Ничего случайного

Анна Таленская

Ничего случайного

ПРОЛОГ — До двери

Я не могла подняться домой.

До нашей квартиры оставалось совсем немного. Там дети, мама, Олег. Можно позвонить в дверь, и кто-нибудь откроет. Спросит, что со мной. Увидит лицо.

Я держалась за перила и прислушивалась к лестнице. Никто не выходил. Когда я кричала, тоже никто не вышел.

В сумке зазвонил телефон. Я долго не могла попасть пальцами в карман, потом достала его и посмотрела на экран. Нужно было ответить обычным голосом. Таким, каким утром обсуждают продукты и спрашивают, забрали ли ребёнка.

Я сбросила вызов. Сделала вдох, ещё один. От этого больнее стало под рёбрами.

Потом сама набрала Олега.

— Мне надо срочно уехать в командировку.

Слова нашлись сразу. Я так часто говорила о работе, что теперь она могла объяснить всё: почему не приду ужинать, почему не прочитаю детям перед сном, почему несколько дней меня не будет дома.

— Ты домой не зайдёшь?

Я посмотрела наверх.

— Не успею.

Хотелось, чтобы он спросил ещё раз. Услышал паузу, задержал меня хоть каким-нибудь вопросом. Но я уже сказала, что тороплюсь, и теперь он должен был мне поверить.

Мы попрощались. Я убрала телефон и стала спускаться, осторожно перенося вес с ноги на ногу. На улице нужно было найти место, где меня никто не знает.

Я умела помогать. Приезжать по первому звонку, договариваться, искать деньги, не спать. Когда требовалось попросить для себя, язык произносил: «Всё нормально».

Этому я научилась задолго до того подъезда. Ещё в детстве, когда мама обещала за хорошее поведение волшебную палочку, а я верила, что однажды постараюсь достаточно.

ЧАСТЬ I — Анны нет

ГЛАВА 1 — Пока мир был устроен правильно

В детском саду у меня был собственный стол. Собственный стул, тарелка и кукла с проваливающимся глазом. Никто не отнимал у меня эту куклу: другим детям она не была нужна. Они играли вместе.

У меня был тяжёлый нейродермит. Кожа трескалась, кровила и зудела. Одна воспитательница обращалась со мной как со всеми, другая решила держать отдельно. Я не знала, что ей можно возразить. Сидела там, где посадили, и старалась не мешать.

Дома меня ждали мама и папа. Я могла бы рассказать им про отдельный стол. Но как объяснить, что случилось, если воспитательница не кричала и всё выглядело как обычный порядок? Она взрослая, ей виднее. Наверное, со мной действительно что-то не так.

Я не сказала ни маме, ни папе. Так у меня появилась первая тайна, которую никто не просил хранить.

Папа очень ждал меня. Я родилась в ноябре, когда маме было тридцать восемь, а ему тридцать девять. Мама второго ребёнка не планировала. Папа мечтал о дочери и ещё до всяких подтверждений объявил:

— Будет Анка.

Моё имя уже было готово. Он даже не допускал, что может понадобиться другое.

Мы жили в однокомнатной квартире в спальном районе. Брат был старше меня на четырнадцать лет. До моего появления он один занимал всё место, отведённое в семье детям, а теперь ему время от времени вручали маленькую сестру. Я его обожала. Он, подозреваю, не всегда разделял мой восторг от того, что нам предстоит куда-нибудь идти вместе.

В раннем детстве я была спокойной. Наверное, взрослым со мной было удобно: то, что мучило, я оставляла при себе. Позже так же буду сидеть в школе, зная ответ и не поднимая руки. Но тогда не думала ни о какой привычке. Просто ждала, когда можно будет уйти из детского сада домой.

Мама часто говорила:

— Будешь хорошо себя вести — тебе подарят волшебную палочку.

Я верила. Взрослые знали, что бывает на свете, а мама уж точно не стала бы обещать невозможное. Нужно было только хорошо себя вести. Я ещё не умела спросить, сколько именно нужно стараться и кто решит, что уже достаточно.

Волшебная палочка казалась настоящей вещью, которую пока просто не дали мне в руки. Я ждала.

Папа приходил с работы, обнимал меня и целовал. У меня постоянно мёрзли руки и ноги. Я забиралась к нему под одеяло и прижимала ступни к его тёплым ногам.

