Дитя Чумного края

Она стала похожа на обычного ребенка – в Лиессе при приюте их, таких вот, – тьма. Йотван прищурился через костер, подумал против воли: ведь у него, быть может, дочь почти что тех же лет. Если жива.

И, может быть, Духи вели его назад не зря.

Место ему не нравилось. Не нравились мостки и берег речки, явственно расчищенный, не нравился вороний грай. Птицы не затихали ни на миг, их крики порой отдалялись и почти что превращались в эхо, а в другой миг разлетались с новой силой, еще яростней, еще остервенелей. Сперва шум раздражал, но время шло, а птиц, казалось, собиралось только больше. Теперь их голоса противно отдавались в голове, и Йотван знал: если так долго стая делит падаль, значит, дело – дрянь.

И все же у мостков они остановились. Девчонке, вымотанной быстрым шагом, надо было подышать, а время близилось к полудню – стоило перекусить.

Над лесом облака сложились в мраморный массив, против какого крик ворон звучал лишь заунывнее и горче, но здесь, над головой двух путников, небо осталось по-лиесски голубым и ясным; солнце грело. В его лучах рябь на реке блестела белизной.

– Чего они орут?..

Девчонка спрашивала больше у самой себя и неприязненно косилась на желтеющие кроны – за ними птиц было не различить; долетал лишь жуткий гвалт, поднятый ими. Мелкая нервничала.

Йотван умылся и, радуясь тому, как ненадолго гаснет зуд, смытый осенним холодом воды, тоже глянул в сторону, откуда летел крик.

Дыма над лесом не было, и стая не вилась. Значит, спустилась ниже и пирует.

Он предпочел бы обойти подальше и не лезть, только сказал бы кто, где обходить. Уйти прочь от реки поостерегся – не найдет потом. Ни лодки, ни моста не отыскалось среди камышей – лишь пара вздутых тел. Поэтому махнул рукой, решил остановиться и дать девке отдохнуть – если уж дальше надо будет убегать, то передышка пригодится. Пусть.

– Морду умой, пока место хорошее, – велел он скупо.

Она не спорила, только покорно опустилась на краю мостков. За это время он достал еще не зачерствевшую краюху – черствую приберег на вечер, для похлебки, – кусочек мерзко пахнущего козой сыра да горсть яблок-дичек – собрали по пути, когда случайно подвернулось дерево, усыпанное ими гуще, чем листвой. Слабый эль[9] обещал вот-вот испортиться, но, тщательно принюхавшись и чуть лизнув, Йотван решил, что пока все-таки сойдет – что не допьют сейчас, то пустит в суп.

Вороний крик сумел похоронить и плеск воды, и тихие шаги, когда девчонка вяло подошла. Она уселась в гущу уж давно отцветших одуванчиков и привалилась к жерди в основании мостков – впрок отдохнуть. Пока жевала, запивая элем сыр и хлеб, подобрала с земли очередной дубовый лист с чернильными орешками – вот уж покоя они не давали ей.

Йотван из раза в раз смотрел и думал: здесь в этот год их не собрали по весне для Ордена – было не до того, выходит. А ведь богатый на них край – сколько чернил и сколько краски можно было переделать.

– Чего ты их все время подбираешь? – спросил он.

– Смотрю, что там внутри.

– Можно подумать, что-то интересное найдешь. Во всех одно и то же.

Из-за неумолкающего крика птиц ответ он разобрал с трудом. Не то чтоб девка говорила тихо – голос у нее дурной, вечно сливается. То с шелестом листвы, то с шебуршащей в камышах рекой, то вот с вороньим карканьем.

– Мне раньше портить их не разрешали, – после унылого и долгого молчания отозвалась она. – Мы по весне их собирали всей деревней и куда-то отдавали. Матушка по рукам секла, если испорчу…

– Так знамо дело, я бы тоже сек, если бы поздно не было. Теперь, по осени, они уж бесполезные.

– А почему?

– А потому, малявка, что весной их собирают, чтобы краску делать черную. Или чернила. Много народу в черном видела, кроме нас, орденских?

Девчонка наклонила голову и пристально рассматривала плащ. Он пусть и вылинял, пусть и запачкался, а все равно угадывалась еще чернота.

– Не-а, – призналась наконец она.

