Смерть ей к лицу. И по работе

Мы были вместе уже год. Ник принадлежал к старинному и весьма влиятельному питерскому роду Черновых — эдакие «old money» магического мира. Из-за этого имелся один нюанс: его маменька меня на дух не переносила. Мой аппетитный метр шестьдесят, вечно спутанная копна мелких кудрей, любовь к джинсам, косухам и тяжелым ботинкам наносили непоправимый удар по ее утонченному эстетическому вкусу при каждой случайной встрече. Впрочем, на мнение мадам Черновой мне было глубоко и искренне плевать, детей нам с ней не крестить.

Я притормозила на светофоре, поудобнее перехватила руль и нажала кнопку ответа.

Динамики в салоне машины тихо щелкнули, и салон заполнил приятный, бархатистый голос Никиты, в котором скользила легкая улыбка: — Добрый вечер. Надеюсь, я не отвлекаю тебя от спасения города от криминала или очередного спиритического сеанса?

— Уже отстрелялась по всем фронтам, еду домой, — я включила поворотник, перестраиваясь в правый ряд. — Ты там как? Скупил весь калининградский янтарь?

Никита уехал пару недель назад на крупную ювелирную выставку. Искал редкие камни под заказ и присматривал материалы для новой коллекции.

— Почти. Нашел отличную партию турмалина и пару весьма недурных сапфиров, — в его голосе слышалось удовлетворение от удачной сделки. — Погода здесь, кстати, на удивление приличная. Балтика радует. А как наше любимое болото?

— Болото стабильно сырое и ветреное, — я притормозила, пропуская пешехода, закутанного в шарф по самые глаза. — Когда возвращаешься?

— Во вторник вечером буду в Питере. Как у тебя на следующей неделе с ночными сменами? Планирую нагло похитить тебя к себе. Соскучился.

Я поймала себя на том, что искренне улыбаюсь своему отражению в лобовом стекле. Две недели без его визитов и правда тянулись долговато.

— В среду в ночь, — прикинула я в уме график. — Так что вечер вторника полностью в твоем распоряжении. Тоже соскучилась. По нормальному массажу и адекватному общению уж точно.

Никита негромко рассмеялся: — Звучит как вызов. Как вообще прошла суббота?

Я свернула в свой двор, уворачиваясь от глубокой лужи, в которой плавал одинокий пивной стаканчик. — Заработала сто тысяч на человеческой глупости. Вытягивала с того света душу полгода как почившей бабки, потому что ее соседке казалось, что она воет в пустой квартире. В итоге я чуть не надорвалась, пробивая Грань, а мертвая соседка полчаса жаловалась мне на магнитные бури, управляющую компанию и гудящие трубы. А, и еще в кабинете очень старательно пускал слюни толстый бульдог.

— Очаровательно, — протянул Ник с легкой иронией. — Надеюсь, ты хотя бы вымыла руки после этого бульдога. Приедешь домой — завари себе нормального чая. И ради бога, не пей на ночь тот жженый нефтяной суррогат, который ты называешь кофе.

— Не обещаю, но подумаю, — я зарулила на свое парковочное место у парадной и заглушила двигатель. — Ладно, ювелир, иди отдыхай. Жду во вторник.

— До вторника, душа моя, — с теплой усмешкой отозвался он, и звонок завершился.

В машине повисла тишина, прерываемая только мерным шумом остывающего мотора. Я вытащила ключ из замка зажигания, подхватила сумку с соседнего сиденья и выбралась в промозглый петербургский вечер. Пора было идти кормить домового и проверять, не довели ли они с Геннадием телевизор до короткого замыкания своими ментовскими сериалами.

В квартире на удивление было тихо. Телевизор не работал, а призрачный следователь Геннадий нигде не обнаружился — видимо, ушел патрулировать парадную или отправился наводить ужас на закладчиков во дворе. Зато в гостиной нашелся Филя. Мохнатый хранитель очага сидел верхом на припаркованном на базе роботе-пылесосе и сосредоточенно клацал когтем по экрану своего мобильника.

