответы. Она знала, что Печать треснула. Она знала, что кто-то должен пойти к Разлому. Она знала, что этот кто-то — не она.

Она ждала.

В подземелье замка Глен-Ши, в сырости и темноте, сидел человек. Он ждал двадцать лет. Он забыл своё имя, забыл своё лицо, забыл, как выглядит небо. Он чувствовал только пустоту. И он знал, что однажды кто-то придёт.

Он ждал.

В увядающем королевстве эльфов правитель сидел у стены с голосами. Он ждал триста лет. Он слушал голос дочери, которая обещала вернуться. Он знал, что она не вернётся. Но он продолжал слушать.

Он ждал.

В шахтах Крон-Тара, глубоко под землёй, семь мастеров лежали в камне. Они ждали триста лет. Их воля держала Печать. Их тела спали. Они чувствовали, как трещина растёт, как мир умирает, как их сила уходит. Они знали, что однажды кто-то придёт и освободит их.

Они ждали.

В столице, в королевском дворце, на троне сидел король. Он ждал много лет. Он не знал, чего ждёт. Он просто знал, что однажды что-то изменится.

Он ждал.

Трещина росла.

Мир умирал медленно, но верно. Люди чувствовали это, даже если не могли сказать словами. Дети плакали без причины. Старики просыпались от того, что сердце билось слишком громко. Звери уходили из лесов, птицы перестали петь, рыба умирала в реках.

Мир знал, что конец близок.

Но никто не знал, кто придёт. Никто не знал, как остановить это. Никто не знал, что один человек — уставший, пустой, назначенный, но не избранный — уже собирался в путь.

Он сидел в замке Глен-Ши и смотрел на багровое небо. Он не знал, что его ждёт. Он не знал, сможет ли он спасти мир. Он не знал, вернётся ли он.

Он знал только, что он должен идти.

Потому что если не он — никто.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Колм МакГрат. История одного рыцаря

Цена пророчества

Замок Глен-Ши стоит на скале, ветер завывает в его бойницах, и кажется, что сам камень стонет. Свинцовые облака на багровом небе вот-вот раздавят башни замка. Нет, это не закат, это небо, оно такое уже третьи сутки. Это признак скорого прорыва Печати.

В большом зале — пусто, свечи оплыли, никто не зажигает новые. Слуги разбежались по деревням, оруженосцы молятся в часовне, и даже псы притихли. А внизу, во внутреннем дворе, уже второй час не смолкает крик — двое стражников сцепились из-за того, кто первым побежит, когда небо окончательно рухнет. Их едва разняли, но в воздухе всё ещё висит звериный рык. Ещё немного — и люди перегрызут друг другу глотки быстрее, чем демоны прорвутся сквозь Печать.

Сэр Колм МакГрат сидит за столом, заваленным манускриптами, и трёт переносицу тонкими бледными пальцами, испачканными в чернилах. Это высокий стройный мужчина тридцати пяти лет. Седина уже тронула виски, не от старости, от бессонницы, сэр Колм не спит уже третьи сутки с момента проявления тревожного неба. Он отнюдь не избранный. Он «назначенный», старший сын, продолжатель древнего рода МакГрат, и именно Колму достался этот замок, священный долг и треснувшая Печать, о которой отец говорил шёпотом перед смертью.

Колм не верит в знамения. Он верит в карты, логику и хорошо заточенный меч, но сейчас карты молчат, логика говорит, что всё кончено, а меч бесполезен против того, что дышит по ту сторону Печати. Он смотрит в окно и тихо произносит:

— Если я ничего не сделаю — умрут все. Если сделаю неправильно — умрут тоже. Разница только в том, как я буду спать в оставшиеся ночи.

Он усмехается горько. Он и так почти не спит. Он знает, что помочь может ведьма, живущая в заброшенной смотровой башне, куда матушка запрещала ходить Колму, когда тот был совсем мальчишкой. Теперь мать мертва, запреты тоже, а идти надо не потому, что храбрый и не потому, что герой, а потому, что больше некому. Он идёт к ней сам.