– Как раз поэтому не видела, что ткани черные не так-то просто получить. Знаешь, как эти плащи делают? Берут черных овец, чью шерсть никто не может продавать раньше, чем Орден заберет свое, красят сначала синей вайдой[10], а потом, – он поднял расковырянный орешек, – этим. Больше ни из чего такой хорошей краски не выходит. Ни в одной красильне, кроме орденских, ею не красят – слишком редкая и дорогая. Всем остальным эти орешки можно только на чернила пользовать. Понятно?

Она уж было собралась что-то еще спросить, но вдруг лицом переменилась и без слов ему за спину указала. Йотван взглянул – от леса к ним шел человек.

Женщина в красной котте ковыляла чуть неловко – не спотыкалась, не хромала, но шагала скованно, нетвердо. Солнце, стоящее в зените, ослепляло – не разглядеть ее лица.

Йотван встал и взобрался от воды на маленький пригорок.

– Ты кто такая будешь? – крикнул он.

Щурился, напрягал слух, без толку: только невыносимо яркий свет и птичий крик; не разобрать ответ.

– Остановись! – потребовал он громче. – Ближе не подходи!

Женщина не остановилась – все плелась. Если что и сказала – слышно не было.

Йотван взялся за меч – на этот раз широким жестом, показно, чтоб видела. Мало ли, что с нею – больная ли, из ближней ли деревни, кем-то разоренной, тварь ли, человеком притворившаяся? Лишь бы не лезла ближе, дала рассмотреть себя сперва.

Но женщина все шла.

Тогда Йотван меч выхватил. Кем бы ни оказалась, если не боится орденского рыцаря – добра ждать нечего. Он только коротко взглянул на девку – та ничего еще не поняла, но жалась у мостков, больше встревоженная, чем испуганная.

И птицы эти, Духи бы их драли, все не замолкали, орали и орали. Вороний крик, казалось, навсегда застрял в ушах.

И тут вдруг набежала тень. Тонкое облачко – еще только предвестник тянущихся из-за леса туч – едва-едва сумело прикрыть солнце.

Тогда-то Йотван наконец и разглядел: котта не красная – она в крови. Вся, от подола до разорванного ворота.

Он несколько мгновений неспособен был понять, как это так – все видел, только в голову не лезло. Видел, что кровь свежа, еще не начала буреть; видел, что капли то и дело падают, пачкают траву; видел и развороченную шею с перебитыми ключицами. Знал, что с такими ранами уж не живут.

Но женщина все шла.

И тут он выругался. Наконец сообразил.

Сплюнув, он взялся за родную рукоять второй рукой и больше уж не ждал – пошел вперед и почти сразу сделал резкий выпад. Женщина отшатнулась – валко и неловко, но уж слишком быстро, слишком странно – не так бы увернулся человек. Она так и остановилась, в неудобной полунаклоненной позе, замерла – и только голову по-птичьи повернула.

Мертвые глаза не видели, но все-таки она смотрела. Двигала челюстью, как будто бы училась ею пользоваться, слова на языке катала – не сразу вышло с ними совладать.

– Зачем… ты…

– Молчи, тварь!

Йотван опомнился, точно освободился от оков ее дурного взгляда, и опять напал. Но мерзкая неправильность и чуждость интонаций не давали позабыть слова, вороний крик давил на голову, мешал собраться. Удары проходили мимо.

Тварь оказалась верткая и тело берегла. Она не щерилась, не злилась и как будто вовсе позабыла, что такое мимика, – лицо обвисло маской, растерявшей выражение. И только когда кончик меча все же щекотнул тонкую руку, тварь шарахнулась заметнее, будто испуганная, на мгновение задумалась – и припустила прочь.

Йотван, отчаянно ругаясь, бросился за ней – по счастью, бегала она неловко, словно не привыкла еще к двум ногам. Он рубанул ее всем своим весом, сверху вниз, почувствовал, как захрустели кости, – и тут меч застрял.

Женщина не кричала – вообще не издала ни звука, – вместо того летел вороний крик. Только попробовала дернуться и снова побежать, а не сумев, остановилась, будто бы в задумчивости. Дернулась еще пару раз – меч накрепко засел. И лишь тогда она тягуче обернулась.

Лицо ее по-прежнему не выражало ничего, но Йотван все же испугался в этот миг – какое-то чутье сказало ему, что сейчас надо бежать. А тварь сделала шаг назад – так же естественно, как если бы пошла вперед. Меч уперся во что-то, мерзко скрипнул, но поддался – и тело сдвинулось по лезвию. Тварь чуть замешкалась и с хрустом довернула голову. Руки вцепились в плечи Йотвану – не помешало то, как выгнулись суставы.