Я скинула ботинки и, шлепая в носках по паркету, направилась прямиком на кухню. В животе предательски заурчало. К чести моего домового, свои прямые обязанности он выполнял исправно. В холодильнике меня ждала заботливо затянутая пищевой пленкой тарелка с воздушным пюре и щедрой порцией великолепного говяжьего гуляша.

Я засунула ужин в микроволновку, нажала кнопку старта и прислонилась к столешнице. Ровно в этот момент на пороге кухни нарисовался Филя. Он ловко спрятал телефон за спину и посмотрел на меня огромными, кристально невинными глазами.

Я мысленно застонала. Этот взгляд я знала слишком хорошо. Мой банковский счет сейчас понесет потери. Молча открыв дверцу холодильника, я достала банку сгущенки — тяжелую артиллерию — и щедро налила тягучую сладкую массу в блюдце с золотой каемочкой. Поставила его прямо на кухонный стол и сама с тяжелым вздохом опустилась на стул рядом.

Филя тут же материализовался на соседнем табурете. — Спасибо, хозяюшка, — умильно пропел он, аккуратно зачерпывая чайной ложкой сгущенку. А потом тяжело, со значением вздохнул и начал смущенно водить когтем по скатерти. — Тут, видишь ли, такое дело, ммм...

Я закатила глаза. Ну всё. Сейчас начнется презентация нового инвестиционного проекта в инфраструктуру нашей квартиры. — Выкладывай, — разрешила я, забирая из пискнувшей микроволновки горячую тарелку. Пахло так одуряюще вкусно, что я была готова простить ему почти любые траты.

— На улице, хозяюшка, весна в разгаре! — Филя мечтательно закатил глаза. — Солнышко светит, птички поют...

Я скептически покосилась на кухонное окно. За стеклом висела типичная питерская хмарь: было темно, сыро и холодно. В желтом свете уличного фонаря косо летел то ли мелкий дождь, то ли густой туман, и ни о каком солнце даже речи не шло. Ничуть не смутившись суровой реальностью, домовой вытащил из-за спины свой гаджет, ловко разблокировал экран и торжественно положил его на стол прямо передо мной. — В общем, нам пора подумать о мытье окон!

На ярком экране маркетплейса, переливаясь всеми гранями пластика, красовался умный робот-мойщик окон последней модели. С функцией распыления воды, управлением со смартфона и ценником, от которого моя внутренняя жаба неодобрительно квакнула.

Я перевела взгляд с экрана на наши огромные, высокие окна старого фонда. А потом вспомнила, что в пятикомнатной квартире таких окон еще с дюжину, не считая застекленного балкона. Лезть туда самой с тряпкой не хотелось от слова «совсем», а вызывать клининг означало прятать от них алтарь, гримуары и самого Филю.

Мохнатый манипулятор, заметив мои сомнения, немедленно включил режим «Кот из Шрека». Глаза его заблестели, уши жалобно опустились. Я смотрела на это чудо и думала о вселенской несправедливости. Почему нормальным ведьмам достаются нормальные коты? Кошаки любых мастей и пород, которые сами приходят к порогу, едва у хозяйки просыпается Сила. Спят себе на батареях, едят корм, тихо мурчат. Но у нашего рода всегда были свои правила. Дар медиума подразумевает вечное балансирование на Грани, одной ногой в мире мертвых. Ни один живой кошачий фамильяр такого соседства просто не выдержит — развеется. Поэтому вместо кота мне по наследству досталось это мохнатое недоразумение, помешанное на технике. Еще немного, и он увлечется программированием, начнет писать код по ночам и требовать второй монитор... Я аж вздрогнула от живости представленной картины и незаметно поплевала через левое плечо. Не дайте боги.

