Дитя Чумного края

– С запада? – только и спросила она безучастно.

Йотван кивнул и подтвердил. Девка из-за его спины разглядывала то целительницу, то парящих светляков. Рыцарь не удивлялся ее поведению и сдерживался, чтобы не отвесить подзатыльник, – для мелюзги, росшей в селе, колдунью встретить – дело необычное, а уж целительницу… С таким-то редким даром они все наперечет.

Особенно теперь.

Йотван на миг задумался, скольких сестер похоронили те из них, кто возвратился с Полуострова.

Старуха на малявку толком не взглянула, пальцем поманила Йотвана. Он морду покривил, но промолчал – эта, под черным ватмалом с зеленым пламенем, женщина знатная, а не безродная сопля, едва ли разменявшая третий десяток, как те серые плащи. И пусть по ней и не сказать, какой же из семи Великих Домов Лангелау породил ее, а все-таки кому-то из них она верная дочь.

А впрочем, из шести. Вряд ли бы женщину из Мойт Вербойнов посадили здесь – найдется ведь какой-нибудь озлобленный брат, слишком много видевший на их земле и слишком много там оставивший… Целительницами вот так раскидываться Орден бы не стал.

И Йотван подошел не пререкаясь. А женщина, въедливо щурясь, пальцы сжала на его руке – хватка что соколиная. И он почти ждал боли от когтей – но чародейка лишь брезгливо отпустила.

– Здоров, – небрежно буркнула она. – А девка что?

– Девка из Мойт Вербойнов.

Женщина подняла глаза.

– Ну и зачем ты ее притащил? Как будто мало этих нечестивцев набежало с Полуострова.

– Оттуда набежали орденские братья, не побоявшиеся ради веры поднять руку на родную кровь. Все нечестивцы догнивают там, среди чумы и мертвецов.

Целительница пропорола его взглядом и не стала отвечать – к малявке потянулась. Та ближе не шагнула – жалась в стороне, едва ли не скулила: опасалась. Йотван не церемонился: взял за загривок, подтолкнул – и девка пролетела в руки женщине. В глазах снова не осень – пламя. Очень злое.

Когда целительница цапнула ее за руку, девчонка зацепила на губе чешуйку; на ранке набежала кровь. Зато не пискнула: ни когда пальцы сжались чуть не до кости, ни когда женщина вдруг дернула наверх рукав и жесткая ткань содрала желтую корку с нагноенной раны.

– Здоровы оба. Этой рану вычищу – и уходите.

Йотван почти не обратил внимания на тон целительницы; девке удивился. Он раны до сих пор не замечал: рукав-то длинный, без того весь грязный – пятно очередное видел, да и Духи с ним, а сама мелкая не жаловалась.

– Чего не говорила-то?

Девка, нахохлившись, молчала, а он почувствовал себя ужасным дураком и только больше взвился.

Целительница медленно переводила между ними снулые глаза и доставала нож и чистое тряпье. С мелкой не церемонилась: в пальцах зажала руку, как в тисках, взялась за дело. Ни на миг голову не подняла – ни когда девка затряслась с испугу, ни когда заскулила. Терпела та, впрочем, стойко: не рыдала, не пробовала вырваться, только еще сильнее губу закусила.

Женщина стянула края раны магией, взялась накладывать повязку и взглянула строго. Но в тусклых глазах что-то шевельнулось, дрогнуло, и она, быстро отвернувшись, сунула девчонке что-то в руку.

– На. Заслужила. Умница. – Слова целительница то ли выкаркала, то ли выплюнула. Голос – черствый, словно корка на лежалом хлебе.

Мелкая удивленно рассмотрела небольшой кусочек сахара на собственной ладони – быть может, с ноготок. Сначала не поверила, но после мигом сунула за щеку.

– Шпашибо, гошпожа! – И она заполошно поклонилась.