Он выпустил меч, вырвался и торопливо отшатнулся, выхватил кинжал и принялся колоть тварь: в спину, в бок, куда придется, лишь бы поскорее, пока не опомнилась и не сумела совладать с неловко вывернутыми руками.

Остановился, только когда понял, что страх сбил дыхание. С хрипом шарахнулся.

Тварь чуть шаталась, но стояла. Помешкала – и снова с жутким хрустом повернула шею, чтобы взглянуть на него.

Шум сердца заглушил вороньи крики – птиц Йотвану было почти не слышно. Он тяжело дышал, думал, что предпринять.

И прежде знал, что мерзость эту сложно убивать, но лишь теперь, лицом к лицу и без единого помощника, сумел понять насколько. Он ведь сперва подумал: мелочь, ерунда! Видал ведь на войне подобных, но слепивших себе тело из десятков, если не из сотен мертвецов и много лучше им владеющих; видал и тех, что научились говорить и не давали распознать себя…

Плюнув, он бросился назад, к мосткам, – не ждать же, пока тварь опомнится. Но та как будто только этого ждала – кинулась следом. Йотван порадовался: не придется догонять или искать потом в лесу.

Мельком успел заметить девку – перепуганную, вжавшуюся в жердь. Распахнутые детские глаза с горящей осенью вокруг зрачка смотрелись жутко.

Он подхватил мешок с броней, обрушил на тварь с разворота. Грохот стоял такой, что зазвенело в голове.

Йотван едва не кувыркнулся, чудом выправился и, с натугой приподняв мешок, ударил снова. А после рухнул на него, чтоб тварь точно не встала, и взялся судорожно шарить рукой в горловине. Вытянул шлем и принялся лупить по разметавшимся по сторонам мешка рукам, потом ногам, лишь под конец разбил и голову.

Кровь с мозгом вперемешку разлетелась в стороны, стекала по перекореженному шлему, пропитала ткань мешка. Осколки кости захрустели под ногами, когда Йотван поднялся.

Он не заметил, когда меч из твари выпал. Теперь поторопился отыскать его и пригвоздить поверженное тело. Утер вспотевшее лицо – зря, лишь размазал кровь.

Птицы все каркали за лесом. Ветер приносил вонь мертвечины.

Костер громко трещал, упругий жар бился в лицо и чуть не обжигал. Йотван не отходил и мрачно смотрел в пламя. Борода чесалась.

Малявка снова стала тихой и зашуганной, жалась в сторонке и не лезла под руку, когда он взялся таскать из лесу ветку за веткой. Не спрашивала, когда он натужно свалил тело поверх хвороста и когда поджег. Прятала взгляд, если он на нее смотрел.

Подумав, он с оттяжкой сплюнул под ноги.

Жаль и брони изгаженной, и девки перепуганной, и даже золотистого осеннего пейзажа. Жаль смутного покоя, что исчез без всякого следа.

Жаль – только что поделаешь?

Йотван соединил ладони и шепнул в огонь скупую благодарность. Духам – за то, что тварь попалась молодая, в силу не вошедшая; за то, что пламя заберет останки безымянной женщины. За то, что справился.

– Мелкая, – позвал он. – Смотри. Смотри и на всю жизнь запоминай, что нет зверей страшнее тех, что порождает человек. Ты только что увидела такого.

Девчонка осторожно подняла глаза. В них отразилось пляшущее пламя.

– Вы говорили, все, что мы сжигаем, к Духам отправляется, – почти беззвучно выговорила она.

– Все верно. Только при большой нужде Духи прощают нас и милостиво забирают то, что слишком уж опасно оставлять. Как эту вот. – Он подбородком указал в огонь.

– А что это?

– Это был вершниг. Душа уродливая, искалеченная, ищущая для себя вместилища. Они находят мертвецов, каких жрецы три дня не хоронили по обряду, и забирают их тела или же части. Этот молоденький, нашел труп поцелее и в нем и ушел. На Полуострове бывали здоровенные, откормленные – много сильнее и умнее этого. А хуже всего… – Он на миг замолк и вспомнил, как смывал с лица свежую кровь. – Хуже всего, что тетка эта могла быть чумной.

Девка притихла, будто понимала все. Неловко дергала траву, не знала, куда руки деть.

– Зато теперь он мертв, – тихонечко произнесла она.

Йотван скривился и еще раз сплюнул.

– Не мертв. Только лишь бросил тело – отыщет новое и заново придет, пусть и не к нам уже. А тут, – он глянул в сторону вороньих криков, – кто-то устроил этой пакости раздолье.

