Ничего случайного

Я оставалась на месте. За дверью он ждал ответа, который должна была дать я.

— Анны нет дома, — говорила мама.

Несколько секунд было тихо. Потом Андрей отвечал что-то, чего я не разбирала. Шаги удалялись. Хлопала входная дверь. И только после этого я могла дышать.

— Мам, зачем ты так?

— Потом спасибо скажешь.

— За что?

— Вырастешь — поймёшь.

Я уходила к себе и старалась не плакать. Следующего вопроса мама уже не ждала: я всё пойму потом. А Андрей сейчас шёл от нашего дома и, наверное, думал, что это я не захотела выйти.

Другие мальчики казались маме куда перспективнее. Один был из медицинской семьи, другой — из обеспеченной. Им открывали дверь, предлагали чай, задавали вопросы. Я смотрела на мамину доброжелательность и почти физически чувствовала несправедливость: эти мальчики могли обладать любыми достоинствами, но рядом с ними я оставалась обычной Анной. А стоило Андрею посмотреть своими невозможными голубыми глазами — и весь мир менял температуру.

В компании я всегда знала, где Андрей. Мы переглядывались, незаметно отставали от остальных и шли рядом. Обсуждали музыку, дачу, какую-то ерунду. Иногда молчали. Мне не приходилось судорожно искать слова: можно было слушать его шаги, чувствовать тепло плеча и никуда не торопиться.

Однажды баба Нина отмечала день рождения. Андрей пришёл за мной.

— Пойдём, бабушка зовёт.

По дороге я делала вид, что всё нормально, а сама нервничала. Сейчас на меня посмотрят его бабушка, мама, братья, тёти. Кто я им? Что он им сказал? Вдруг все знают про драку, про Антона, про то, как мама меня ударила?

У двери я замедлила шаг. Андрей оглянулся и протянул руку. Я вложила в неё свою. Он сжал пальцы — просто и уверенно, будто это было самым естественным жестом на свете.

В доме было тесно, шумно и тепло. На столе стояли тарелки, салаты, хлеб. Из кухни несли ещё что-то горячее. Все говорили одновременно. Я остановилась у порога, не зная, куда деть руки и на кого смотреть. Андрей не дал мне остаться одной в этом смущении. Подвёл к столу и сказал с такой спокойной гордостью:

— Это моя Анна.

Моя.

В детском саду для меня ставили отдельный стол. А здесь, среди незнакомых людей, Андрей держал мою руку и говорил: «Моя». Мне даже не пришлось просить, чтобы меня приняли.

Баба Нина — бабушка Андрея, хозяйка этого шумного дома — посмотрела на меня внимательно, но без строгости. У неё было открытое, всё замечающее лицо и быстрые руки человека, который даже во время разговора успевает подвинуть тарелку, поправить скатерть и проверить, всем ли хватило еды.

— Так вот ты какая, — сказала она. — Проходи, чего на пороге стоишь?

— Я не стою, — пробормотала я и тут же поняла, что именно стою.

Андрей улыбнулся:

— Я же говорил, у нас все сразу начинают разговаривать.

— Ты ничего не говорил.

— Значит, собирался.

— Очень полезное уточнение.

Он чуть сильнее сжал мою руку. Баба Нина уже ставила передо мной тарелку, кто-то подвинулся, освобождая место.

Я улыбалась, отвечала на вопросы, ела то, что мне положили, но почти не чувствовала вкуса. Внутри повторялось одно и то же: «моя Анна». Мне хотелось остаться в этом доме, в этом слове, в его ладони. Хотелось, чтобы меня больше никогда ни от кого не прятали за закрытой дверью.

Летом мы ездили на озеро в соседнюю деревню. Вода блестела так ярко, что приходилось щуриться. Ребята шумели у берега, кто-то плескался, кто-то спорил. Андрей отвёл меня в сторону и вдруг стал серьёзным.

— Дай руку.

Я протянула ладонь.

Он надел мне на палец кольцо из проволоки. Неровное, чуть смешное, без камня и коробочки. Проволока царапнула кожу. Андрей смотрел на кольцо так, будто заранее извинялся за его несовершенство.

— Сам сделал?

— Сам. Кривовато получилось.

— Нормально получилось.

Сказать «нормально» было единственным способом не расплакаться от счастья. Я поворачивала руку к солнцу. Он где-то сидел, нашёл кусок металла, сгибал его пальцами и думал обо мне. Мне было пятнадцать, и ничего дороже придумать было невозможно.

Я хотела сказать: «Никогда его не сниму». Хотела спросить: «Это значит, мы всегда будем вместе?» Но мы и так были уверены, что поженимся. Оставалось только дождаться, когда станем взрослыми.

В конце августа наша компания собралась на прощальный вечер у Мерина. Днём всё ещё было тепло, но к ночи потянуло прохладой. Пахло сухой травой и дымом. Не хотелось думать, что завтра придётся уезжать.

Мы забрались на крышу. Снизу доносились голоса, кто-то смеялся, кто-то перебирал струны гитары. Над нами было огромное небо. Звёзды казались близкими, а город — очень далёким. Завтра дача закончится. Между нами снова появятся тридцать километров, школа, мамины запреты и закрытая дверь.