— Лягушонок, — смеялся он.

Оборачивал меня собой. Я оттаивала и переставала думать, что со мной что-то не так. Здесь меня не сажали отдельно. Можно было подвинуться ещё ближе, и места всё равно хватало.

ГЛАВА 2 — Люди, из которых я состою

Брату досталось со мной немало. Он был подростком, у него были друзья, девочки, своя жизнь, а мама периодически вручала ему меня. Приходилось брать. Я ходила рядом, всё замечала, а потом могла совершенно искренне рассказать маме, кто куда ходил и кто с кем разговаривал. Семейная разведка в лице младшей сестры работала без оплаты и выходных.

Однажды в детском саду я всем объявила, что за мной приедет брат на спортивном велосипеде. Дети ждали. Я тоже. Он действительно приехал — и, увидев целую группу маленьких зрителей, кажется, сразу понял масштаб своего несчастья. Посадить меня нормально было некуда, поэтому он схватил меня за шкирку, пристроил на раму и помчался. Мне было всё равно, насколько неудобно я ехала. Я сидела с гордостью человека, за которым прибыл личный гонщик.

В другой раз брат должен был уложить меня спать и остаться дома, но ушёл. Я проснулась, обнаружила, что его нет, и рассудила по-своему: мама придёт, не найдёт сына и расстроится. Значит, брата надо спасать. Мне было года четыре. Я оделась, подперла дверь и отправилась искать старшего брата по району. В итоге спасать пришлось меня: соседка обнаружила маленького человека, уверенно идущего выполнять семейную миссию, и вернула домой.

У брата были красивые чешские чертёжные карандаши — жёлтые, совершенно запрещённые для маленьких рук. Однажды он вышел за водой, а я решила попробовать один. Намочила грифель и каким-то невероятным образом ткнула себя в верхнее веко. Пошла кровь.

Брат вернулся, увидел меня и начал плескать водой. Потом додумался до йода. Вот тогда я заорала по-настоящему. Когда пришла мама, плакали уже все. Брат получил ремня, а у меня над глазом осталась маленькая отметина. Чертёжными карандашами семья в тот день не занималась.

Папа был человеком рук. Работал слесарем, умел чинить почти всё и никогда не делил навыки на «мужские» и «женские». Он не читал мне лекций о самостоятельности. Просто давал инструмент и показывал, что делать: как поменять лампочку, разобраться с розеткой, держать отвёртку. Если я не умела, это не значило «девочка не должна». Это значило «попробуй».

Папа много работал ради жилья, ездил в длительные командировки. Однажды уехал в тайгу и вернулся с огромной бородой. Я узнала его по глазам и не испугалась. Он привёз большого плюшевого медведя и сказал, что тот будет меня защищать.

Медведь остался со мной на десятилетия. Все эти годы в нём было что-то от папиного возвращения: сначала незнакомая борода, потом знакомые глаза — и можно больше не бояться.

Мама была совсем другой. Светловолосая, красивая, образованная, много читала, жила принципами и правилами. Нежность она чаще выражала делами, чем прикосновениями. Её фразы стали саундтреком моего детства: «Сделаешь дела — пойдёшь гулять», «Не получается — плохо стараешься», «Ты самостоятельная, делай сама», «Ты должна всё уметь». Тогда они давили. Потом оказалось, что часть из них буквально встроилась внутрь меня.

У папы можно было не суметь с первого раза: он показывал, как попробовать ещё. Рядом с мамой неудача сразу становилась моей виной — плохо старалась. Я любила их обоих и долго не замечала, что, берясь за любое дело, слышу в себе сразу два голоса. Один разрешал ошибиться. Другой требовал справиться.

У мамы была своя большая семья. Дедушка — весёлый, тёплый, тот, к кому можно забраться на колени и зацеловать. В семье хранился его орден Красной Звезды и рассказывали, что награда была связана с работой над проектом, имевшим отношение к «Катюше». Я не проверяла семейную легенду; для ребёнка она была частью истории деда. Он рано умер, и мама переживала особенно тяжело. Позже я поняла почему: она тоже была папиной дочкой.