Колм поднимается по винтовой лестнице, ступени скрипят и крошатся. Наверху — круглая комната без окон, только бойницы, и в центре — женщина по имени Скаха. Она не выглядит старой или замученной, на вид лет сорок. Волосы седые, аккуратно собраны на затылке, но лицо гладкое, глаза ясные и пронзительные. Скаха сидит на полу, поджав ноги, перебирает сухие травы, разложенные на тряпице. Она не удивлена и не напугана.

— Ты пришёл, сэр МакГрат, — говорит она спокойно, даже не поднимая головы. — Я знала. Я всегда знаю, когда кто-то отчаивается. От тебя пахнет бессонницей, муками размышлений и растерянностью.

Колм кладёт ладонь на рукоять меча. Не угрожает — просто привычка.

— Мне нужен ответ. Где искать артефакт, который запечатает трещину. От отца я слышал, что ты можешь мне помочь.

Ведьма поднимает глаза:

— Знаю. Но ты не сможешь его забрать, потому что не знаешь дороги. А я знаю. И нарисую тебе карту. Но не просто так.

Колм стоит молча, не перебивает, ждёт.

Ведьма убирает травы в мешочек и смотрит на него в упор:

— Мне нужны твои сны.

Он хмурится.

— Я не могу их отдать. Это не монета и не меч.

— Можешь, — она улыбается краешком губ. — Ты просто перестанешь их видеть. Каждую ночь ты будешь проваливаться в пустоту. Без снов, без волнений. Тело будет отдыхать — душа нет.

Колм молчит. Внутри — холод. Он не боится боли, он боится потерять единственное место, где он ещё свободен. В снах он видит море (хотя замок далеко от моря), видит мать, видит себя мальчишкой, бегущим по полю. Это единственное, что осталось у него настоящего.

— И как мне жить без снов? — спрашивает он тихо.

— Как я, — она пожимает плечами. — Я тоже не сплю уже семьдесят лет. Мы ведьмами не рождаемся — мы становимся, когда отдаём себя за знание.

Она протягивает ему лист пергамента. Пустой. Только внизу — герб рода МакГрат.

— Что это?

— Контракт. Но он не о снах.

Колм замирает.

— Я не просто так забираю твои сны, сэр МакГрат. Я забираю их, потому что иначе ты не сдержишь клятву. А клятва будет вот какой: ты дашь слово на родовой печати, что отдашь мне свои сны, и слово на той же печати, что никогда не попытаешься их вернуть. Ни молитвой, ни артефактом, ни угрозами. Если попытаешься — клятва сожжёт твою память. Ты забудешь мать, забудешь своё имя, забудешь даже то, зачем пришёл в эту башню. А Печать падёт — и ты даже не вспомнишь, что мог её спасти.

Колм смотрит на герб. На печать отца. На печать деда.

— Ты просишь меня поклясться предкам, что я предам самого себя, — говорит он медленно. — И, если я отступлюсь, они отвернутся от меня. Навсегда.

— Да, — Скаха не отводит взгляд. — Поэтому я не тороплю тебя. У тебя есть время. Ты можешь уйти. Вернуться в зал, смотреть на багровое небо и ждать, пока люди перегрызут друг другу горло. Ты умрёшь с чистой совестью и со снами о море.

Она замолкает и добавляет тихо:

— Или ты подпишешь. И спасёшь мир, но перестанешь быть тем, кем был. Выбор за тобой.

Колм стоит неподвижно. Внизу, за стенами башни, доносится новый крик — там снова кого-то не поделили. Страх превращает людей в зверей. Он слышит, как лязгает металл — кажется, уже обнажили мечи.

Он закрывает глаза. Видит мать. Видит поле. Видит море.

Он думает: «Если я уйду сейчас — я сохраню себя. Но какой в этом смысл, если сохранить будет нечего?»

