Пустота и пламя. Истории тех, кто встретил разлом.

Король слушал. Не перебивал. Когда Колм закончил, он поднял руку с кольцом — тёмным, почти чёрным, с тусклым камнем.

— Ты хочешь это? — спросил он.

— Да.

— Я не знаю, правда ли то, что ты говоришь, — сказал король. — Я не был там. Я не видел демонов. Я не чувствовал Печать. Я только вижу багровое небо и слушаю тебя. Ты говоришь убедительно. Но я не могу отдать тебе кольцо только потому, что ты хорошо говоришь.

Колм молчал. Ждал.

— Если я отдам тебе кольцо, — продолжал король, — и ты окажешься прав, то я помогу тебе спасти мир. Если ты окажешься неправ — я останусь беззащитным. И мир рухнет не от демонов, а от людей, которые увидят, что я ослаб.

Король говорил спокойно, без надрыва. Как будто обсуждал цены на зерно.

— Я не прошу Вас верить мне, Ваше Величество, — сказал Колм. — Я прошу поехать со мной. Увидеть своими глазами. Тогда Вы сможете решить отдать или нет последний артефакт.

Король смотрел на него долго. Потом спросил:

— Ты серьёзно?

— Да.

— Я не был за пределами столицы десять лет.

— Значит, пришло время, нам пора.

Король усмехнулся. На этот раз — искренне.

— Ты странный рыцарь, сэр МакГрат.

— Я знаю.

Король поехал с ним. Без охраны, без слуг. Просто верхом, рядом с Колмом.

Они ехали три дня. Король молчал. Смотрел на небо, на землю, на пустые деревни. Колм не нарушал тишину. Он знал, что слова не нужны.

На четвёртый день они подъехали к границе Выжженных земель. Земля была сухой, мёртвой. В воздухе пахло гарью и чем-то кислым — запахом, который Колм узнал.

— Здесь, — сказал он.

Король спешился. Прошёл вперёд. Остановился у края земли, где трава кончалась и начиналась пустота.

Он стоял долго. Смотрел.

— Это не сон, — сказал он наконец. — Я чувствую это. Это не просто земля. Она мёртвая. Я чувствую, как она дышит — или не дышит.

Колм подошёл к нему. Положил ладонь на рукоять меча — не угрожая, просто по привычке. Король заметил этот жест, но ничего не сказал.

— Теперь Вы верите мне, Ваше Величество? — спросил он.

— Я верю, что здесь что-то не так, — ответил король. — Я не знаю, демоны это или что-то другое. Но я вижу, что мир умирает.

Король снял кольцо. Он держал его в ладони и смотрел на него.

— Я отдаю его тебе, — сказал он. — Не потому, что я верю тебе. Потому, что я увидел своими глазами. Это единственное, что я могу сделать.

Колм взял кольцо. Оно было холодным. Но когда он сжал его, внутри отозвался золотой свет — ровный, спокойный. Как все остальные артефакты.

Король смотрел на его ладонь.

— Твоя рука светится, — сказал он.

— Я знаю. Это кровь дракона.

— Ты не удивлён.

— Я привык.

Они стояли на краю Выжженной земли. Двое мужчин, которые не выбирали свою ношу.

— Что Вы будете делать, Ваше Величество? — спросил Колм.

— Вернусь в столицу. Буду держать порядок. Ты делаешь свою часть — я делаю свою.

— Вы не боитесь?

— Боюсь, — сказал король. — Но я больше не хочу сидеть и ждать. Я хочу знать, что делаю что-то.

Он повернулся и пошёл к коню. На прощание сказал:

— Иди и закрой эту Печать, сэр МакГрат. А я буду ждать тебя. И надеяться, что ты вернёшься.

Колм смотрел ему в спину. Думал о том, что король — это он. Только другой. Тот, кто не пошёл искать ответы, а остался удерживать то, что имел.