– Чего это ты вдруг расщедрилась? – больше чтоб раздражение стравить, влез Йотван.

– С запада сахарные головы мешками прут. Поискрошили больше половины – вот и оставляют нам в подарок.

Йотван едва ли представлял того, кто стал бы что-то ей дарить, но вслух об этом не сказал.

– Где тут пожрать и переночевать? – спросил он.

– «Жри» у любого кашевара. А заночуй на дальнем берегу, там уже встал отряд. А еще лучше – не торчи тут, дальше отправляйся. В любой момент какая-нибудь тварь заразу да приволочет. – Она цедила слова, даже не пытаясь скрыть презрение.

Он сам рад был убраться – кивнул из вежливости, прочь пошел и мелкую с собою поволок. Та еле успевала пятками перебирать, подладиться под шаг все не могла. Уже на улице споткнулась да чуть носом конское дерьмо не пропахала – еле успела выправиться, только сахар выплюнула ненароком.

И замерла, уставившись на крошечный кусочек белизны среди лежалой кучи. По неподвижности и по глубокому дыханию легко понять – удерживается, чтобы не зарыдать.

– Все, проворонила свою подачку – пасть дырявая, – лениво бросил Йотван. – Шевелись.

Она поволоклась за ним, но взгляд от сахара не отрывала до последнего.

На дальний берег от кордона навели мостки – кривые, ненадежные. Девка по ним шла боязливо, оступилась под конец – благо, уже на мелководье в камышах. Лягушек распугала, ногу промочила – ерунда. Но стала тише и мрачнее, чем как только выплюнула сахар.

Йотван посматривал украдкой, но не лез – вот уж нашла беду.

Уединенный лагерь примостился в небольшой низинке. Здесь не было шатров или навесов, только лежаки, щедро нарубленные с ближних елей. Сюда же притащили пару бревен, разложили меж костров. Отряд был дюжины на полторы.

Чем ближе Йотван подходил, тем больше голосов и лиц он узнавал.

– Вы гляньте! Там, никак, брат Йотван! – заприметил кто-то, и через миг народ повскакивал, все принялись здороваться за руки и за плечи.

Его незамедлительно устроили у жаркого костра, и серые плащи вокруг взялись метаться: кто место уступает и подкладывает одеяло на бревно, кто набирает в миску жирного наваристого супа, кто подносит пива… Девка неловко мялась в стороне и не решалась даже сесть.

– Что слышно? – с жадным интересом спросил Йотван. – Я, сука, толком-то ни с кем не говорил, наверное, с тех пор, как из Озерного Края ушел.

На самодельном вертеле неторопливо пропекалась туша мелкого оленя, и запах вышибал из глаз слезу – уже не вспомнить, когда в прошлый раз случалось съесть такой вот свежей дичи. Йотван невольно бросал жадный взгляд.

– Мы сами-то немногим лучше, только тут успели нахватать вестей, – с легким смешком ответил ему Кáрмунд.

Он, как и все, зарос в дороге, но и так видать: морда холеная, породистая и мосластая. Волосы стянуты не в узел, как у всех, а в хвост и золотятся под осенним солнцем, точно шелк. По выпуклым высоким скулам разбегаются морозными узорами айну́. Маг из Вии́т Орре́ев, чтоб его, Рода высокого.

– Ну и что говорят?

– Хорошее по большей части говорят. В Лиессе все спокойно, Духи милуют. Чуму не принесли.

Мальчишка из серых плащей потыкал ножом в бок оленю, срезал мяса шмат – уж пропеклось. Он тут же поспешил подать куски обоим рыцарям, подобострастно склонив голову и не решаясь прерывать беседу. Йотван едва слюной не капнул в миску: пар клубится, укроп, крупно нарубленный, липнет к краям и оленина добрая исходит жиром… Красота. Будто бы в ремтере в лучшие годы.