Колм открывает глаза.

— Дай перо.

Он подписывает контракт на родовой печати. Пальцы не дрожат. Только внутри — пустота, будто он уже лишился того, что ещё не отдал.

Скаха забирает пергамент, кивает.

— А теперь ступай. Свою часть договора ты выполнил, моя — утром.

Сэр Колм выходит из башни и возвращается к себе. В коридоре он проходит мимо двух стражников — те стоят, отвернувшись друг от друга, но руки всё ещё сжаты в кулаки. Колм смотрит на них и горько усмехается.

— Стоило ли доверять ей? — шепчет он. — Как будто у меня был выбор…

Утро. Всё то же кроваво-красное небо, свинцовые тучи. В руке — карта, сложенная вчетверо.

Колм смотрит на неё, хмурится.

— Что это?

Он помнит ведьму. Помнит, что заплатил. Но не помнит — чем.

Он трогает собственную грудь, будто пытается нащупать внутри что-то знакомое. Но там — только тишина. Спокойная, ровная, чужая.

И только когда через неделю он засыпает и видит вместо сна пустоту — он начинает догадываться.

Но контракт уже подписан.

Кровь дракона

Карта оказалась правдивой. Колм потратил три дня, чтобы проверить её — сравнил с ветхими свитками из библиотеки, расспросил старого оруженосца, который помнил дороги ещё при отце. Артефакт существовал. Лежал в руинах на востоке, в землях, которые давно никто не называл по имени. Но карта умалчивала главное: чтобы пробудить артефакт, нужна была кровь. Кровь последнего из рода, чьи предки держали в небе огонь. Колм не знал, жив ли ещё этот потомок. Он не знал даже, где его искать — но карта, сложенная вчетверо, шептала направление. И в этом шёпоте было что-то от ведьминого голоса. А может, ему просто казалось. Он уже не различал, где кончается его собственная воля, а где начинается та, за которую он заплатил снами.

Он свернул карту, сунул за пазуху и вышел во двор. Седло, конь, дорога — и багровое небо, которое ждало, пока он решится.

Три дня пути. Колм не считал их — он просто ехал, останавливаясь только чтобы дать коню передохнуть. Земля становилась суше, трава — жёстче, воздух — горячее. На четвёртый день он добрался до придорожной таверны на самой границе выжженных земель. Единственное место, где можно было узнать, что ждёт впереди.

Таверна называлась «Остывший очаг». И это имя было правдой — внутри было холодно, хотя за стенами пекло. За стойкой стоял пожилой мужчина с обожжёнными руками — пальцы скрючены, кожа стянута рубцами. Он наливал путникам дешёвое пойло и улыбался так, будто у него не было ни одного врага на свете.

Колм сел в угол, заказал эль. Не пил — смотрел на карту, разложенную перед собой. Трактирщик подошёл сам. Не спросив разрешения, сел напротив.

— Выжженные земли, — сказал он, кивая на карту. — Туда никто не едет. Там ничего нет.

— Мне нужно кое-что, — ответил Колм. — Кровь последнего потомка Дракона.

Трактирщик усмехнулся. Не зло — устало. Потом поднял свои обожжённые руки и показал их Колму.

— Я знаю, о ком ты говоришь. Я один из тех, кто его искал. Двадцать лет назад. Твой отец нанял нас — отряд охотников. Мы должны были найти его, чтобы... чтобы он не мешал. Чтобы он сидел тихо. Я нашёл его. Я привёл его к твоему отцу. А он, вместо благодарности, — трактирщик кивнул на свои руки, — оставил мне это. Чтобы я не рассказывал, где его прячут.

Колм похолодел. Он не знал этого. Он не знал ничего.

— Где он? — спросил он тихо.

Трактирщик посмотрел на него долго. Очень долго. Потом встал, подошёл к стойке и достал старый ключ — большой, ржавый, с гербом МакГрат на головке. Положил перед Колмом.