Колм сжал кольцо в ладони. Оно пульсировало — ровно, спокойно.

Он повернул коня на восток. К багровому небу. К трещине. К Печати.

И внутри — пустота. Но теперь она была не просто пустой. Она была живой. Ведьма, дракон, эльфы, гномы — они все остались в ней. И теперь король. И Колм чувствовал, что, если он когда-нибудь снова увидит сны, в них будут не море и не мать. В них будут все те, кого он встретил.

И он не знал, хотел ли он этого.

Путь к Разлому

Земля менялась с каждым шагом. Сначала трава стала жёсткой, колючей. Потом она исчезла — осталась только глина, серая, треснувшая, как кожа старика. Воздух стал плотным, тяжёлым. Колм дышал глубже, но воздуха не хватало.

Конь не пошёл дальше. Колм спешился, привязал его к сухому дереву. Дальше — пешком. Он шёл быстро, почти бежал. Артефакты в сумке пульсировали в такт сердцу. Голос дракона. Голос дочери. Металл гномов. Кольцо короля.

И свёрток.

Он забыл о нём до вчерашнего дня. Тот самый свёрток, который дал ему трактирщик на границе выжженных земель. Грязный, перевязанный бечёвкой, пахнущий старой кожей и пеплом. Колм достал его, развязал. Внутри был кусок обугленной ткани и письмо — короткое, сбивчивое:

«Если ты это читаешь — значит, ты прошёл дальше меня. Я был охотником. Я охотился на дракона. Я привёл его в подземелье твоего отца. Я сжёг свои руки, потому что боялся сказать правду. Теперь я говорю её тебе: мир рухнет не из-за демонов. Мир рухнет из-за того, что люди боятся смотреть правде в глаза. Удачи, сэр МакГрат. Ты — не твой отец».

Колм перечитал трижды. Сунул в сумку. Рядом с артефактами.

Он пошёл дальше.

Земля вокруг стала другой. Воздух дрожал — как над огнём, хотя огня не было. Запах — кислый, сладковатый, чужой. Колм сжал рукоять меча, но не вытащил его.

Он увидел трактирщика. Тот стоял посреди пустой равнины, поднимал свои обожжённые руки к небу. Пальцы скрючены, кожа стянута рубцами. Он плакал — беззвучно, невыносимо.

— Я не хотел, — сказал он. — Я просто боялся. Твой отец сказал мне: «Если ты кому-нибудь скажешь — ты умрёшь». Я испугался. А теперь — я смотрю на мир и вижу, что я сделал. Я не дал дракону уйти. Я не сказал правду. Я — трус.

Колм остановился. Он смотрел на обожжённые руки — те самые, которые держали ключ двадцать лет.

— Я знаю, — сказал он. — Ты не виноват.

— Я виноват! — голос трактирщика сорвался, стал хриплым, почти звериным. — Я мог сказать правду. Я не сказал. Я приносил ему еду — но я так и не выпустил его. Я просто кормил его, чтобы успокоить свою совесть! Я сжёг свои руки, потому что испугался правды! А теперь — мир горит. Из-за меня!

— Из-за отца, — сказал Колм. — Не из-за тебя.

— Я тоже отец! — трактирщик посмотрел на него. Его глаза были мокрыми. — У меня были дети. Я оставил их. Я не выдержал — я оставил их, потому что не мог смотреть им в глаза. Я — трус. Ты не должен быть трусом, сэр МакГрат.

Колм смотрел на него. Он хотел сказать: «Я тоже трус». Но он не сказал.

Трактирщик исчез.

Колм пошёл дальше.

Вторым он увидел потомка Дракона. Тот стоял на краю трещины, глядя в чёрную пустоту. Его плечи были сгорблены. Он смотрел на Разлом, и его голос звучал тихо, как у человека, который давно не говорил вслух.

— Ты выпустил меня, — сказал он. — Ты дал мне свободу. Но я не знаю, куда идти.