— Ммм... хозяюшка? — тихонько шмыгнул носом Филя. — Сильно дорого, да? Обойдемся, да? Я сам с газеткой по карнизам поползаю...

Я с тяжелым вздохом отложила вилку, дотянулась до его телефона и решительно ткнула пальцем в желтую кнопку «Купить». — С доставкой на дом оформляй, ползун, — хмыкнула я.

Филя радостно пискнул, мгновенно забыв про образ сиротки, сгреб телефон со стола и на околосветовой скорости помчался к дивану в гостиную — оформлять заказ, пока я не передумала. А я наконец-то взялась за гуляш, решив, что чистые окна без моего участия — это все-таки отличная современная магия. Мда, бабуля бы нас со свету сжила за технику в ее квартире, ремонт она мне до сих пор припоминает. Я аж плечами передернула и оглянулась по сторонам и еще раз поплевала через плечо и по столу постучала, для надежности.

Остаток субботнего вечера был торжественно посвящен исключительно себе любимой. После полноценного пробития Грани и общения с мертвыми обычного душа недостаточно — тут требовалась тяжелая артиллерия. Я набрала полную ванну горячей воды, щедро сыпанула туда морской соли и добавила специальный травяной сбор Зои. Это был не просто релакс, а суровая техника магической безопасности: соль отлично вытягивала остатки некротической энергии, а травы смывали въевшийся в кожу могильный холод.

Вымокнув до состояния блаженной креветки, я приступила ко второй, самой сложной части марлезонского балета — уходу за волосами. Моя непокорная копна мелких кудрей и в обычные-то дни жила своей отдельной, бунтарской жизнью, а после удушливого парика мадам Элеоноры превратилась в непробиваемый войлок. В ванной я провела около двух часов. Сначала в ход пошла новая, жутко дорогая маска для смягчения. Намазать, выждать, смыть. Затем — вторая маска, просто для того, чтобы иметь физическую возможность продрать эту солому расческой, не оставив на ней половину скальпа. И финальным аккордом — специальное масло на кончики.

Когда я наконец-то выползла из ванной, благоухая луговыми травами и кокосовым маслом, сил у меня осталось ровно на то, чтобы доползти до кровати. В спальне было темно и тихо. Я упала на свежие простыни в начале двенадцатого, чувствуя, как гудят уставшие за день мышцы. Закрывая глаза, я успела лишь порадоваться, что завтра можно законно спать до обеда — дежурство в судебке начиналось только во второй половине дня, и провалилась в глубокий сон без сновидений и призраков.

Глава 4

Воскресный вечер встретил меня привычной питерской моросью. Я припарковала машину у массивного здания из красного кирпича на Обводном. Для кого-то морг — обитель скорби и ужаса, а для меня — просто место работы, где всегда прохладно, а клиенты не пишут жалобы в Минздрав.

Пройдя через служебный вход, я сразу окунулась в специфический букет: густая смесь хлорки, озона, формалина.

Первым делом — раздевалка. Косуха и джинсы отправились в шкафчик. Я влезла в темно-синий хирургический костюм, всунула ноги в резиновые сабо и туго стянула кудри на затылке резинкой. Тщательно вымыла руки. Ритуал перехода в рабочий режим завершен.

Мой кабинет — крошечная каморка без окон, выложенная белым стерильным кафелем. Я только успела сесть за стол, как дверь приоткрылась, и в щель просунулась хмурая голова санитара дяди Миши. Из коридора тихо доносился хриплый голос Кипелова.

— Принимай смену, Василиса Михайловна, — дядя Миша подошел к столу и плеснул из горячей медной турки густой, как нефть, кофе прямо в мою кружку с надписью «Утро начинается не с кофе». — Два жмурика в приемной. Один хрустик с Лиговского на самокате под КамАЗ ушел, вторая — бытовуха, поножовщина из Купчино.