— Ты серьёзно? — трактирщик рассмеялся Колму прямо в лицо. — Ты думаешь, я не знаю, кто ты? Ты — сэр МакГрат. Ты — наследник. Твой отец держит этого человека в подземелье замка Глен-Ши. В том самом, где ты вырос.

Колм смотрел на ключ. Не мог отвести взгляд. Герб рода. Его собственный герб.

— Он сидит в твоём подземелье двадцать лет, — продолжал трактирщик уже спокойно. — Твой отец запер его, чтобы «контролировать наследие». Чтобы никто не использовал его кровь против МакГратов. Или чтобы МакГраты сами могли её взять, когда припрёт. Ты ничего не знал, да? Ты, правда, ничего не знал?

Колм молчал. Внутри — пустота. Но теперь она была не тихая. Она гудела, как раскалённый металл.

— Откуда ты знаешь, что он жив? — выдавил он.

— Потому что я приношу ему еду. Раз в месяц. Тайно, через подземный ход, о котором твой отец не знал. Или знал, но закрыл глаза. И потому что он — единственный, кто мне не враг. Он тоже потерял всё. Руки у меня сожжены — его же собственный народ сжёг, когда узнал, что я привёл его к МакГратам. А он, когда узнал, что я кормлю его в камере, сказал мне: «Ты не виноват. Ты тоже выбирал не из зла, а из страха».

Трактирщик покачал головой.

— Мы оба живём с этим. Ты — с долгом, который тебе навязали. Он — с клеткой, в которую его посадили за то, что он родился. А я — с руками, которые помнят огонь. И с ключом, который я должен был выбросить, но не смог.

Колм взял ключ, холодный ключ, такой же холодный, как и воздух в таверне, хотя за стенами стояло пекло.

— Спасибо, — сказал он. И вдруг понял, что это слово ничего не стоит. Оно не заполняет пустоту.

— Не благодари, — ответил трактирщик. — Просто, когда ты его откроешь — не делай того, что сделал твой отец. Дай ему выбор. У него никогда не было выбора.

Колм кивнул. Встал. Сунул ключ в карман.

— Как его зовут? — спросил он на прощание.

Трактирщик помолчал. Потом сказал тихо:

— Его зовут... не важно. Он уже забыл своё имя. Называй его просто — тот, кто ждёт. И да... Возьми вот это — трактирщик протянул грязный свёрток, — возможно, тебе это пригодится. Не спрашивай, что это и откуда оно у меня. Я чувствую, что должен это отдать именно тебе и именно сейчас.

Колм вышел из таверны. Сел на коня. Карта в одной руке, ключ в другой. А внутри — пустота. Но теперь он знал, что она не его. Она общая. Она — у него, у трактирщика, у человека в подземелье, которого он никогда не видел, но чья кровь текла по его роду, как проклятие.

Он повернул коня обратно. К замку Глен-Ши. К подземелью. К тому, кого искал в выжженных землях, но должен найти в собственном доме.

Колм спускается по лестнице замка Глен-Ши. Отец запрещал туда ходить — говорил, там «опасно». Теперь Колм знает правду. Там сидел человек. Там сидел тот, кого его род держал в клетке двадцать лет, чтобы «контролировать наследие». Чтобы драконья кровь не ушла из мира, но и не вышла наружу.

Старым ржавым ключом он открывает тяжёлую дверь в камеру, где темнота, сырость, запах гнилой соломы. В углу — еле различимая почти прозрачная фигура. Человек на гнилой соломе, седой, в рванье, с обломанными когтями на руках и глазами, которые давно перестали верить в свет. Он даже не поднимает головы на звук шагов.

— Двадцать лет, — говорит он хрипло. — Двадцать лет я слышу шаги. Твой отец. Твой дед. А теперь ты. Я знаю этот шаг — шаг человека, которому что-то нужно.

Колм молчит. В горле — ком. Он не знал. Он правда не знал. Но от его незнания не легче ни ему самому, ни человеку в углу этой темницы.