Бабуля была другим центром моей жизни. Глубоко верующая, простая, невероятно работящая. Старшая из семерых детей, она с детства была почти второй матерью младшим. У неё не было большого образования, зато был огромный пласт знаний, которые не помещались в школьные учебники. Она научила меня читать, вязать, шить, работать в огороде, различать травы. Знала старые семейные шёпоты и заговоры — не как «колдовство», а как наследство от женщин до неё. Рассказывала про голод, войну, революцию, деревенскую жизнь. На её столе всегда должна была быть еда, даже если не было новой одежды или игрушек. Тазы пирожков, хворост, супы — любовь у бабули пахла тестом и горячей кухней.

У бабули еда уже стояла на столе. Можно было ещё не успеть рассказать, откуда пришла и что случилось, а пирожок уже оказывался у тебя в руках.

Папа давал мне отвёртку, бабуля — иголку, мама проверяла, что получилось. Я переходила от одного к другому, всё пробовала и была уверена, что когда-нибудь тоже буду уметь всё.

ГЛАВА 3 — Когда мир стал шире

Квартира, ради которой папа столько работал, появилась, когда мне было семь. Трёхкомнатная, в новом спальном районе. После нашей однокомнатной она казалась огромной. Брат получил собственную комнату, родители — свою, а я поселилась в гостиной. Отдельной детской не было, но меня это не тревожило: можно было считать своим целый зал.

Почти сразу брат ушёл в армию. Выбрал флот — три года. Шла Афганская война, и мама переживала особенно сильно. Его комната осталась, вещи остались, а самого человека не было. Тогда я впервые поняла, что отсутствие тоже занимает место.

Наш район ещё строился. Дворы были глинистые, после дождя превращались в липкую кашу. На втором этаже жила Катя — моя ровесница, спортивная, смелая, всегда готовая проверить мир на прочность. Однажды мы полезли в грязь в сапогах. Катя знала заклинание: «Мышка, мышка, засоси». Видимо, мышка работала избирательно: Катя свои сапоги вытащила, а я застряла намертво. Стояла посреди двора между новыми панельными домами, ревела, пока мама не пришла спасать. Спасла. Потом ещё и отругала. Воспитательный комплекс был полный.

Школа была переполнена, учились в три смены. В семь лет мама привела меня записывать в первый класс, но места не нашлось. Сказали: приходите в восемь. Я восприняла это как личное оскорбление и, возвращаясь в детский сад, мысленно обещала директору когда-нибудь отомстить. Сейчас понимаю: мне подарили ещё один год детства. Тогда казалось, жизнь несправедлива.

С деньгами и продуктами постепенно становилось труднее. Зарплаты задерживали, на предприятиях могли рассчитаться мукой или сахаром. Взрослые говорили про талоны, очереди, обмен. Нас спасала дача: картошку сажали, чтобы зимой было что есть.

До участка ехали поездом, потом много километров шли пешком. Однажды папа нёс на спине газовый баллон. Я шагала рядом и болтала. Сейчас вспоминаю прежде всего его спину под этой тяжестью. А тогда мне казалось, что всё так и должно быть: нужные дому вещи папа донесёт.

Из-за нейродермита у меня была строгая диета. Капуста во всех возможных видах стала почти отдельным персонажем детства. Варёная, тушёная, свежая — казалось, организм ввёл собственную таможню и пропускал внутрь очень ограниченный список продуктов. Спасали книги. Я читала всё подряд и намного старше возраста. В книгах никто не запрещал переходить границы. Можно было жить в других странах и временах, не выходя из комнаты.

В восемь я наконец пошла в школу. К тому времени папа устроился на железную дорогу и стал больше зарабатывать, но теперь часто уезжал: примерно три месяца в поездке, месяц дома. На моё первое сентября его не было. Я тогда не особенно грустила — слишком ждала школу. Спустя десятилетия нашла среди фотографий его открытку к первому сентября. И вдруг заплакала. Ребёнок думал только о себе, а взрослый человек впервые увидел другую сторону: папа тоже пропустил важный день дочери и, наверное, переживал из-за этого.

Первая учительница была совсем молодая. Я левша, и мама пыталась переучивать меня писать правой рукой. Учительница вступилась. Это был первый взрослый вне семьи, который словно сказал: «Не надо её переделывать». Мне запомнилось не формулировкой, а ощущением: оказывается, взрослый тоже может спорить со взрослым ради ребёнка.