Колм остановился. Он смотрел на него — на того, кто двадцать лет сидел в темнице.

— Ты всегда знал, — сказал Колм. — Ты просто ждал.

— Ждал чего?

— Чтобы кто-то сказал тебе, что ты не виноват.

Дракон повернулся. Его глаза были пустыми — но в них мелькнула золотая искра.

— Ты не виноват, — сказал Колм. — В том, что родился. В том, что сидел в клетке. В том, что отдал кровь. Ты не виноват.

Дракон смотрел на него. Его губы дрожали.

— А ты? — спросил он. Его голос стал тише, но острее. — Ты виноват, сэр МакГрат? Ты слышишь меня? Ты виноват?

Колм стоял. Он думал о том, что он сделал. О снах, о крови, о голосах, о металле, о кольце. О том, как он забирал, забирал, забирал.

— Да, — сказал он. — Виноват. Я забирал у людей то, что они не хотели отдавать. Я крал кровь. Я крал голоса. Я крал жизнь. Я — вор.

— Ты — спаситель, — сказал дракон.

— Спасители не чувствуют себя ворами.

Дракон исчез.

Колм пошёл дальше.

Третьим он увидел Лаэрона. Эльф сидел у стены — той самой, где хранились голоса. Его руки пустовали. Камня не было. Он держал воздух, как будто всё ещё держал голос дочери.

— Ты сказал ей, что она вернётся, — прошептал он. — Ты сказал это мне. Ты дал мне надежду. А потом забрал её.

Колм остановился. Он хотел сказать: «Я должен был». Хотел сказать: «Я не хотел». Но слова застряли в горле.

— Ты забрал её голос, — продолжал Лаэрон. Его голос дрожал, как сухие листья на ветру. — Я держал этот камень триста лет. Я слушал её голос, когда мне было страшно. А теперь я слышу только тишину. Что ты дал мне взамен?

Колм смотрел на него. Думал о том, что он взял у эльфа последнее, что у него было. И ничего не дал взамен.

— Ничего, — сказал он. — Я дал тебе НИ-ЧЕ-ГО.

— Ты дал мне надежду! — Лаэрон встал. Его голос стал громче, он дрожал от боли. — Ты сказал: «Она вернётся». Ты дал мне надежду, а потом отнял её! Это хуже, чем если бы ты сказал правду! Это жестокость, сэр МакГрат!

— Я знаю, — сказал Колм. — Я жесток. Я всегда был жесток. Я просто не знал этого.

Лаэрон исчез.

Колм пошёл дальше.

Четвёртыми он увидел гномов. Они стояли вокруг саркофага. Трещины на нём стали шире. Свет внутри — бледный, умирающий. Они не обвиняли. Они просто смотрели. Один из них заговорил — голос его звучал как камни, трущиеся друг о друга.

— Мы ждали тебя триста лет. Мы отдали тебе металл. Мы отдали тебе свою жертву. А ты отдал нам пустоту. Мы не проклинаем тебя. Мы просто не знаем, зачем мы теперь живём.

Колм стоял перед ними. Он смотрел на их лица — на те, что видели, как мир рушится.

— Я не знаю, зачем вы теперь живёте, — сказал он. — Но я знаю, что вы не зря жили. Вы держали Печать. Вы удерживали мир. Это важно. Даже если вы сами не верите в это.

— А ты веришь в это? — спросил гном. — Ты веришь, что ты не зря идёшь?

Колм молчал. Долго.

— Я не знаю, — сказал он. — Но я иду.

Гномы исчезли.

Колм пошёл дальше.

Пятым он увидел короля. Тот сидел на троне — посреди пустоты. Ни дворца, ни стен. Просто трон и король. Его руки дрожали. Кольца на пальце не было.