– Братья отходят с Полуострова благополучно, – между тем продолжил Кармунд. – Передохну́т, подлечатся и из конвентов[14], что поближе, станут слать людей сюда, к кордону. Его через всю Парвенау протянули, патрулируют. На юге и на севере разъезды караулят реки. Похоже, получается болезнь сдержать.

Малявку тоже подвели к костру, хотя и к дальнему. Она тихонько скрючилась над миской, но не ела – вяло ложкой бултыхала. Сквозь густой пар лицо казалось совсем белым.

– Кордон теперь долго держать, – заметил Йотван. – Пока чумные перемрут – дело одно, но ведь потом понадобится снова идти в наступление.

– Вы так считаете? – неловко спросил юноша в сером плаще. – Разве не передохнут все на Полуострове и так? И нам тогда останется только всю погань вычистить да города и замки перезанимать.

– Нет, Йотван прав, – спокойно отозвался Кармунд. – Скоро придет приказ закладывать здесь крепости. Могу поспорить, Мойт Олли́сеаны не упустят случая усилить свои комтурства[15], да и границу сдвинуть. К тому же война не окончена – бои продолжатся.

– К Духам все это, доживем – увидим. Скажите лучше, что еще здесь слышно.

– Да всякое: кажется, в Шестигрáдье все-таки пришла чума – пока это ближайшая к Лиессу вспышка, если в самом деле… Еще болтают, что из плена возвратили пару братьев, кого давно уже считали мертвыми. Едва похожи на людей, сказали, – не понять, что с ними там еретики творили, но – живые. Милостью Духов оклемаются.

– Известно что, – влез Фойгт – немолодой уж серый плащ, заставший Йотвана и Кармунда еще мальчишками. – Мушиной смертью их кормили, вот что. Я говорил с одной целительницей – та намаяться с ними успела, пока ее сюда не отпустили. Жуть, говорит. Аж в синеву бледнющие все были, точно мертвяки; в ночи́ б увидела – с вершнигом спутала бы, говорит.

– Ну ерунду-то не болтай, с мушиной смерти только и делов, что проблюешься, – ничего ужасного! – заспорил Герк – этот еще мальчишка; в приюте при Лиесском замке выучился, вырос и в серые плащи пошел. – Еретики-то всяко позабористее гадость подыскали. Видел я те тела, что они у себя в застенках оставляли, когда замки нам сдавали, – вот уж воистину вершниги краше будут!

– Так это если палец лизнешь, непомывши, – проблюешься. А эти нелюди поганые сыпали прямо в рот, кусками. Целительница эта говорила мне: вот так мушиную смерть жрать – хуже холеры. Чуть-чуть бы лишнего в них всыпали – кишки бы выблевали все. Да, собственно, и выблевали многие. Те, кто сумел там выжить и вернуться, будто бы Первой воды коснулись.

– Вот уж и правда повезло, – сумрачно содрогнулся Йотван.

Случалось ему в детстве перепутать сахарные головы да облизать ту, что с отравой, – с посудиной потом не одни сутки обнимался. С тех пор усвоил накрепко, как эта дрянь обманчива: на вид не отличишь, на вкус тем более. А все мерзкая мошка, что на западе встречается. Она в соке освеги размножается, а когда тот вываривают, чтобы получился сахар, яйца паскудной твари отравляют целый чан. Но люди-то скотины хитрые, и всякой дряни применение найдут – и этой вот взялись травить всякую гнусь, от мух до комаров. Крылатой погани хватает тронуть разведенный в воде сахар, чтобы помереть… Кому, кроме еретиков, пришло бы в голову доброго рыцаря таким кормить?

– Ну а из наших, из Лиесских, есть кто среди этих выживших? – спросил он, чтобы перестать об этом думать.

– Я слышал, Ге́ртвиг, но поди пойми – все разное болтают.

– А было бы неплохо, если б он… – заметил Йотван.