Он помолчал и повторил еще раз:

– Вершнигов порождает человек. Тот, кто убил и бросил труп, тот, кто нашел его и не сподобился сжечь или пригласить жрецов. Кто-то здесь вырезал деревню и оставил всех лежать…

– И мы туда пойдем, чтобы их сжечь? – опасливо спросила девка.

Йотван крякнул. Глянул на мелкую, губы поджал и головою покачал – наивная она еще, и то ли ты ее жалей, то ли над нею смейся.

– Нет.

Она не поняла. А он с досады чуть не выругался.

– Мы обойдем подальше и помолимся, чтобы еще какая дрянь не вылезла.

Только дурак без чародейки да отряда сунется – так он договорил уже себе.

Он деревень не жег, хотя приказ и знал; он эту не полезет вычищать, хотя по совести, может, и должен бы. Он не дурак.

А еще хочет верить, что не просто так остался жив. И потому не станет рисковать подохнуть по пути.

Глава 2

Осень все набирала силу. Страшнее становились ночи – холоднее и темнее; из леса долетал лосиный крик и жутковатая кабанья топотня, в слепящей черноте, разлитой меж стволов, звучащие особо жутко; день укорачивался, умирал.

Йотван все шел. И девка – вслед за ним.

Дни растворялись в белой дымке Повелителя Туманных Троп, хворь все не начиналась – Духи миловали. Йотван с утра из раза в раз придирчиво осматривал себя, искал знакомые чумные признаки – не находил и ненадолго успокаивался. Повезло.

С девкой освоился – на сей раз она оживилась побыстрее. Снова взялась лезть под руку, чтобы помочь готовить на привалах, снова несмело и неловко спрашивала про жизнь в Ордене, про Духов и про веру.

Сама рассказывала мало – и все ерунду. То Йотван рявкнет, когда чуть не тронула коровий пастинак, а она удивится да припомнит, что в ее деревне его звали сахарным – нечасто попадался, взрослые носились с ним, будто с сокровищем, вываривали, чтобы получить хоть бы крупицу сахара. Дети же норовили стебли обломать и облизать – всыпали им за это от души.

Йотван тогда сообразил: она же про осве́гу, ту траву, какой на Полуострове, особенно на оконечности, – тьма тьмущая. Где потеплее, повлажнее, она набирает много сладости. С Полуострова рыцари, кому свезло, тащили сахарные головы[11] чуть не мешками. Йотван теперь заметил, до чего эти растения похожи. А девке объяснил, чтобы и вовсе позабыла трогать эти стебли и лизать, – здесь, на востоке, сахарного пастинака не было, только коровий, и Йотван видел, как и взрослым доводилось от него подохнуть.

В другой раз им попалась у реки челюсть лося – обглоданная начисто, но еще свежая, и девка вспомнила: мать ее часто уходила в лес ставить силки на птиц. «Лучше бы мужика в силки поймала», – говорили ей, но она никогда не отвечала. Раз принесла из леса вместо птиц два черепа лосиных. Сосед, дед старый и полуслепой, сделал из челюстей полозья для смешных, нелепо маленьких саней – девка каталась на них до тех пор, пока не стала слишком велика.

В дни, когда много вспоминала, она плохо засыпала и подолгу копошилась и сопела, стараясь, чтобы он не понял: она плачет. Йотван предпочитал ей подыграть и делал вид, что спит. Так дни сменялись днями.

Однажды, едва за полдень, они вышли к кордону. Вал протянулся с севера на юг, разбитый надвое рекой: вздымался и на этом берегу, и на другом, терялся между перелесков вдалеке, но не сходил на нет. Земля чернела, еще не слежавшаяся, и мятая трава торчала тут и там – где-то поникшая и умирающая, где-то прижившаяся вновь.

Ветер нес прочь и запахи, и звуки – и не поймешь, сколько здесь человек, помимо суетящихся на гребне. Девке они как будто не понравились – она нахохлилась, смотрела настороженно, чуть ли к ногам не жалась.

– Кто будешь и откуда? – крикнули из-за кордона.

Приветливого в голосе было немного – все больше настороженного. В этих прокля́тых землях даже орденские братья вынуждены были подозревать врагов друг в друге.

– Я буду Йотван из Лиесса, – отозвался он.

– А что один? Отряд твой где или какой оруженосец?

– Не было, я хворой ушел. Думали, не чума ли, но, похоже, Духи миловали.

– А девка что?

– Девка из Мойт Вербойнов.

