Ничего случайного

Глава 11. Кольцо на мизинце

Раньше

Андрей подарил мне серебряное кольцо. Я носила его почти не снимая, но дома старалась держать руку так, чтобы мама не заметила. Проволочное кольцо я тоже сохранила.

Я училась и постоянно ездила к бабе Нине. Ребята долго праздновали возвращение из армии. Сначала это выглядело естественно: два года позади, все хотят увидеть, расспросить, поднять стакан. Потом праздники начали сливаться один с другим. Алкоголя становилось больше, разговоров между нами — меньше.

Мне это не нравилось, но я не знала, как заговорить. Фраза «не пей» казалась материнской и унизительной. Фраза «мне страшно, когда ты такой» — слишком открытой. Попросить его выбрать меня вместо компании означало допустить, что он может не выбрать.

Я продолжала приезжать. Он видел, что я рядом, и, наверное, считал, что всё хорошо.

Однажды я приехала к бабе Нине и увидела Андрея спящим пьяным.

Он лежал передо мной — тот самый человек, которого я два года собирала по строчкам. Я представляла возвращение сотни раз. В моём воображении он всегда шёл ко мне, обнимал, говорил, как скучал. Ни в одном варианте он не спал, не замечая, что я приехала.

В дверях стоял его двоюродный брат Костя. На лице появилась кривая усмешка. Может быть, сегодня я несправедливо приписываю ей смысл. Может быть, он вообще думал о другом. Но тогда я прочитала совершенно ясно: «Ну что, дождалась?»

И сразу услышала фразу школьного Кости: «Ну и дура — два года сидеть и ждать».

Я вдруг почувствовала стыд. Стояла у кровати человека, которого ждала два года, и не знала, куда деть руки. Костя не уходил из дверей.

Я подошла ближе. Ждала, что Андрей откроет глаза. Хотела, чтобы он увидел меня и одним взглядом уничтожил всё, что я успела подумать. Сказал: «Ань, прости». Или хотя бы спросил, почему я молчу.

Он спал.

Я сняла кольцо и надела Андрею на мизинец. Он не проснулся. Я несколько секунд держала его руку — ещё можно было сжать пальцы, назвать по имени. Потом положила её обратно.

Я ушла.

По дороге я несколько раз замедляла шаг. Можно вернуться. Разбудить. Спросить. Но тогда пришлось бы снова пройти мимо Кости и объяснять, почему пришла назад. Я пошла быстрее.

Андрей позвонил один раз.

Я услышала голос, и всё тело отозвалось раньше гордости. Хотелось сказать: приезжай. Хотелось снова стать той Анечкой из письма. Но перед глазами возникли его закрытые глаза, усмешка Кости, кольцо на чужом мизинце.

Я отказалась разговаривать.

— Ань, подожди, — сказал Андрей. — Давай нормально поговорим.

— О чём?

— О кольце. О том, что ты ушла.

— А что тут обсуждать?

— Хотя бы разбудила меня.

— Чтобы что? Посмотреть, как ты снова уснёшь?

— Я просто выпил. Мы все тогда…

— Я два года тебя ждала, Андрей.

— Я знаю.

— Нет. Если бы знал, не лежал бы там, будто меня вообще нет.

— Ты сама оставила кольцо и ушла.

Я услышала в его голосе упрёк. Получалось, теперь виновата я.

— Не звони мне больше, — сказала я.

— Анна…

Я положила трубку.

Почти сразу захотелось снять её снова, набрать номер, сказать: «Приезжай». Вместо этого я сидела рядом и ждала, что он позвонит ещё раз. Он не позвонил.

Одного звонка мне было мало. Я хотела, чтобы он приехал, настоял, заставил выслушать. Самой позвонить означало, как мне тогда казалось, согласиться со всем.

На следующий день я ждала шагов на лестнице. Каждый раз, когда хлопала дверь лифта, сердце поднималось к горлу. На выходных вслушивалась в звонок. Андрей не пришёл.