Он его знал. Мальчишке было, может, с восемнадцать, когда началась война, – теперь, выходит, года так двадцать четыре должно быть. Когда он уходил, жену оставил и сынишку совсем мелкого – первенец удался на радость молодому папочке. Неплохо будет девке с сыном все же мужа получить назад – пусть и увечный, только всяко лучше сгинувшего в плену в собственной блевотине.

Под болтовню он даже не заметил, как до чистых стенок выскреб миску. Пива хлебнул да вспомнил вдруг:

– Кстати, о вершнигах… Я по пути сюда прикончил одного. Поскольку без отряда был да с этой вот, – он кивнул на девчонку на бревне, – то проверять не стал, но, судя по всему, там рядом кто-то перебил деревню да и бросил так. Со всей округи ведь всякая погань соберется… Не знаете, какая сука вот такое вот напиздовертила?

Кармунд в задумчивости проследил за взглядом Йотвана, тоже на девку посмотрел.

– Если про Ви́вень – деревенька ниже по течению, – то слышали про это и уже разобрались. Отряд на днях туда отправили, чтобы все вычистили и пожгли.

Йотван с сомнением взглянул на братьев и задумался, уж не они ли отличились в этом Вивене, но переспрашивать прямо не стал. Вместо того спросил другое:

– А давно вы тут?

Кармунд в сомнении переглянулся с серыми плащами.

– С декаду уж, наверное.

– О-го! Чего сидите-то?

– Так а чего бы не сидеть, если харчи дают? – смешливо отозвался маг. – Коней на самом деле ждем, достало уж ногами грязь месить, все на себе волочь, точно скотина вьючная, да и плестись так будем Духи знают сколько.

– А что, коней дают?

– Давали б – не сидели бы. Мне даже двух найти не могут, что уж говорить про трех положенных. Этой вот братии, – он указал на свой отряд, – подавно нечего и ждать. Я уже даже расплатиться предлагал – а толку-то.

Йотван взглянул на Кармунда с сомнением, гадая, так ли понял. Он сам, конечно, не святой и против правил деньги взял в дорогу – знал, что жрать надо будет по пути; вот только где его-то пфе́ньки и где деньги, чтобы за коня платить?

Кармунд, конечно, рода светского, не орденского, и наследник ко всему – с ним лишний раз никто не спорил. Одно дело отказать пятнадцатому сыну комтура[16] из мест, где волки срать боятся, совсем другое – вот такому вот наследнику, что даже в Ордене нередко позволял себе одеться побогаче или выйти в город щегольнуть семейными деньгами. Но только даже для него уж слишком нагло было вот так нарушать обеты: «деньги – моль в орденской одежде» – братья их не держат и не носят, если только не по нуждам Ордена; за нарушения наказывают строго и безжалостно. Если нет сил и воли отречься от мирских богатств, то где уж тебе посвящать жизнь службе Духам?

Нет, Йотван про себя решил, не может быть. Наверняка семейные богатства предлагал, а не свои.

– Ну не смотри так! – рассмеялся Кармунд. – А то устыжусь. Сам, что ли, с Полуострова не прихватил вещиц пару-другую?

Йотван угрюмо зыркнул из-под металлических колечек капюшона.

– Я клятвы чту, – мрачно отрезал он. Решил, что лучше так, чем правду говорить.

А правда была в том, что ему не к чему и не для кого с запада что-то тащить.

– Клятвами сыт не будешь и верхом на них не сядешь, – веселясь, пожал плечами Кармунд.

По взглядам – у одних стыдливым, у других нахальным – было ясно: всем в отряде перепало. Йотван сдержался, чтоб не сплюнуть: потому у них и ноги не идут, что лишнее с собою тащат.

Решив, что сыт, он поднялся – сходить к реке, обмыться да и вшей из бороды подвымыть – вконец уж обнаглели, вся морда красная и чешется нечеловечески. А по пути взгляд аккурат упал на мелкую – та все сидела и в остывшем супе ложкой ковыряла, но не ела.