Повисла тишина – ветер свистел, река журчала, но кордон молчал. Йотван нетерпеливо ждал и начинал уж злиться.

– Сука, ну сколько можно сиськи мять? Давайте побыстрее! – не сдержался он.

Два шепчущихся юноши посматривали с гребня. По мордам ясно – не хотели пропускать, не верили. Один из них вздохнул.

– Спроси заумь какую-нить. Ответит – пропусти.

Он думал, его будет не услышать, но коварный ветер сменил направление, донес.

– Ты не припух, молокосос? Тебя какая сука научила с рыцарем так говорить?

Второй умнее оказался – лишь на миг задумался и голову склонил.

– Простите уж, брат-рыцарь, с запада много пройдох бегут. Случались уже те, кто одевался рыцарем да пробовал пройти – ну и семью с собою провести. Проверить надо.

– Так проверяй уже быстрее, долго мне перед тобой стоять?

– Книгу о Четырех прочтите. Чего-нибудь, чего селянин или горожанин знать не знают.

Йотван задумался – поди пойми всю эту чернь и что они там знают. Поскреб лоб под кольчужным капюшоном, а потом и бороду.

– Ну… Скажем, это вот: душа не что иное есть, как обращающаяся по вечному кругу Фата́р – энергия, какой повелевают маги и колдуньи. Покуда человек жив, эта магия не покидает тело, но в смерти круг разрушится, и магия соединится с той, какая без того рассеяна по миру. Смерть – Хе́ссе – есть конец и вечное небытие. После нее не остается ничего, помимо воли, и волю ту Духи велят страшиться: она сильна, губительна и беспощадна. Поэтому и не велят они припоминать ушедших в вечное небытие – лишь в Дни поминовения их чтите, а в другие позабудьте, ибо негоже воле мертвецов уродовать живых… Сойдет?

– Благодарю, брат-рыцарь! – Серый плащ поклонился вновь и поспешил спустить с крутого склона вала лестницу.

Йотван, пока ждал девку на вершине гребня, нехорошо взглянул на юношу с «заумью». Подумал – да и вмазал тому под колени, чтоб упал. Дурак был или нет, а догадался не вставать и не роптать – ниже склонился и забормотал положенные извинения. Йотван отвесил ему оплеуху – больше для острастки, сплюнул под ноги – да отвернулся.

– Что тут у вас? – спросил он у второго. – Ждете, что в наступление пойдут?

– Да если бы… Селян шлем на хер. Бегут из заповетренных мест – никакой указ не останавливает. Хоть сколько объявляй убийцами да вешай – толку чуть. Южнее, там, где тракт на Ойена́у, чумные виселицы – частоколом – все одно, бегут! Вот и стоим тут, заворачиваем… Тут братьев-то попробуй всех проверь, а еще эти… Кстати, вы будьте уж любезны во-о-он к тому шатру. Целительницы там. Чтобы заразу не растаскивать.

Йотван взглянул – с вала отлично виден был весь лагерь. Немаленький: шатры десятками, народу – тьма; кто караулит, а кто кашеварит, иные в кости режутся да к девкам из полусестер[12] усердно лезут, другие шуточно друг с другом сшиблись на мешках – сплошная суета. Впрочем, раз позволяют себе дурака валять, значит, не так тут плохо все – так Йотван рассудил и серому плащу кивнул.

Внутренний склон длинного вала оказался не такой крутой – сбежал как есть, без лесенки. Девка на зад уселась, так и съехала – ей в самый раз.

В лагере – толкотня, галдеж. Все шастают туда-сюда, траву до голой земли вытоптали; хлам с сором пополам подле шатров, рогатин, загородок; то там, то тут добрая плюха конского дерьма. Ржут лошади, точило скрипит по клинку, мат-перемат, как в кости кто-то проигрался; ругань сменилась дракой – не всерьез, так, чуть бока намять.

Девка смотрела на все это и едва ли не тянулась за плащ ухватиться – все же не решалась. Прежде, по буеракам вдоль реки, шла то в пяти, то в десяти шагах, тут же трусцой пустилась, лишь бы не отстать.

Под госпиталь шатер отдали знатный, здоровенный; ткань, правда, дрянь последняя, разве что не рванье, но здесь, в глуши, едва ли стоило ждать лучшего. Рядом наставили навесов – немало раненных устроились под ними; кто вышел просто подышать да косточки прогреть, кто – лясы поточить да в кости поиграть. Немолодой, насквозь седой уж серый плащ с перебинтованной рукой лихо смахнул в стакан все кости разом; рядом кружком расселась стайка сплетников – как бабы деревенские; всей разницы – что дым от трубок, точно из печей. Йотван принюхался – жуткое сено курят.