— Спасибо, дядь Миш, — я с наслаждением сделала глоток, чувствуя, как кофеин бьет по мозгам. — Пойду гляну масштаб трагедии, заберу кровь на токсикологию и оформлю первички. Вскрывать будем завтра, пусть Илья Петрович под Ретро FM развлекается.

Я натянула нитриловые перчатки, взяла планшет, контейнеры для забора крови и вышла в секционный зал.

Внутри гудели компрессоры холодильных камер. Дядя Миша уже раздел тела, и теперь они лежали на стальных каталках, дожидаясь отправки в рефрижератор. Но, в отличие от санитара, я видела не только бледную кожу и раны.

В морге стоял гвалт.

— Вы понимаете, я аренду не закрыл! — верещал полупрозрачный парень в хипстерских очках, парящий над телом с неестественно вывернутой ногой и вмятой грудной клеткой. Эдуард, судя по бирке. — У меня там поминутная тарификация капает! А рюкзак? Где мой макбук?! Там годовой отчет!

Я молча подошла к его телу, профессиональным движением воткнула толстую иглу в бедренную вену и нажала кнопку диктофона на нагрудном кармане: — Производится забор крови на токсикологическое исследование и наличие этанола...

— Какой этанол?! Вы меня вообще слушаете?! — надрывался призрак хрустика, услышав мой бубнеж. — Я на детоксе! Я матчу на миндальном пил! Вы мне лучше скажите, с меня за самокат стоимость спишут? Я же расширенную страховку в приложении не нажал, а от него после этого КамАЗа один руль остался! Мама же меня убьет!

«Уже не убьет, расслабься», — подумала я, заклеила штрих-код на пробирке и подошла ко второй каталке.

Здесь все было прозаичнее. Женщина лет пятидесяти, Зинаида. На животе — рана. Призрак Зинаиды сидел прямо на собственных ногах и возмущенно поправлял призрачные бигуди.

— Вот же скотина косорукая, — гудела Зинаида хриплым басом, глядя на свою рану. — Говорила же ему: Толя, не маши тесаком, ты им хлеб ровно отрезать не можешь, куда ты замахиваешься!

Я мазнула зондом по краям, собирая биоматериал. Соколов завтра мне всю плешь проест с этой бытовухой, требуя установить точный угол удара.

— Доктор, вы там Толику передайте, чтобы пельмени не варил, они слиплись! В морозилке суп есть! — командовала убитая, пока я сверяла сопроводительный лист. — И пусть участковому скажет, что я сама на нож напоролась. Три раза. А то Толика посадить могут, у него язва, он тюремную баланду не переварит!

Я сжала зубы, чтобы не фыркнуть в голос. Классика. Он ее пырнул, а она переживает за его язву.

Терпеть этот балаган сил не было. Я сунула руку в карман хирургички и достала кейс с беспроводными наушниками. Подарок Фили. Купленный, правда, ночью с моей же привязанной карты на маркетплейсе, но важен сам факт — заботится, лохматый. Я воткнула затычки в уши, врубила рамштайн на комфортную громкость, и причитания о слипшихся пельменях и разбитых макбуках мгновенно растворились в гитарных риффах.

Закончив с первичным забором и убедившись, что дядя Миша пакует тела в мешки, я вернулась в свою каморку без окон. Стянула перчатки, вымыла руки и придвинула к себе микроскоп. Вставила стеклышко с гистологическим срезом печени пятничного «клиента» с циррозом и сделала глоток остывающего, но все еще крепкого кофе. Впереди была долгая ночь и рутина.

Рутина затянула меня с головой. Я успела дописать четыре акта, выпить еще кружку остывшего кофе, мысленно проклясть принтер, который зажевал бумагу, и даже немного покимарить, положив голову на скрещенные руки.