Ночами я доставала письма. Бумажный Андрей любил меня. В каждой строчке существовал человек, который называл меня Анечкой и обещал вернуться. Живой Андрей молчал где-то в тридцати километрах.

Я читала письмо, потом прислушивалась. В подъезде снова остановился лифт. Шаги прошли мимо нашей двери.

Глава 12. Вернуться к детям

Теперь

О Романе мне рассказали раньше, чем я его увидела. Подвал, в котором он будто бы держит должников. Люди, которые исчезают после разговора с ним. Деньги, которые родственникам приходится находить любой ценой.

Меня уже били и увозили за город. Я не могла отмахнуться от этих рассказов, хотя не знала, что в них правда. Когда один из клиентов обратился к Роману за помощью, я решила, что теперь произошло худшее.

Я сидела в машине и смотрела через лобовое стекло, как он приближается.

Высокий, спортивный. Он обогнул машину и взялся за ручку двери. Я успела подумать только о том, что должна вернуться к детям.

Он открыл дверь и сел в машину.

Я ждала угрозы. Резкого движения. Первого вопроса о деньгах.

Но он просто посмотрел на меня и сказал:

— Давай разбираться. Что произошло?

Я растерялась. Подготовленные объяснения не подходили к его вопросу.

— Ничего особенного. Временные сложности. Я всё отдам.

— Мне не это сейчас интересно. Как ты попала в эту историю?

Он задавал вопросы по порядку: кто переводил деньги, кто подписывал документы, кому я должна, что уже отдала, почему молчала. Я отвечала коротко и осторожно. Где-то недоговаривала. Где-то уходила в сторону. Правды не сказала.

Я следила за его руками и пыталась понять, когда спокойный разговор закончится.

Мы поговорили недолго.

— Хорошо, — сказал он. — Я ещё приеду. Поговорим нормально.

Он вышел. Я сидела неподвижно, не решаясь завести машину. Роман ничего не сделал мне, но от этого его следующий приезд не стал менее страшным.

Он приезжал снова. Садился в машину или встречался со мной там, где можно было спокойно поговорить. Каждый раз пытался добраться до сути.

— Ты опять рассказываешь не всё.

— Я рассказываю достаточно.

— Достаточно для кого? Для тебя? Для меня? Или для тех, кто тебя в это втянул?

Я упрямо повторяла одно и то же:

— Я обязательно отдам деньги твоим людям. Мне нужно время.

Люди, попросившие его разобраться со мной, ждали возврата долга. Я понимала их: деньги были их. Но за спиной Ромки всё ещё стояли чужие рассказы о подвале, и во время каждого разговора я мысленно проверяла, смогу ли открыть дверь и выбежать.

Меня продолжали жёстко прессовать с разных сторон. Одни назначали сроки. Другие напоминали о детях. Те, кто подставил меня, словно специально подбрасывали новые страшные истории и убеждали: доверишься не тому человеку — исчезнешь.

Роман возвращался к документам и цифрам. Те, кто меня подставил, — к рассказам о нём. Он ни разу не повысил голос; они торопили, пугали и объясняли, кому я ни в коем случае не должна доверять. Я стала замечать эту разницу.

В один из дней я сама позвонила Роме.

— Приезжай. Мне надо тебе всё рассказать.

Он приехал. Я села к нему в машину и несколько секунд молчала, глядя перед собой.

— Только дослушай до конца, — попросила я.

Я рассказала о переводах, подставных компаниях, клиентах. О подъезде и багажнике. О заложенной машине. О том, что обещали сделать с детьми. Роман останавливал только затем, чтобы уточнить дату или сумму. Некоторые вещи я впервые называла вслух и сама слышала, как они звучат.

Когда я закончила, в машине повисла тишина.

Он посмотрел на меня так, будто не мог решить, злиться или удивляться.

— Дура ты, Анна.

Я даже не обиделась.

— Знаю.

— Не знаешь. Если бы знала, рассказала бы это сразу. Зачем ты всё это время молчала?

— Потому что мне рассказывали про подвал.

Он выдохнул и покачал головой.

— Какой ещё подвал?