– Чего ты возишься? Тебя что, каждый день так кормят? – удивился он.

– Не хочется… – почти беззвучно пробурчала девка. – Не голодная.

– Жрала б, пока дают, – ответил он, но больше лезть не стал.

Не с ложки же ее кормить, в конце концов. Да и авось сама уж справится, чай не безрукая.

Он посмотрел еще немного на нее, глянул на суетящийся отряд и вдруг подумал, что дорога в одиночку была для него приятнее и даже очистительнее. Будто осталась позади война – как и то, что на нее гнало, – и сам он сделался смиреннее, спокойнее и праведней.

Но нет, среди привычной орденской возни он снова стал таким же, каким был.

И Йотван, тяжело вздохнув, ушел вверх по течению реки.

– Что же такая маленькая девочка тут делает?

Она вскинула голову и рассмотрела подошедшего к ней рыцаря. Особенно вгляделась в синеву узора на лице – словно мороз дохнул на лужу зимним утром.

Он опустился рядом на бревно. Солнце уже поглядывало вниз, воздух простился с памятью о летней духоте и был свеж и приятен; пахло кострами, мясом, табаком, рекой.

– Я иду в Орден, – едва слышно выговорила она.

Брат Кармунд не оставил без внимания ее пристальный взгляд, коснулся, усмехаясь, собственной скулы, где линии узора чуть изламывались в трещинах морщинок вокруг глаз. Ему было порядка тридцати пяти.

– Что, никогда не видела такого?

Девчонка помотала головой и опустила взгляд. Хмурясь, она с усилием сжимала в руках миску.

– Это айну. С древнего это «метки Духов», – сказал, улыбаясь, он. – Их могут носить только одаренные, рожденные в Великом Доме. Ну а в высоких Родах их и вовсе носят все.

Видя растерянность, он рассмеялся и охотно пояснил:

– В высоких Родах все наследуют магический дар. Посмотри.

Брат Кармунд поднял руку – над ней спустя пару мгновений заплясали колдовские огоньки. Здесь, на дневном свету, они уже не выглядели до того белесыми и яркими, как в сумрачном и полном неподвижного безмолвия шатре. Против них только мягче сделались лучи желтого солнца, обласкивающего последними исчезающими крохами тепла.

Призрачные отблески плясали в удивительно светлых и ясных глазах рыцаря. Он пристально смотрел за хороводом над ладонью и чуть щурился, но примечал, как оживилась девка и как подалась вперед. В уголках губ пряталась беззлобная усмешка.

– Как твое имя? – спросил он.

Она задумалась на миг, как будто с духом собиралась, прежде чем сказать:

– Йерсена.

– Ну надо же… В такое время – и такое имя. – Кармунд в невольном удивлении всмотрелся в детское лицо – бледное и чумазое, с запавшими, пугающе огромными глазами. – Словно специально тебя в честь чумной девы назвали.

Она ни слова не произнесла на это, снова уставилась в полную миску, напряглась и судорожно сжалась. По тонким ручкам разбегались крупные мурашки.

– Мерзнешь? Иди поближе, у меня плащ теплый. – Он поднял полу, приглашающе кивнул, но девка лишь мотнула головой. – Ты зря стесняешься.

И он сам пересел поближе, обнял за плечо, накинул плащ. Под ним девка невольно одеревенела и сильнее сжалась; если б могла – песком, что сыплется меж пальцев, ускользнула бы.

– Говоришь, в Орден идешь?.. Охота выучиться или воле Духов хочешь послужить?

Девка молчала.

– Где Йотван тебя подобрал? И как ты его убедила взять тебя с собой?

Она уперлась взглядом в землю и как-то неопределенно повела плечами – они чуть-чуть дрожали, острые, болезненно костлявые.