Когда мама однажды уехала в санаторий, мы остались с папой. Он заплетал мне косички. Получалось объективно плохо. Я ходила в школу с перекошенными хвостами и считала себя самой красивой, потому что меня заплёл папа. В детстве любовь умеет исправлять геометрию.

Я стала октябрёнком, потом пионеркой. Брат вернулся из армии. Летом мы жили на даче: папа учил меня собирать грибы, ориентироваться, строить. Бабуля удлиняла колготки и пришивала манжеты к одежде, из которой я вырастала. Вещей не хватало, их донашивали и переделывали, зато взрослые всякий раз находили выход.

Я росла быстрее, чем успевали удлинять колготки. Бабуля пришивала очередные манжеты, а мне хотелось скорее стать взрослой и самой решать, что носить и куда идти.

ГЛАВА 4 — Трубы

К четырнадцати годам мир вокруг меня менялся быстрее, чем мы успевали привыкать. Брат женился и переехал, и у меня наконец появилась собственная комната. Я закрывала дверь и подолгу сидела на кровати, оглядывая стены, которые теперь принадлежали только мне. После многих лет в общей гостиной это казалось почти взрослой жизнью: можно оставить дневник на столе, включить музыку чуть громче, смотреть в потолок и думать о своём, не объясняя никому, о чём именно.

В магнитофонах пели «Иванушки» и «Руки Вверх», на рынках висели китайские куртки и джинсы, а мы учились хотеть вещи, которых ещё вчера почти не существовало. Зимой на барахолке приходилось вставать на картонку и переодеваться на ветру, стараясь одновременно не замёрзнуть и не показать всему рынку лишнего. У Кати появился Dendy. Мы часами спасали принцессу, стреляли в танчики и кричали друг на друга из-за проигранной жизни, и требовали немедленно дать ещё одну попытку.

Мама работала, и мой день был расписан: дела, уроки, потом улица. Я занималась всем подряд — фортепиано, рисованием, выжиганием, шитьём, вязанием, танцами, ушу. Мама считала, что ребёнок должен уметь как можно больше. Тогда я иногда сердилась, а теперь понимаю: она вооружала меня как могла. Мне хотелось скорее закончить дела и выйти к своим: там можно было самой решить, чем заняться.

Инна вошла в мою жизнь через школу и очень быстро стала близкой подругой. Она была отличницей, воспитанной почти как барышня из хорошего дома. Всегда собранная, с прямой спиной и точными, спокойными движениями, в школьной столовой она правильно держала вилку, а через десять минут могла смеяться вместе со всеми над самой глупой шуткой. В ней удивительно сочетались правильность и живое тепло. Рядом с ней мне не приходилось доказывать, что я интересная, красивая или достойная дружбы. Можно было просто быть собой. В пятнадцать лет это редкая роскошь.

Летом мы снова жили на даче. Днём всё пахло нагретой землёй, травой и водой из железной бочки. Вечером пыль на дороге становилась золотой, из открытых окон доносилась музыка, а взрослые голоса стихали за заборами. Там и сложилась наша дачная компания: Лида, Рита и Тамара жили на соседних участках и каждое лето будто продолжали разговор, прерванный прошлой осенью. Лиду издали можно было узнать по немецкой овчарке Грею, который ходил рядом и понимал её с полуслова. Рита чаще держалась возле нас, а с Тамарой мы ещё успеем стать ближе. Тогда же возле станции к нам пристали знакомиться мальчишки. Лида спокойно сказала:

— Грей, чё?

Это была секретная команда. Через минуту мальчики уже сидели на берёзах и просили убрать собаку.

— Грей, фу, — великодушно произнесла Лида.

Так в нашей компании появились Костя и Илья по прозвищу Весельчак. Костя был плотным, весёлым, вырос в обеспеченной семье и держался с уверенностью человека, которому редко приходилось сомневаться, примут ли его. Илья оправдывал прозвище с первых минут: любую неловкость превращал в шутку, и рядом с ним компания начинала смеяться громче. Тогда они были просто двумя мальчишками, которых Грей загнал на берёзы. Я ещё не знала, насколько надолго Костя останется в моей жизни.