Я смотрела на него. Всё это время мне рассказывали, чего от него ждать, и я послушно ждала. Даже когда он спрашивал, что случилось со мной.

Ромка уточнил общую сумму долга. Она прозвучала вслух огромной — такой, которую невозможно закрыть одним платежом, продажей вещи или очередным кредитом.

— Денег сейчас нет? — спросил он.

— Нет.

— Работать умеешь?

— Умею.

— Значит, будешь работать. Потихоньку рассчитаешься.

Мы договорились, что я начну отрабатывать долг перед его людьми своими знаниями и своим трудом: искать поставщиков, рассчитывать закупки, организовывать комплектацию помещений. Не обещать невозможное. Не искать ещё один кредит. Делать то, что умею, и постепенно возвращать деньги.

Тем, кто меня подставил, этот договор не понравился.

Я начала собирать документы и задавать вопросы. Теперь они знали, что содержание наших разговоров может узнать кто-то ещё.

В очередной раз меня увезли. Разговаривали уже не о деньгах, а о том, что могут закрыть меня в СИЗО.

— Думаешь, тебя кто-то спасёт? У нас и там друзья. В погонах.

Я не знала, насколько реальны эти связи. Но знала другое: раньше угрозы, которые казались невозможными, уже становились реальностью.

Мне дали час, чтобы закрыть вопрос с ними.

За час я не могла найти такую сумму. Но успевала сделать один звонок.

Я позвонила Олегу.

— Олег, у меня серьёзные проблемы по бизнесу.

— Какие проблемы?

— Сейчас не могу объяснять. Пожалуйста, забери детей и увези их из города на выходные. Чтобы их здесь не было.

— Ань, что случилось?

— Потом. Просто сделай, как я прошу.

Шли майские праздники. Впереди было несколько выходных — немного времени, чтобы спрятать детей и попытаться решить то, что меня уничтожало.

Олег не стал спорить. Он увёз детей.

Когда я узнала, что они уже далеко, стало легче дышать. Объяснять Олегу предстояло потом. Сначала нужно было самой дожить до их возвращения.

Глава 13. Слово, которого я не знала

Раньше

Папа перестал уезжать в командировки. Сначала я обрадовалась.

Потом заметила крестик у него на груди, мамину тишину. Они всё чаще куда-то уходили вместе. Когда я входила в комнату, разговор заканчивался. Я искала причину в себе: может, опять узнали про Андрея?

Однажды я пришла домой — папы нет.

— А где папа?

Мама сначала отмахнулась. Потом посадила меня перед собой.

— Папа в больнице. Завтра поедешь, еды отвезёшь.

Я посмотрела в сторону спальни. Его вещи были дома. Папа тоже должен был быть здесь.

— Что с ним?

Точного ответа я не получила.

На следующий день ехала в троллейбусе и перебирала знакомые болезни. Сердце? Желудок? Давление? Любой вариант казался временным. В больнице лечат, значит, человек возвращается домой.

Территория оказалась огромной. Я плутала между корпусами, спрашивала дорогу, пока не нашла нужный. Подняла глаза на табличку:

«Онкологический корпус».

Слово было незнакомым. Оно ещё ничего мне не объясняло, но тело отреагировало раньше разума. Внутри стало холодно.

Папу вызвали. Он вышел, улыбнулся, как всегда, обнял меня и прижал особенно крепко. Я пыталась рассмотреть его лицо, найти признак, который всё объяснит. Он говорил спокойно. Я передала еду. Пообещала ещё приехать.

— Чего лицо такое серьёзное? — спросил папа.

— Нормальное лицо.

— Я тебя знаю. Нормальное у тебя по-другому выглядит.

— Пап, что говорят врачи?

Он на секунду отвёл взгляд.

— Врачи много чего говорят.

— А ты мне скажи.

— Ты лучше про учёбу расскажи. Староста ещё?

Я начала рассказывать про колледж. Он улыбался, слушал, задавал вопросы. Я отвечала и старалась запомнить новое слово с таблички.

Из больницы я пошла не домой, а в библиотеку.