— Ты забрал мою власть, — сказал он. — Ты забрал мой порядок. Ты сказал мне: «Поехали, увидишь своими глазами». И я поехал. И я увидел. И я отдал тебе кольцо.

Колм смотрел на него. Он видел, как дрожат руки короля.

— Вы вернулись в столицу, Ваше Величество, — сказал Колм. — Люди смотрят на Вас. Они видят, что король слаб. Они ждут, когда король упадёшь. Но Вы не упали. Вы стоите. Это больше, чем Ваше Величество думает.

— Это меньше, чем я хочу! — Король встал с трона. Его голос дрожал от боли и гнева. — Ты забрал мою силу! Ты забрал мою защиту! Ты дал мне правду — но правда не спасает! Правда убивает!

— Правда не убивает, — сказал Колм. — Страх убивает. Вы боитесь. Я тоже боюсь. Но я иду дальше. И Вы должны идти дальше.

Король смотрел на него. Его глаза были пустыми.

— Ты прав, — сказал он. — Я стою. Я всегда стоял. Я не знал, что можно идти дальше.

Король исчез.

Колм пошёл дальше.

И последней он увидел ведьму. Она сидела у башни — той самой, где он подписал контракт. Её руки перебирали травы. Она не смотрела на него. Но она говорила.

— Я не хотела твои сны, — сказала она. — Я хотела, чтобы ты ушёл. Я просто не знала, как сказать тебе это по-другому. Я устала быть ведьмой. Устала быть одна. Я думала, если я заберу твои сны — ты перестанешь быть человеком. И перестанешь приносить боль. А ты всё равно приносишь.

Колм стоял перед ней. Он смотрел на её руки — на те самые, что перебирали травы в день их встречи.

— Ты забрала мои сны, — сказал он. — Я не знаю, зачем. Но я знаю, что теперь я — не тот, кем был. Я нёс чужую жизнь. Много чужих жизней. И я не знаю, что с этим делать.

Ведьма подняла голову. Её глаза были ясными и пронзительными — как в тот день.

— Ты не должен ничего делать с ними, — сказала она. — Ты просто должен нести их дальше.

Колм смотрел на неё. Хотел спросить: «Ты видишь мои сны? Они там?» Хотел спросить: «Зачем ты это сделала?»

Но он не сказал ни слова. Он просто замолчал.

Ведьма исчезла.

И вдруг — пустота. Ничего. Никого.

Только он сам.

Колм стоял напротив себя. Тот, другой, был точно таким же. Та же одежда, та же сумка, те же седые волосы у висков. Только глаза были другими. Они были пустыми. Как у всех, кого он встретил. Как у ведьмы. Как у дракона. Как у эльфов. Как у гномов. Как у короля.

— Ты мог не идти, — сказал другой Колм. — Ты мог остаться в Глен-Ши. Мог ждать, пока мир рухнет. Мог сидеть в своём замке, перебирать манускрипты, делать вид, что ты что-то делаешь.

Он усмехнулся. Это была та же усмешка, которую Колм прятал внутри.

— Но ты пошёл. Ты думаешь, это героизм? Ты думаешь, это смелость? Нет. Это страх. Ты боишься, что тебя забудут. Что твоя жизнь ничего не значит. Что ты просто ещё один МакГрат, который сидел в замке и ждал, пока мир рухнет.

— Ты идёшь спасать мир, — сказал он. — Ты думаешь, ты герой?

Колм молчал.

— Ты — не герой, — продолжал другой Колм. — Ты — просто человек, который боится. Боится, что его жизнь ничего не значит. Боится, что он умрёт в безвестности. Боится, что он просто очередной МакГрат, который сидел в замке и ждал, пока мир рухнет. Ты ищешь оправдания. Ты говоришь себе: «Я должен». Ты говоришь себе: «Я не выбирал». Но ты выбирал. Каждый раз ты выбирал идти дальше.

Колм смотрел на себя. На свои собственные глаза. Пустые. Чужие.