– Ну! Ты расстроилась. Или все мерзнешь? – Кармунд склонился к ней. – Да у тебя все губы синие. Иди сюда.

И он убрал из ее рук нетронутую миску, а саму подхватил и на колени к себе усадил, протестов вялых даже не заметил. Теплый плащ лег поверх таких же теплых рук; их тяжесть придавила.

– Ну и чего ты напряглась вся? Чего так боишься? Я ничего тебе ужасного не сделаю.

Он притянул ее поближе, обнял потеснее, погладил по спине, невольно сосчитав все позвонки. Ответа снова не дождался – и не ждал уже.

– Йотван сказал, куда тебя ведет? В Лиесс или же до ближайшего приюта?

– Не знаю… – выдавила она едва различимо.

– Проси, чтобы в Лиесс. Или и вовсе пошли с нами, если Йотван не захочет тоже присоединиться. Там сможешь обратиться к нам, если вдруг что, – поможем и подскажем. Уж лучше, чем совсем одной.

Она подняла чуть мутноватый, недоверчивый взгляд, но рассматривала пристально.

– А почему вы такой добрый? – наконец спросила она со всей детской прямотой.

Кармунд еще раз рассмеялся и задумался на миг. Он ласково погладил девку по немытым волосам.

– Думал ответить: потому что ты наивная и маленькая. Но не могу, раз ты такие умные вопросы задаешь. – Он улыбался ей с задорными смешинками в глазах. – И что с тобою вот такой вот делать?

Девка не отводила рыжих глаз и медленно, несмело улыбнулась – попыталась. Чуть дрогнули уголки посиневших губ.

– Ну вот! Совсем другое дело, а то мрачная, точно чумная дева.

Довольный, он ослабил хватку и позволил рукам лечь вокруг нелепо маленького и худого тельца. Она все-таки опустила взгляд, спрятав бездонные глазищи. В молчании девка комкала в пальцах край плаща.

– А хочешь сказку? – спросил он.

Нашел на поясе табак и трубку, прямо поверх девки взялся набивать.

Она не сразу смогла робко пискнуть:

– Да.

– Ну слушай… – Он в задумчивости закурил и с наслаждением прикрыл глаза. Лиесский табак пах совсем не так, как та вонючая дрянь, что росла на Полуострове, и вновь вдохнуть его было огромным удовольствием. – Зеленокаменный Лиесс стоит в горах, что называют Полнолунными. В их недрах добывают малахит – особый, не такой, как в остальных местах. На нем при полной луне загорается Лунный огонь – пламя святое, посланное Духами…

Он рассказал, что как-то в древности великий Дух, Западный Йе́хиэль, нашел тот самый малахит в горах. Там к нему вышла Малахитовая Дева, этих гор хозяйка, и сказала, что людям ни за что не стоит знать об этом камне – его великолепие будет сводить с ума, и потому никто, зашедший в эти горы – по случайности ли, с умыслом ли, – никогда их не покинет. Она не отпускает тех, кто может рассказать секрет.

Однако, видя, как горит на малахите удивительное пламя, Западный Йехиэль осознавал, что в нем люди сумеют прочесть волю Духов, через него познают праведный путь, истовую веру, святость… И потому он взялся спорить с Девой, переубеждать ее, но та была неумолима и не позволяла ему возвратиться с гор.

Но вскоре там же появился его верный и любимый брат, Западный Йе́хиэр, обеспокоенный долгим отсутствием вестей. И Малахитовая Дева полюбила его с первого же взгляда, но знала, что вдвоем братья ей неподвластны. Тогда она сказала Йехиэлю, что отпустит его и позволит открыть людям малахит, но только если он взамен оставит брата. Тот станет ей слугой и будет беречь прииски, чтобы в своей порочной жадности люди не выбрали их дочиста, а если не удастся сохранить их – то поможет полностью сокрыть. Йехиэль не желал ей уступать, но Йехиэр не возражал – он посчитал, что это – невеликая цена за то, чтоб принести людям свет Лунного Огня и истинную веру.