Интернета под рукой не было. Если нужно узнать правду — идёшь к книгам. Я попросила всё про онкологию. Библиотекарь посмотрела на меня внимательно, но ничего не спросила.

Я читала медицинские статьи, справочники, тяжёлые термины. Сначала пыталась понять, что означает слово. Потом — стадии. Потом — метастазы, лечение, химиотерапию, прогнозы.

Сидела до закрытия. На следующий день пришла снова.

Я читала всё, до чего могла добраться. Если узнать достаточно, в одной из книг обязательно найдётся ответ, что делать. Домой пришла с другим вопросом.

— Я читала. Я знаю, что такое онкология.

Мама села. Я увидела, как опустились её руки.

— Меланома. Поздняя стадия, — сказала она.

Папе проводили химиотерапию. От маминых объяснений становилось ясно, как мало они ждут от лечения, но я не верила. Он всегда возвращался.

Его выписали домой. Он похудел, много лежал, ходил всё медленнее. Курил. Я делала то, что умела: пекла любимые торты и пироги, жарила картошку. Мы вспоминали дачу, смеялись. Пока папа мог смеяться, мне казалось, смерть не имеет права войти.

Андрея я продолжала ждать, хотя теперь не думала о примирении. Просто иногда очень хотелось, чтобы он пришёл и посидел со мной.

После третьей химиотерапии папа уже не встал — отказали ноги. Я прибегала из колледжа, кормила его, меняла памперсы, поправляла одеяло. Когда-то он согревал мои ледяные ноги, теперь я укрывала его.

Я уже подрабатывала промоутером: папа не работал, маме задерживали зарплату, денег не хватало. Несколько часов работы — и бегом домой. Усталость стала постоянной, но я почти не замечала её. Если остановиться, можно было услышать страх.

Я читала папе любимую книгу. Потом просто сидела рядом и рассказывала будущее.

— Ты встанешь. Я закончу учёбу. Выйду замуж. Нарожаю тебе кучу внуков. Обязательно будет мальчик Матвей — как ты. Два Матвея будут ездить на рыбалку и за грибами.

Иногда он всё-таки открывал глаза.

— Устала? — спрашивал едва слышно.

— Нет.

— Врёшь.

— В тебя.

Уголки его губ чуть поднимались.

— Учись, Лягушонок.

— Ты сначала выздоравливай.

— Командир нашёлся.

— А кто-то же должен тобой командовать.

Я улыбалась, пока он смотрел. Потом выходила на кухню, упиралась ладонями в стол и несколько секунд училась дышать заново.

Он держал мою руку. Его ладонь оставалась тёплой, но силы почти не было.

— Пап, ты меня слышишь? Всё будет хорошо. Я буду счастливой, как ты хотел.

Он закрыл глаза, словно согласился. Из правого глаза медленно скатилась слеза.

Я продолжала говорить. Он тихо вздохнул, и его рука перестала держать мою.

— Пап?

Я наклонилась ближе.

Глава 14. Детство закончилось раньше

Раньше

Несколько секунд стояла рядом и смотрела на папу, будто тело могло снова вспомнить, как дышать. Потом потрогала пульс. Его не было.

Тысяча мыслей пронеслась одновременно, но тело действовало почти спокойно. Я закрыла папе глаза ладонью. Поправила одеяло. Вышла из комнаты и прикрыла дверь так осторожно, словно боялась его разбудить.

В моей комнате сидела мама.

Я дошла до косяка и начала сползать по нему.

— Мам, папа больше не дышит.

Она рванула в спальню. Через несколько секунд я услышала её плач. А внутри меня всё застыло. Не было слёз, не было мыслей — только знание, которое невозможно вместить.

Потом я вышла на балкон и закричала.

В соседних домах начали загораться окна. Я кричала, пока хватало воздуха. Потом хватала ртом новый и снова кричала.

Приехала женщина-врач. Оформила документы, зафиксировала смерть. Она говорила обычным профессиональным голосом, и это бесило. Как можно говорить спокойно, когда папа лежит в соседней комнате и больше никогда не откроет глаза?