В конце улицы лежали огромные строительные трубы. Для взрослых — ржавое железо, для нас — отдельное государство. На них встречались, спорили, мирились, делились секретами. Железо ещё хранило дневное тепло, под ногами шуршала сухая трава, кто-нибудь приносил магнитофон, и казалось, что всё настоящее происходит именно здесь, а не за заборами, где взрослые копают грядки и обсуждают цены. Иногда я прибегала на Трубы прямо после огорода — волосы собраны кое-как, ладони пахнут землёй. Лида уже успевала сделать дела, накраситься украденной у сестры косметикой и выйти в свет человеком. Мы смеялись, но я всё равно украдкой приглаживала волосы: вдруг сегодня кто-нибудь посмотрит именно на меня.

Рядом была деревня. Оттуда приезжали парни на мотоциклах, и мы слышали их раньше, чем видели: рёв мотора прокатывался по улице, заставляя всех невольно оборачиваться. Среди них был Антон — старше меня примерно на три года, светловолосый, голубоглазый. Впервые он появился вместе с мамой, когда они привезли продавать молочные продукты. Мамы говорили про огород и хозяйство, а Антон смотрел на меня. Не разглядывал нахально, не отпускал шуточек — просто смотрел, и от этого взгляда я вдруг слишком ясно почувствовала собственные руки, волосы, колени под летним платьем. Я впервые увидела себя глазами молодого мужчины и поняла: я уже не только чья-то дочь и младшая сестра. Я девушка.

Потом Антон стал приезжать один. Привозил полевые цветы, ранетки, катал на мотоцикле. Когда я слышала мотор, сердце заранее ускорялось. Мне нравился не только он — мне нравилось ощущение, что кто-то выбрал дорогу к нашему дому именно ради меня. В пятнадцать лет этого достаточно, чтобы весь вечер смотреть на букет в банке и улыбаться, когда никто не видит.

А потом появился Андрей.

Он не был самым высоким, громким или заметным. Тёмно-русые волосы, чуть смущённая улыбка и совершенно невозможные голубые глаза. Мне показалось, что он похож на Дмитрия Харатьяна из «Гардемаринов». Я успела подумать об этом — и тут он посмотрел прямо на меня.

— Андрей.

— Анна.

Всего два имени. Но моё собственное имя в тот момент прозвучало иначе, потому что его услышал он. Я почувствовала, как жар поднимается от шеи к щекам, и страшно разозлилась на себя: ну почему нельзя хотя бы минуту выглядеть спокойной? Андрей тоже смутился. И именно это спасло. Если бы он был слишком уверенным, я, наверное, сразу закрылась бы. А он стоял передо мной такой же растерянный, как я, и между нами возникло тихое узнавание.

Мы начали ходить рядом. Сначала вместе со всеми, потом чуть позади компании, а однажды обнаружили, что остались вдвоём. Мы шли по лесу, разговаривали обо всём подряд и вдруг замолчали. Рядом с другим человеком такое молчание заставило бы меня лихорадочно придумывать тему. С Андреем оно оказалось тёплым. Я слышала его шаги, шорох веток, собственное дыхание. Иногда наши руки случайно соприкасались, и от короткого прикосновения по телу проходила такая ясная волна, будто внутри меня натягивалась и звенела тонкая струна.

Он играл на гитаре. Когда Андрей брал первые аккорды, я старалась смотреть куда-нибудь в сторону, чтобы никто не заметил моего лица. Мне казалось, что каждая песня — немного про нас, даже если он пел совсем о другом. Я запоминала, как его пальцы ложатся на струны, как он склоняет голову, как улыбается, заметив мой взгляд. Где-то на даче, возможно, до сих пор стоит берёза с нашими инициалами. Тогда эти две буквы казались сильнее времени. Я была уверена: если вырезать их достаточно глубоко, любовь тоже никуда не денется.

Антон продолжал приезжать. Я не умела объяснить ему, что всё уже изменилось. Мне было жалко его обидеть, приятно его внимание и страшно признать даже самой себе, насколько сильно меня тянет к Андрею. Андрей видел Антона и отступал в сторону. В его молчании появлялась ревность, в моём — растерянность. Взрослые потом назвали бы это любовным треугольником, но мы не были взрослыми. Мы были подростками, которые ещё не умели произносить простые фразы: «Я выбрала тебя», «Мне больно», «Не приезжай больше».

Невысказанное выросло в нелепое мужское соревнование и закончилось дракой стенка на стенку. Меня там не было. Я не просила драться за меня и не чувствовала себя героиней красивой истории. Когда соседка влетела во двор с криком: «Из-за Анки пацаны дерутся!», я успела только повернуться к маме.