— Ты пошёл за артефактами не потому, что хотел спасти мир. Ты пошёл, потому что не мог сидеть и ждать. Потому что ждать — это страшнее, чем умереть. Ты — трус. Ты бежишь от себя.

— Я бегу к Печати, — сказал Колм.

— Нееееет! — Другой Колм усмехнулся. Его голос стал резким, оскаленным. — Ты бежишь от тишины. От пустоты. От того, что внутри тебя. Потому что, если ты остановишься — ты увидишь, что твоя жизнь пуста. Что ты ничего не создал. Только забрал. Забрал кровь, забрал голоса, забрал металл, забрал кольцо.

Он сделал ещё шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную.

— Ты — вор. Ты — мародёр. Ты — пустота, которая притворяется человеком. Ты отдал сны. Ты думаешь, это было смело? Нет. Это было легко. Ты не хотел снов. Ты хотел забыть. Ты хотел избавиться от того, что делало тебя человеком. Море, мать, поле — ты не ценил их. Ты даже не плакал, когда потерял их. Ты просто шёл дальше. Потому что тебе было плевать.

— Мне не было плевать! — сказал Колм. Его голос сорвался, стал хриплым. — Я помню. Я помню мать. Я помню море. Я помню поле.

— Ты помнишь? — Другой Колм наклонил голову. Его голос стал тише, но острее, как лезвие. — Тогда скажи мне. Какого цвета было море в твоих снах?

Колм замер.

Он помнил море. Он помнил, что оно было. Но какого цвета? Он не знал. Он никогда не думал об этом. Он просто знал, что оно есть.

— Ты не помнишь, — сказал другой Колм. — Ты никогда не помнил. Ты просто думал, что помнишь. Ты — пустота, которая притворяется человеком. Ты — дыра, которая идёт к Разлому, чтобы заполнить себя.

Колм стоял. Он смотрел на себя. На свои глаза. Пустые. Чужие.

— Ты думаешь, ты спасаешь мир? — продолжал другой Колм. — Ты просто боишься, что, если не ты — никто. И тогда ты умрёшь в безвестности. Ты умрёшь тем, кем родился — никем. Ты не герой. Ты просто трус, который бежит от себя.

— Я не пустота, — сказал Колм. Его голос дрожал, но он говорил. — Я нёс чужие жизни. Дракон. Эльфы. Гномы. Король. Трактирщик. Они внутри меня. Они — моя память. Я не забыл их. Я никогда не забуду их.

— Ты носишь их, — сказал другой Колм. — Но ты не знаешь, как их отдать. Ты не знаешь, как быть с ними. Ты просто несёшь их в Пустоту. Как свою ношу. Как свою жертву. Ты — могила, которая идёт пешком.

Колм смотрел на себя. Другой Колм усмехнулся.

— Ты убивал их. Не своими руками. Своим выбором. Ты забирал их жизни. Ты разрушал их надежды. Ты дал им ложную надежду и забрал её обратно. Ты — убийца, который не марает руки. Ты — палач, который не видит крови.

Колм стоял. Он хотел ответить. Хотел сказать: «Ты не прав». Хотел сказать: «Я спасал их». Хотел сказать: «Я не хотел».

Но он не сказал ни слова.

Он замолчал.

Пустота внутри него — та самая, что стала живой — разлилась по телу. Она не была холодной или тёплой. Она была просто тихой.

Он смотрел на другого себя. Долго.

— Я — не ты, — сказал Колм наконец. Его голос был тихим, но твёрдым. — Ты — тот, кто я мог бы стать. Ты — страх, который я ношу. Но я иду дальше. Потому что я не знаю, как остановиться.

Другой Колм смотрел на него.

— А если ты не знаешь, как остановиться, — сказал он, — тогда ты — просто машина, которая идёт вперёд. Ты — не человек. Ты — орудие. Ты — орудие, которое идёт к Разлому. И ты даже не знаешь, зачем.