В 03:15 тишину каморки разорвал звонок рабочего мобильного. Я дернулась, с трудом разлепила глаза и схватила трубку. — Навская, слушаю. — Собирай чемоданчик, Василиса, — раздался в динамике хриплый, уставший голос следователя Антона Соколова. На заднем фоне завывала сирена. — Выезд. Измайловский проспект, старый фонд. — Летун? — я потерла переносицу, пытаясь сбросить остатки сна. — Летунья. Студенты праздновали экватор на крыше, одна решила проверить гравитацию. И что-то мне подсказывает, что ей помогли. Жду тебя внизу, патрулька уже подъезжает.

До Измайловского мы с патрульным долетели за пять минут. Мигалки освещали мокрый асфальт, желтую ленту ограждения и кучку жмущихся друг к другу студентов. У подъезда старого фонда стоял уставший Соколов в накинутой поверх мятой рубашки куртке и курил, мрачно глядя на асфальт.

Я вылезла из машины, подхватила свой чемоданчик и подошла к телу. Классическая кататравма. Девушка лежала в неестественной позе, словно сломанная кукла, которую небрежно бросили на асфальт. Лицо… скажем так, в схватке с поребриком гравитация всегда берет верх. Юбка задралась до самой груди.

А рядом со всем этим анатомическим натюрмортом метался полупрозрачный призрак девицы. Она то пыталась натянуть призрачную юбку на свои же трусы, то хваталась за голову.

— Боже, ну какой кринж! — завывала покойница, увидев, как я надеваю перчатки. — Вы на это посмотрите! Ну вот зачем? Зачем я надела именно эти трусы сегодня, они же смотрятся просто ужасно, нужно было стринги одевать! И теперь на них пялятся все эти менты! Позорище!

Я мысленно вздохнула, присела на корточки рядом с телом и достала мощный фонарик. Соколов подошел ближе, выбросив окурок в урну. — Ксения Романова, двадцать лет. Третий курс журфака, — буркнул следователь. — Со слов однокурсников, выпили, вылезли на крышу делать селфи. Она якобы оступилась. Что скажешь, Вась?

— Скажу, что гравитация бессердечна, — ответила я, осветя фонариком лицо трупа. Вернее, то, что от него осталось после встречи с поребриком.

— Мой нос! — взвизгнула Ксения, заглядывая мне через плечо. — Твою мать, мой идеальный нос! Мама хирургу триста косарей отвалила, он только-только зажил! Я теперь как Волан-де-Морт! Женщина, вы же врач? Скажите, у вас в морге делают посмертную ринопластику?! Я не лягу в гроб с таким рубильником! Это же точно закрытый гроб будет, да?! А я платье купила за сотряс... в смысле за сто тысяч!

Я стиснула зубы, чтобы не сказать призраку всё, что думаю о ее приоритетах. Вместо этого я аккуратно взяла правую руку трупа. Пальцы были сжаты в кулак. — Триста штук коту под хвост! — продолжала истерить Ксения. — И вообще, что за убогая смерть — столкнуть с крыши?! Это же так по-плебейски! Могла бы отравить меня, как нормальная элита! Сука ты, Ленка! Завистливая тварь! Из-за какого-то Влада!

Бинго. Я подцепила пинцетом край ногтя на указательном пальце трупа. Наращенный стилет был обломан, а под ним явно виднелись микроскопические волокна ткани и частицы кожи. Девочка сопротивлялась перед полетом.

— Антон, — я подняла взгляд на Соколова, игнорируя призрака, который уже показывал факи в сторону толпы студентов. — Это не несчастный случай. Под ногтями эпидермис и красные нитки. Она кого-то очень хорошо царапнула.

Соколов мгновенно подобрался. Сонливость как рукой сняло. — Уверена? — Экспертиза подтвердит, но я бы на твоем месте внимательнее посмотрела на скорбящих, — я небрежно кивнула в сторону кучки студентов, куда злобно плевалась Ксения. — Вон на ту блондинку в красном кардигане. У нее на щеке свежие царапины, которые она очень неудачно пытается закрыть волосами. И пуговицы на воротнике не хватает.