И так он сделался слугой Малахитовой Девы. Однако той было мучительно смотреть, как люди год за годом разоряют сердце гор, уродуют ее дом и как алчность заставляет их багрить зеленый камень кровью…

Но к тому времени ей стало не под силу что-то изменить: уж слишком многие прознали про чудесный камень. Она пыталась оградить его и насылала малахитниц, своих дочерей, чтобы те отпугнули рудокопов, – без толку: те видели в них лишь противных тварей, научились истреблять. И вот тогда-то Малахитовая Дева и ушла. В своем глубоком горе она скрылась в неприступном лоне гор, и больше никогда ее никто не видел. И только лишь Западный Йехиэр остался безраздельным господином гор, хранителем всех приисков и добрым покровителем всех рудокопов.

– Эй! – крикнул Йотван. – Ты отстань от девки!

Он возвратился на поляну в нидерветах, хемде и уже натянутом на голову кольчужном капюшоне. Голые ноги выглядели до смешного глупо, под мышкой торчал ворох из вещей; с намытой бороды лениво капало на грудь, в раскрытый ворот хемда. Под губой топорщился приметный рыжий клок, и только ярче сделались красные пятна на лице.

Йотван, чеканя шаг, приблизился и зло навис. Кармунд не шелохнулся и не дрогнул, только голову поднял, чтобы в лицо смотреть.

– Что ты орешь? Ее все, кажется, устраивает.

– Она как будто много понимает! Пусти ее. Сюда иди, малявка.

Она пошевелилась вяло, неуверенно, прислушалась к себе и попыталась соскользнуть с чужих колен.

– Сиди. Ты не обязана все, что он скажет, де… – Закончить Кармунд не успел, девка рванулась прочь.

Йотван теперь лишь разглядел ее лицо – белое, как мазок тумана поутру; без капли крови, даже губы – в синеву. И шагу не успел к ней сделать – девку вывернуло. Она и отойти-то не успела, над бревном согнулась, сжалась в спазме.

Кармунд шарахнулся – только на плащ попало все равно; по всей низинке серые плащи повскидывали головы.

– Чего там с ней? Герковым кашеварством, что ли, траванулась? – спросил кто-то. – Я ж говорил, что колбаса уже несвежая была!

– Она не ела, – медленно и веско сказал Кармунд. – Ни ложки не попробовала.

Он смотрел на девку, что все корчилась от рвоты.

– Мы жрали с ней одно весь путь, – хмурясь, добавил Йотван. – Небось поймала хворь желудочную. Мало ли.

– Эй, Герк, – окликнул Кармунд. – Сбегай за целительницей. Скажи, что от меня.

Тот подскочил.

– А может быть, ее к целительнице? – предложил он, явно вспоминая хмурое одутловатое лицо в пигментных пятнах, мертвый взгляд.

– И кто ее потащит через реку? Ты? Пока она заблевывает тебе плащ?

Мальчишка скорчил рожу и проворно припустил через мостки.

Его довольно долго не было. Девчонка наизнанку вывернулась, вытошнила до кусочка все. Как нечем стало – сплевывала и откашливалась бледной желчью. Совсем себя уж извела – не полегчало.

Братья ей подали воды – лицо обмыть: вся перемазалась, даже из носа потекло. Она, с трудом дыша, прополоскала рот, попробовала отдышаться, но едва вдохнула глубже – опять скрючилась.

Герк вел целительницу с четверть часа. Как только они показались на том берегу, стало ясно – медлит женщина; перед мостками – так и вовсе встала. Мальчишка вынужден был руку ей подать и так переводить.

Возле низинки она снова встала, посмотрела на девчонку. Та белая сидела вся, лишь на губах да под глазами мазки синевы. Под взглядом она снова зашлась кашлем, еле разогнулась, отдышаться не могла.