— Я знаю, зачем, — сказал Колм. — Я иду, чтобы мир не умер.

— Мир уже умер, — сказал другой Колм. — Ты просто не хочешь этого видеть.

Колм стоял перед собой. Перед своей пустотой. Перед своим страхом.

Он хотел ответить. Хотел сказать: «Ты не прав». Хотел сказать: «Я сделал это для всех». Хотел сказать: «Я должен».

Но он не сказал ни слова.

Он просто замолчал.

Не сдавался. Не проигрывал. Просто замолкал.

Другой Колм смотрел на него. Долго.

И исчез.

Колм стоял один у Разлома.

Печать была впереди — огромная, чёрная, с трещинами, из которых сочился свет. Демоны не напали на него. Они ждали.

Колм снял сумку. Открыл её. Золотой камень. Зелёный камень. Металл гномов. Кольцо короля. И свёрток трактирщика. Он вынул всё. Разложил перед собой на земле. И сел. Прямо на сухую, мёртвую землю.

Он сидел у Разлома. Смотрел на Печать. И молчал.

Не сдавался. Не проигрывал. Просто молчал.

И в этом молчании — после всех встреч, после всех голосов, после разговора с самим собой — была правда. Он был тем, кто нёс чужие жизни. Он был тем, кто забирал. Он был тем, кто не знал, как отдать.

Но он сидел у Разлома.

И это было единственное, что он мог сделать.

Он мог бы крикнуть. Мог бы позвать кого-то. Мог бы сказать последние слова. Но он не сказал ничего. Он просто сидел — и это было больше, чем любые слова.

Печать треснула сильнее.

Свет разлился по земле.

Колм закрыл глаза.

Сталь против Бездны

Колм сидел у Разлома. Артефакты лежали перед ним — на земле, на сухой, мёртвой земле. Золотой камень, зелёный камень, металл гномов, кольцо короля. И свёрток трактирщика. Он знал, что надо делать, знал ритуал, знал, как закрыть Печать. Протянув руку к металлу, внезапно замер.

Над Разломом, над чёрной пустотой, начала собираться тьма. Она сгустилась в фигуру. Девушка. Молодая, с тёмными волосами и глазами, которые Колм видел один раз — в зелёном камне. Сильвана. Дочь Лаэрона.

— Ты носишь мой голос, — сказала она. — Ты нёс меня к Разлому. Ты можешь вернуть меня отцу. Я могу быть живой. Всё, что нужно — ты должен отдать.

Колм смотрел на неё.

— Что отдать?

— Мою жизнь. Ты носишь её в себе — в камне. Если ты отдашь её мне — я оживу. Но тогда ты не сможешь провести ритуал.

Она помолчала.

— Ты выберешь меня вместо мира.

Колм стоял. Смотрел на неё. На её глаза — те самые, что смотрели на него из камня триста лет.

Он слышал внутри голос Лаэрона: «Она вернётся». Он видел перед собой девушку, которая могла вернуться к отцу. Он мог дать ей жизнь.

Колм смотрел на зелёный камень в своей руке. Маленький, серый, почти мёртвый. Внутри него — её жизнь. Колм думал о том, что он нёс. О чужих жизнях, о чужих голосах, о том, что он забирал, забирал, забирал. Ведьма. Дракон. Эльфы. Гномы. Король. Трактирщик. Он устал забирать. Он хотел отдать. Он разжал пальцы. Камень упал на землю. И перед ним — она. Живая. Настоящая. Дышащая.

Сильвана посмотрела на него. Её глаза были влажными.

— Ты выбрал меня, — сказала она.

— Да.

— Ты выбрал жизнь.

— Я выбрал отдать, — сказал Колм. — Я не знаю, что я отдал. Но я знаю, что я отдал.

Она стояла перед ним.

— Иди к отцу, — сказал он. — Он ждал тебя триста лет.