— Я пришёл за твоей кровью, — говорит он тихо. — Печать треснула. Демоны рвутся в мир. Ты — последний потомок Дракона. Твоя кровь нужна, чтобы закрыть печать.

Потомок поднимает голову. Смотрит на Колма. И в этом взгляде — не злоба. Не ненависть. Только усталость такая глубокая, что у неё нет дна.

— Ты знаешь, почему я здесь сижу? — спрашивает он. — Твой отец не боялся, что я сожгу мир. Он боялся, что я откажусь. Что я скажу «нет» и позволю всему рухнуть. Потому что тогда вина будет моя. А так — я здесь. И если мир рухнет, виноват буду я, потому что я сидел и ничего не делал. А ты — ты просто наследник. Ты должен. Ты не выбирал.

Колм стоит в дверях. И вдруг понимает, что потомок говорит не о себе. Он говорит о нём. О Колме.

Он никогда не выбирал эту ношу. Ему просто сказали: «ты старший сын, ты должен». Должен защищать замок. Должен нести долг. Должен запечатать трещину. Должен быть рыцарем. Должен, должен, должен.

— Ты прав, — говорит Колм тихо. — Я не выбирал.

Потомок усмехается — горько, беззвучно.

— Мы оба не выбирали. Меня — заперли, тебя — поставили на пост. Мы оба сидим в клетках, сэр МакГрат. Только у твоей клетки — стены с окнами. А у моей — стены без.

Колм подходит ближе. Садится на корточки напротив. Впервые смотрит в глаза этому человеку. В них — ничего. Не злоба, не надежда, не страх. Пустота. И он узнаёт эту пустоту. Она внутри него самого — с того утра, когда он проснулся с картой и без снов. Только тогда она была тихой, незаметной. А здесь — она огромная, как пещера.

— Ты знаешь, что я отдал сны ведьме? — спрашивает Колм. Сам не знает, зачем говорит.

— Чую, — отвечает потомок. — Драконьи дети всегда чуют пустоту. У тебя внутри — дыра. Ты пытаешься её заполнить долгом. Но долг не заполняет. Он только расширяет.

Потомок Дракона смотрит на Колма долго. Потом достаёт из-под соломы старый кинжал. Протягивает его рыцарю.

— Забери мою кровь, — говорит он. — Я отдам добровольно.

Колм замирает. Он ожидал сопротивления. Ненависти. Он готовился к бою. А здесь — просто согласие.

— Почему? — спрашивает он.

Потомок пожимает плечами.

— Потому что я тоже должен. Не тебе. Не миру. Себе. Двадцать лет я ненавидел своё наследие. Двадцать лет хотел, чтобы оно умерло вместе со мной. Но если я сейчас откажу — демоны прорвутся. И я буду знать, что мог остановить их — и не стал. Это хуже, чем быть в клетке. Это значит — я согласился быть в ней. Я сам выбрал пустоту.

Он протягивает руку. Когти обломаны — он их грыз, когда сидел один.

— Я отдам кровь. Но ты должен сделать одну вещь. Ты должен выпустить меня. Не сейчас, когда я дам кровь. А потом. Когда я ослабею. Ты должен открыть ворота и дать мне уйти. Я не хочу умирать в этой камере. Я хочу умереть там, где есть небо. Даже если оно багровое. Даже если оно чужое.

Колм смотрит на него. И чувствует, как внутри шевелится что-то — не долг, не жалость. Что-то, что он не называл много лет. Человеческое.

— Я выпущу тебя, — говорит он. — Клянусь.

— Ты уже клялся одной ведьме, — усмехается потомок. — Но я верю. Потому что в твоей пустоте — честность. У тебя нет сил врать. Ты уже пустой.

Колм смотрел в глаза потомка. Они были тусклыми, серыми — как пепел давно потухшего огня. Но когда он сказал: «Я выпущу тебя» — в них мелькнула золотая искра. Тонкая, как волос. И погасла. Словно сам Дракон внутри этого человека на мгновение приоткрыл глаз — и снова закрыл.