Я ненавидела всех: врачей, больницу, меланому, людей за освещёнными окнами, Бога, которому бабуля учила молиться. Я просила оставить папу. Бог, как мне тогда казалось, не оставил.

Никакого высшего смысла я слышать не хотела. Мне было семнадцать. У меня забрали отца.

До моего восемнадцатилетия оставался месяц.

Дальше память сохранила отдельные кадры. Ночь. Открывающаяся дверь. Пальто в прихожей. Друзья родителей. Родственники. Чайник, который кто-то ставит, потому что даже после смерти человека людям нужно пить чай. Вопросы о документах, кладбище, одежде.

Я отвечала. Делала. Искала. Снова отвечала.

До утра слёз не было. Нужно было отвечать на вопросы, находить документы. Мама плакала, и я боялась, что, если заплачу тоже, здесь больше некому будет ничего делать.

Утром в дверь позвонила Инна. Я смотрела на подругу и никак не могла вспомнить, успела ли сама ей сообщить.

— Папа умер, — сказала я.

— Я знаю, — тихо ответила Инна. — Я к тебе.

Она сняла куртку, прошла в комнату и села рядом. Мы молчали. При ней я не пыталась найти себе дело.

Потом позвонили с работы. Голос в трубке говорил о зарплате: нужно было приехать и получить деньги. Я несколько секунд не понимала, о чём речь. Какая работа? Какая зарплата? Папа умер — неужели после этого остались смены, ведомости и деньги?

— Я не поеду, — сказала я, положив трубку.

— Поедем, — спокойно ответила Инна.

— Я не могу.

— Одна — не можешь. Я буду с тобой.

Мы вышли на улицу. Город жил так, будто ничего не случилось. Машины останавливались на светофорах. Люди спешили по своим делам. Две женщины рядом смеялись, и этот смех показался мне почти жестоким.

— Как они могут смеяться? — спросила я. — У меня папа умер.

— Они не знают, — ответила Инна.

Инна подстраивала шаг под мой. На работе мне показали, где расписаться. Зарплата оказалась больше обычного: платили в долларах, а курс изменился. Я держала деньги и не знала, зачем об этом сообщили. Инна подождала и повезла меня обратно.

Я положила маме всю зарплату.

— Пусть всё будет самое лучшее, — сказала я.

Я отдала всё до последней купюры на похороны.

На кладбище я всё ещё действовала как человек, который выполняет задачу. Стояла, слушала слова, видела знакомые лица. Всё происходило будто за стеклом.

Потом гроб начали опускать.

До этого момента какая-то часть меня всё ещё не верила. Папа лежит, люди собрались, звучат речи — но, может быть, всё ещё можно остановить. Земля стала окончательным ответом.

Я рванулась к могиле.

Мужчины схватили меня, удержали. Я упала на колени и била руками по земле. Мама пыталась поднять, а один мужчина сказал:

— Оставь. Она сутки держалась. Пусть плачет.

Я плакала по папиным рукам, кривым косичкам, нашим походам за грибами. По тому, как он говорил «Лягушонок». По мальчику Матвею, которого ещё не было и с которым он уже никогда не пойдёт на рыбалку.

Брата на похоронах не было — он находился в поездке. Когда-то я думала: если с папой что-нибудь случится, старший брат станет опорой. Но в тот день его рядом тоже не оказалось.

И Андрея не было.

Я искала его среди людей и злилась на себя: как можно сейчас думать об Андрее? Но всё равно поднимала глаза, когда кто-нибудь подходил.

Дачные ребята знали. Некоторые приехали. Значит, думала я, знал и он.

Объяснение нашлось простое: не захотел. Я держалась за него, потому что ждать становилось невыносимо.

Глава 15. Тот, кто был рядом

Раньше

После похорон мы с мамой вернулись домой и разошлись по комнатам.

В квартире наконец стало тихо. Я не могла пройти мимо спальни, не повернув головы к двери.

Позвонили.

Я долго не хотела вставать. Любой посетитель означал слова, которые придётся выслушать: «держитесь», «время лечит», «он больше не мучается». Ни