Она смотрела на него. Потом повернулась и пошла.

Колм стоял у Разлома один.

Земля под ним дрожала. Трещины в Печати становились шире. Свет, который лился из них, был уже не белым, а чёрным. Мир умирал.

Он смотрел на артефакты, которые остались на земле. Золотой камень. Металл гномов. Кольцо короля. Голоса больше не звучали.

Пустота внутри него была тихой. Она не требовала. Она просто была.

Он знал, что делать. Он знал ритуал. Он знал, как закрыть Печать. Но как — он не знал.

Он протянул руку к металлу гномов. Коснулся его пальцами.

И вдруг — внутри него зазвучал голос. Не снаружи. Изнутри. Из той пустоты, которая стала живой. Это был не один голос. Это были все голоса. Дракон, эльфы, гномы, король, ведьма, трактирщик. Они говорили не словами, а чем-то другим — знанием. Колм не слышал их, чувствовал их и знал, что делать.

Колм достал флягу с кровью дракона. Она была тёплой. Он носил её с собой от самой камеры в подземелье. Она всегда была с ним — как напоминание о том, кого он выпустил. Он откупорил флягу. Кровь пахла железом и чем-то ещё — живым, тёплым.

Он макнул палец в кровь. И коснулся металла гномов. Кровь легла на холодную сталь тонкой, почти незаметной линией.

— Я отдаю то, что держало.

Металл засветился — тусклым, голубоватым светом. Таким же, как в шахтах. Он дрожал в его руке, как живой. Колм положил его на землю. Прямо перед собой.

Он снова макнул палец в кровь. Коснулся кольца короля.

— Я отдаю то, что связывало.

Кольцо засветилось золотым светом — ровным, спокойным. Колм положил его рядом с металлом.

Он снова макнул палец в кровь. Коснулся золотого камня — голоса дракона.

— Я отдаю то, что говорило.

Камень засветился золотым светом. Колм положил его рядом с кольцом.

Он посмотрел на зелёный камень. Пустой. Там, где был голос дочери, теперь была только тишина. Колм взял его. Он был холодным. Мёртвым. Он макнул палец в кровь. Коснулся камня.

— Я отдаю то, что я отдал.

Камень не засветился. Он просто лежал в его руке. Но на его поверхности остался след крови — тёмный, почти чёрный. Колм положил его рядом с остальными.

Четыре артефакта. Четыре голоса. Четыре жизни, которые он нёс. Все они были отмечены кровью дракона — той самой, что он взял в подземелье. Кровь смешалась с пылью на его пальцах. Чёрная и красная. Как тьма и жизнь.

И свёрток трактирщика. Колм развернул его. Перечитал письмо. Потом разорвал на четыре части — по числу артефактов. Положил каждую часть рядом с каждым артефактом.

Чернила на бумаге смешались с кровью дракона. Они впитались в пыль на его пальцах. Чёрные и красные. Как память и как жертва.

Колм поднял голову. Посмотрел на Печать.

Она была огромной, чёрной, с трещинами, из которых сочился свет. Она не была злой. Она была уставшей. Как он.

Колм снял доспех. Снял сталь, которая защищала его. Положил её на землю рядом с артефактами.

— Я отдаю то, что держало меня.

Он взял меч. Сталь блеснула в свете, который умирал. Он не вынимал его из ножен. Он просто держал его в руках, как держат что-то тяжёлое.

— Я отдаю то, что я носил.

И он вонзил меч в землю. Прямо в центр между артефактами. Сталь вошла в сухую, мёртвую землю. Она стояла прямо, как памятник. Как напоминание. Колм смотрел на неё. Потом на артефакты. Потом на Печать. Он знал, что делать.

Он сел на землю. Прямо перед артефактами. Прямо перед мечом. И закрыл глаза. Он не произносил заклинаний. Он не приносил жертв. Он просто сидел.