Узник вскрывает себе вену кинжалом. Кровь течёт в подставленную флягу. Тёмная, густая, с золотым отливом. Потомок бледнеет, его глаза закрываются. Но он не падает — держится из последних сил.

— Иди, — шепчет он. — Иди и закрой эту проклятую Печать. А я пойду смотреть на небо.

По лицу Потомка пробегает нечто похожее на дрожь, бледноватое сияние, едва заметное, но достаточное, чтобы заметить его облегчение.

Колм выводит его во двор. Потомок щурится на багровое небо — впервые за двадцать лет. Он стоит, шатаясь, и смотрит вверх, как ребёнок. На его лице — слёзы. Он не плачет. Слёзы просто текут.

— Я забыл, какое оно, — говорит он тихо. — Даже такое... страшное... оно живое.

Колм открывает ворота. Потомок выходит за пределы замка. Делает несколько шагов. Останавливается. Оборачивается.

— Ты отдал сны, сэр МакГрат. Ты думаешь, это пустота. Но это не пустота. Это место, где был ты. И оно будет ждать, пока ты вернёшься. У меня такого места нет. У меня никогда не было.

Он уходит. Медленно, хромая, сжимая в руке обломок кинжала — единственное, что он забрал из камеры.

Колм стоит у ворот. Смотрит на удаляющуюся фигуру, ему кажется на мгновение, что у потомка Дракона, что плечи распрямились так, будто за ними что-то есть — невидимое, но живое. Будто он снова становится тем, кем был до клетки, будто раскрылись крылья и тот вот-вот взлетит.

В руке Колма фляга с кровью. Тёплая. Тяжёлая. Она весит не как жидкость — она весит как годы. Как двадцать лет чужой жизни, которые он, Колм, даже не заметил.

И на миг его пальцы стали светиться — тусклым, золотистым светом. Как угли, в которых ещё есть жар. Он не знал, что это значит. Но рука не дрожала.

Внутри — пустота. Но теперь она не пустая. Теперь в ней поселился этот человек. Его глаза. Его голос: «Ты отдал сны, сэр МакГрат. Но это не пустота. Это место, где был ты».

Колм не знает, что с этим делать. Он просто стоит у ворот и смотрит вверх — на багровое небо, которое теперь должно стать спасённым.

Он чувствует: он должен. Но впервые это «должен» не давит. Потому что он выбрал его сам. Он выбрал выпустить человека. Он выбрал взять его кровь. Он выбрал не бежать от пустоты, а войти в неё.

И в этом выборе — странная полнота.

Гордость эльфов

Колм вернулся в подземелье. Он спустился по каменным ступеням. В камере, где двадцать лет сидел потомок Дракона, было пусто. Только гнилая солома, только запах сырости и времени. Но Колм заметил то, чего не видел несколько минут назад. В углу, за камнем, который он принял за часть стены, — щель ровная и гладкая, она здесь не случайно. Он подошёл ближе. Прикоснулся пальцами к холодному камню — и тот поддался. За камнем была ниша, маленький тайник, внутри которого свёрток. Старый пергамент, почти рассыпающийся от времени, перевязанный кожаным шнурком.

Колм вытащил и развернул его. На пергаменте была карта, но не та, что у него была. На этой были отмечены земли, о которых Колм никогда ни от кого не слышал. Там, где он знал только пустоту, было название: «Увядающее королевство». Внизу карты ровным уверенным подчерком подпись. Это рука не отца и не деда, их подписи имели витиеватые буквы, занимали достаточно пространства. Это чья-то чужая рука, буквы мелкие, круглые, аккуратные: *«Если ты читаешь это — значит, кровь Дракона уже у тебя. Теперь иди к эльфам. То, что поможет закрыть Печать, — у них. Они не простят людей. Но они простят тебя. Если ты готов слушать, а не требовать».