Антон хищно прищурился, посмотрел на толпу, потом на меня. — Навская, я когда-нибудь женюсь на твоей интуиции. — В очередь встань, — хмыкнула я, поднимаясь с корточек и стягивая перчатки. — Оформляй труповозку. Я свою работу сделала, поеду допью кофе.

Я отошла от тела за желтую ленту ограждения и прислонилась спиной к прохладной дверце патрульного «УАЗа». Водитель сержант еще курил с коллегами, так что у меня было пара минут передышки. Я достала из кармана косухи электронку и с наслаждением затянулась, выпуская в сырой питерский воздух густое облако пара со вкусом вишни.

Вокруг кипела привычная рабочая суета. Криминалист с чемоданчиком методично щелкал вспышкой фотоаппарата. Соколов, надвинув куртку поплотнее, уже прессовал блондинку Ленку, которая картинно рыдала в ладони (явно стараясь не размазать тушь). Из арки двора, мигая проблесковыми маячками, медленно выворачивала труповозка. Быстро, видимо давно вызвали.

А посреди всего этого хаоса метался полупрозрачный призрак. Ксения, поняв, что на ее сломанный нос никто из ментов не обращает должного внимания, сменила пластинку.

— Нет, вы прикиньте! — орала она, бегая кругами вокруг криминалиста, который как раз замерял расстояние от головы до поребрика. — Я же Владу так и не дала! Мы полгода мутили, я всё момент ждала, чтобы романтично, свечи там, лепестки! А теперь что?!

Она остановилась, схватилась за призрачную голову и выдала с таким искренним отчаянием, что я поперхнулась вишневым паром:

— Я умерла девственницей! В двадцать лет! В двадцать первом веке! Да меня же засмеют! Боже, когда меня будут вскрывать, патологоанатом же увидит! Какой позор!

«Увидит, Ксюша, увидит, — мысленно хмыкнула я, делая еще одну затяжку. — И даже в протокол запишет. Смирись, это теперь твое самое маленькое упущение в жизни».

Санитары вытащили из «Газели» каталку с черным пластиковым мешком. Ксения взвизгнула и кинулась к Ленке, пытаясь пнуть ее призрачной ногой под колено. Естественно, нога просто проходила сквозь джинсы живой студентки, но Ксению это не останавливало.

— Тварь! Я из-за тебя в черном пакете поеду, нетронутая! — надрывалась покойница.

Сержант наконец докурил, бросил окурок в урну и потянул ручку водительской двери. Я спрятала электронку в карман, оторвалась от машины и забралась на переднее сиденье. Дверь захлопнулась, отсекая вой сирен и причитания мертвой студентки.

— На Обводный, Василиса Михайловна? — хмуро уточнил водитель, включая печку. — Да, Вить. Поехали.

***

Остаток ночи прошел в лихорадочной возне с бумагами. Когда я вернулась в свою каморку, дядя Миша, как добрый дух подземелья, уже поставил на стол свежую кружку кофе. Вскоре доставили нашу «летунью». Санитар привычно взял на себя подготовку, а я уткнулась в монитор, добивая отчеты.

К восьми утра морг ожил. В коридоре послышались шаги, хлопнула дверь ординаторской, а из секционного зала донеслись жизнеутверждающие аккорды Юры Шатунова — Илья Петрович заступил на смену и включил свое любимое «Ретро FM».

Скидывать на пожилого коллегу всю ночную партию было бы свинством. Я выпила таблетку ибупрофена от гудящей головы и пошла в секционный зал.