Удар пришёлся прямо в нос.

Сначала я почувствовала вспышку боли, потом тёплую кровь над губой. Мир на секунду стал белым. Я прижала ладони к лицу и смотрела на маму, не понимая, что произошло.

— За что?

— Ты допустила эту драку.

Слово «допустила» ранило сильнее удара. Будто я отвечала за чужие кулаки, чужую ревность и решения мальчишек, которые даже не спросили, нужна ли мне их защита.

Инна всё видела. Я заметила её чуть в стороне — ту самую Инну, рядом с которой обычно можно было не притворяться. Но в ту минуту её присутствие стало почти невыносимым. Боль от удара смешалась со стыдом: теперь самый близкий человек видел не только кровь и опухший нос, но и то, как легко меня сделали виноватой.

Она подошла ко мне осторожно, не разглядывая лицо и не задавая вопросов, на которые я всё равно не смогла бы ответить.

— Ань…

— Не надо, — выдохнула я и отвернулась.

Я ждала жалости или вопросов. Отвечать было бы невыносимо: пришлось бы снова произнести, что меня ударила мама. Инна не расспрашивала. Она осталась рядом, хотя я сама только что отвернулась от неё.

Я плакала не только от боли. Мне хотелось исчезнуть, чтобы никто не видел опухшего лица и того, как быстро любовь, которая ещё вчера пахла лесом и гитарой, превратилась во взрослое обвинение.

На следующий день бабуля гладила меня по волосам и тихо объясняла, что мама не со зла, что она испугалась и переживает. Бабуля всю жизнь умела оправдать каждого. Я лежала рядом, слушала её голос и думала: а кто-нибудь когда-нибудь объяснит маме, что чувствовала я? Бабулино утешение не успокаивало: мама испугалась, мальчишки подрались, а стыдно почему-то должно было быть мне.

Мама боялась разговоров. С синяком на лице меня увезли в город, чтобы на даче не обсуждали. Телефона рядом не было. На несколько дней меня словно вырезали из собственной жизни. Я лежала в комнате, прислушивалась к каждому звуку в подъезде и думала только об Андрее. Он знает, что меня увезли? Ищет? Сердится? Решил, что я выбрала Антона? В пятнадцать лет неизвестность не бывает маленькой. Она занимает всю комнату, ложится рядом и не даёт спать.

Когда я вернулась, папа уже был дома. Андрей жил у бабушки — бабы Нины, вместе с большой семьёй. Антон стал появляться реже. А Андрей встретил меня так, будто ничего важнее моего возвращения не произошло. Не потребовал объяснений, не устроил допрос. Просто посмотрел на синяк, сжал челюсть и очень осторожно коснулся моей щеки.

— Больно?

— Уже нет, — соврала я.

Он подавал мне руку, отдавал фуфайку, когда становилось холодно, шёл рядом чуть ближе, чем раньше. В его заботе не было громких обещаний, но я чувствовала себя хрупкой и драгоценной. И когда он смотрел своими невозможными голубыми глазами, я забывала половину приготовленных слов. Оставалась только одна ясная мысль, от которой одновременно хотелось смеяться и плакать: кажется, это и есть моя первая любовь.

ГЛАВА 5 — Письмо на крыше

Мама не одобряла Андрея. Достаточно было ему появиться, и я снова чувствовала себя виноватой, хотя мы всего лишь хотели увидеться. В её представлении мне подходил другой мужчина: из хорошей семьи, с профессией, с достатком и понятным будущим. Всё то, чего мы ещё не могли ей предъявить.

Я этого списка не знала, но очень быстро научилась узнавать его действие. Когда Андрей приходил к нам, дома вдруг выяснялось, что «Анна спит», «Анна занята» или вообще «Анны нет». Иногда я слышала его голос в прихожей. Узнавала сразу, ещё до слов, по мягкой интонации, от которой у меня всё внутри тянулось к двери.

Я сидела в комнате и ждала.

Я знала, сколько шагов отделяет меня от прихожей. Нужно только выйти — Андрей сразу увидит, что мама ошиблась. Но тогда пришлось бы опровергнуть её при нём. Встать между двумя людьми, которых я люблю, и выбрать, чьи слова будут правдой.