– А Зорг-то наш мозгами тронулся под Биргелáу, слышали?

– Так знамо дело, он же был из шепчущих, а маги там тогда устроили такое…

– Да в жопу бы их, этих магов! Натворят, а добрый брат – вон че…

– Ну ты за языком-то последи!

– Да ладно, все свои…

– Хер с этим Зоргом, вы про Матца слышали? Этот подох, когда клеща из зада выдрал, представляете?

– Да ну! Как так?

– А вот… Весь Полуостров с ним прошли, с паскудником, в такой он жопе выживал… и че? Уж подъезжали к Парвенау, он клеща на зад поймал! Ну, выдрал, знамо дело, дальше поплелись… А дырка эта нагноилась у него – так он за пару дней от лихорадки сдох!..

Дальше, на самом солнцепеке, высились позорные столбы – почти все занятые. На ближний забралась наглая крыса и щекотала длинными усами лысину закованному мужику – тот дергал головой, но тварь согнать не мог, лишь шею натирал; возле другого группка молодых серых плащей пинала сопляка себе под стать: «Подумаешь теперь пять раз, прежде чем ссать в костер!»

Ну а уже на выселках, подальше от всех остальных, держали связанных еретиков. Не знатные – тем бы небось навес соорудили да оставили чего кроме уж насквозь проссанных вонючих нидерветов да дырявых хемдов[13]. И не пытали бы – за целых и здоровых выкуп-то небось побольше будет…

Крики сносило в лес, да и не разобрать за гомоном шумного лагеря; только и видно, что целительница там при них – чтобы не сдохли раньше времени. Девка хоть молодая, да умело раны затворяла, судя по всему. Йотван невольно фыркнул про себя: а неумелых не осталось-то поди.

– Брат Йотван… – тихо позвала малявка. Она смотрела в точности туда же, взгляд не отводила; в глазах, казалось, видно было отражение в огромном блике: на дыбе мужичонке вывернуло руки из суставов. – А почему здесь ваши, орденские, сидят ранеными, если тетенька та так умеет?

Девка теперь лишь задрала лицо, точно ему в глаза уставилась. Он тихо проклял про себя тот день, когда Духи послали ему любопытного ребенка, – хуже кары нет.

– Да потому, что эта «тетенька» – как и все остальные, сука, «тетеньки» целительницы – так лихо может только раны затворять, и то поверх штопать приходится, чтобы не расходились. А с остальным у них там сложная наука колдовская, без пары бочек пива хрен проссышь. Одних спасают от небытия, ну а иным толком помочь не могут. Вот если выучишься в полусестры, будешь в госпитале помогать, тогда, может, чего узнаешь.

– А-а-а…

– Пасть закрой, муха залетит. И задом шевели. – И он шагнул под сень высокого шатра.

Девчонка зажалась: ей непривычно, он не говорил раньше так грубо. Только умишка-то достало, чтоб понять: лучше сильней не раздражать, – и она заспешила следом в полумрак шатра.

Он сам заметил, что мгновенно подцепил привычную манеру речи – и прежде-то великим мастером словесности не слыл, только и мог, что Книгу прочитать, а на войне и вовсе приучился не задумываться, всех херами крыть. Пока шел по глуши, вроде бы вспомнил речь нормальную, а тут, да еще взвившись чуть… Переживать об этом он не стал, рукой махнул – не сахарная эта девка, попривыкнет.

Лишь только против света дня казалось, что в шатре темно; на самом деле сумрак разгоняло множество магических огней – мертвых и неподвижных по сравнению со светом настоящим. В густой застойной тишине от них делалось жутко.

Девка, разинув рот, смотрела, как они парят, как блеклая белесая голубизна расцвечивает все в свои оттенки. Йотван пихнул ее в загривок, чтоб не отставала.

Шатер был почти пуст – без малого все раненые вышли кости греть, а полусестры отдыхали где-то по углам, скрытые сумраком. Среди зловещих резких контуров не сразу можно было различить застывший силуэт целительницы – одни глаза скупо следили за вошедшими.

Орденский плащ скрывал грузное тело; сразу над воротом – мясистый второй подбородок, выше – морщины и уродливые старческие пятна. Седые волосы в магическом свету казались синеватыми, глаза – еще мертвей и неподвижней наколдованных огней. В старухе жизнь едва ли теплилась.