Работа эксперта — процесс монотонный и рутинный. Пока Илья Петрович колдовал над бытовухой, я занялась Ксенией. Призрак студентки все еще крутился рядом, правда, от самого процесса отвернулся к стене, бормоча, что это «нарушение личных границ и вообще фу». Я мысленно с ней согласилась, но дело сделала. Надиктовала Галине через микрофон все повреждения, взяла нужные образцы из-под обломанного ногтя и окончательно убедилась: перед падением девочка отчаянно цеплялась за убийцу.

К одиннадцати часам утра я закончила. Тщательно вымыла руки, переоделась в свою водолазку и джинсы, и вернулась в кабинет, мечтая только о подушке.

Но у мироздания были другие планы.

Едва я рухнула в кресло, дверь каморки приоткрылась. В нос, перебивая привычный запах хлорки и полыни, ударил густой, удушливо-сладкий аромат дорогого парфюма. Tom Ford, кажется.

— Навская, ты все так же прекрасна, несмотря на синяки под глазами, — раздался бархатистый, самодовольный голос.

Я медленно подняла взгляд. На пороге стоял Вадим Кузнецов. Следователь из соседнего района, восходящая звезда СК и, по совместительству, моя главная ошибка трехлетней давности. Идеально сидящий темно-синий костюм, белоснежная рубашка, ни одной складочки. Волосы уложены волосок к волоску. На фоне обшарпанного кафеля он выглядел как павлин в курятнике.

— Кузнецов, — я подавила желание проверить, на месте ли мой скальпель. — Каким ветром? У нас вроде в районе элитных эскортниц не убивали, чтобы тебе дело передавать.

Вадим снисходительно усмехнулся, прошел в кабинет и, брезгливо оглядев стул для посетителей, решил остаться стоять.

— К Аристарховичу заехал, бумаги на подпись забросить. Дай, думаю, спущусь к бывшей, проверю, как она тут... в подземелье. — Он окинул взглядом мою крошечную каморку. — Все еще ковыряешься в маргиналах, Вася?

— Боги, Вадик, — я театрально закатила глаза, откидываясь на спинку скрипучего кресла. — Два раза по пять минут сомнительного секса три года назад не делают меня твоей «бывшей». Это просто неприятная статистическая погрешность. Ошибка молодости, если хочешь.

У Кузнецова едва заметно дернулся мускул на идеальной челюсти. Его эго было размером с Эрмитаж, и любое упоминание его... мужской неидеальности било прямо по несущим конструкциям. Но он быстро взял себя в руки и снисходительно хмыкнул.

— Оправдывайся как хочешь, Навская. Но могла бы сейчас в нормальном месте работать, в тепле, если бы тогда послушала меня, а не строила из себя независимую.

— Что-то конкретное нужно, или ты просто пришел самоутвердиться за счет бюджетников? — я сложила протоколы в ровную стопку, всем видом показывая, что аудиенция окончена.

Из угла кабинета вдруг раздался восторженный вздох. Призрак Ксении, который увязался за мной из секционной, пялился на Кузнецова влюбленными глазами.

— Боже, да я бы ему и за пять минут всё простила! Какой мужик... — прошептала мертвая девственница, прижимая призрачные руки к груди. — Вы посмотрите на его костюм! У него часы стоят как моя почка!

«Твои почки уже никому не нужны, дура», — мысленно огрызнулась я, не сводя тяжелого, сонного взгляда с Кузнецова.

— Я пришел по делу, Василиса, — Вадим поправил идеальный манжет рубашки. — Соколов сегодня ночью приволок тебе девицу с Измайловского. Выпала с крыши.

Я чуть прищурилась. Сонливость отступила на второй план. — Ну приволок. И что? Это дело Соколова. Ты тут при чем?

— А при том, — Кузнецов самодовольно улыбнулся, — что там на крыше была компания непростых детишек. Дело резонансное, руководство передает его в мой отдел. Так что, Навская, теперь ты работаешь на меня. Постарайся написать экспертизу побыстрее, желательно, чтобы там четко прослеживался несчастный случай. У меня нет времени на долгие расследования.