Андрей сидел рядом и долго молчал. Обычно его молчание меня успокаивало. В тот вечер оно тревожило. Я чувствовала: он что-то приготовил, но не решается. Наконец он достал сложенный листок.

— Это тебе.

Я взяла письмо. Обычная бумага, несколько сгибов. Но держала его так осторожно, словно оно могло рассыпаться.

— Что там?

— Прочитаешь дома.

— Почему дома?

— Просто прочитай потом.

Конечно, ждать до дома я не стала. Мне и так всё время приходилось ждать: пока мама разрешит, пока закончится неделя, пока Андрей приедет. Я не собиралась откладывать ещё и его слова.

— Я сейчас прочитаю.

Он отвернулся к тёмному небу, будто так мог спрятаться от моей реакции.

Бумага дрожала в руках. Я вела пальцем по строчкам и возвращалась к началу: от волнения смысл ускользал. Каждое предложение спустя годы уже не восстановить. Зато последнюю строчку я помню точно:

«Я тебя очень люблю, моя Анечка».

Я прочитала её ещё раз. Слёзы появились мгновенно. Только бы не разреветься, только бы он не решил, что что-то не так.

Я подняла глаза. Андрей ждал. В его лице было столько напряжения, что я вдруг поняла: ему страшно не меньше.

— Ну? — спросил он наконец.

— Что «ну»?

— Ты прочитала?

— Нет, просто держу письмо перед глазами.

— Ань…

— Я прочитала.

— И?

Я выдержала паузу и увидела, как он напрягся. Никогда прежде Андрей так не ждал моего ответа.

— Ты правда так думаешь? — спросила я.

— Я бы не написал, если бы не думал.

— А сказать не мог?

Он опустил глаза.

— Написать легче.

— И я тебя очень люблю, — сказала я.

После этих слов всё вокруг продолжало существовать: смеялись ребята, скрипнула крыша, ветер бросил волосы мне на лицо. Но мир отодвинулся, будто оставил нас одних.

Я не помню, кто наклонился первым. Помню письмо, зажатое в пальцах, и его лицо совсем близко. Я боялась пошевелиться: так хотелось, чтобы он меня поцеловал, и было совершенно непонятно, что делать самой.

Его губы коснулись моих осторожно, почти невесомо. Мы оба не умели. Я слышала, как колотится сердце, чувствовала его дыхание и боялась, что сейчас он отстранится. Это был Андрей. Человек, с которым я собиралась прожить всю жизнь.

Он чуть отстранился. Между нашими лицами снова появился воздух.

— Нормально? — спросил он шёпотом.

В этом вопросе было столько Андрея — его смущение, забота, страх сделать что-то не так, — что я засмеялась сквозь слёзы.

— Дурак.

И сама потянулась к нему снова. После второго поцелуя Андрей всё равно смотрел настороженно.

— А почему ты плачешь?

— Я не плачу.

— У тебя слёзы.

— От ветра.

Он посмотрел на совершенно тихую ночь.

— Конечно. Сильный ветер.

Я тихо толкнула его плечом.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Смеёшься.

— Я просто счастливый.

От этих слов слёз стало ещё больше. Я спрятала лицо у него на плече, а он обнял меня — неловко, бережно, как будто счастье тоже можно было нечаянно уронить.

Я всё ещё не знала, куда деть руки и как дышать. Но отступать больше не хотелось. Держалась за его плечо, чувствовала под пальцами ткань одежды и сама тянулась к нему.

Домой я возвращалась другой. Не взрослее — скорее, живее. В кармане лежало письмо, на пальце — проволочное кольцо, губы помнили его прикосновение. Мне хотелось улыбаться каждому фонарю. И одновременно хотелось спрятать счастье, чтобы никто не отнял.

Ночью я несколько раз включала свет. Доставала письмо, расправляла листок, снова читала последние слова. Потом складывала точно по старым линиям и клала под подушку. «Моя Анечка».

Утром мама, как всегда, шумела на кухне. Я коснулась губ и улыбнулась. Ничего вокруг не изменилось — и всё было другим.

Лето закончилось. Андрей жил примерно в тридцати километрах и приезжал по выходным. Неделя растягивалась, а несколько часов рядом пролетали мгновенно. Я заранее выбирала одежду, стояла у окна, прислушивалась к звонку, а потом старалась выглядеть так, будто вовсе его не ждала.

Письмо я прятала особенно тщательно. Если бы мама нашла, она обязательно напомнила бы, что надо учиться, а не думать о мальчиках, иначе «будешь яйцами торговать». Я слушала и молчала. Мама говорила о будущем, в котором спасала меня от неправильной жизни. Я думала о настоящем, в котором самым дорогим предметом был сложенный листок под подушкой.

Потом Андрей позвонил с автомата. Голос звучал непривычно глухо.

— Меня забирают в армию.

Я прижала трубку к уху сильнее, будто могла расслышать другой смысл.

— Когда?

— Через три дня проводы.

— На два года? — спросила я, хотя знала ответ.

— На два.

— А если…

Я замолчала.

— Что «если»?

— Ничего.

— Ань, говори.

— А если ты меня забудешь?

В трубке стало тихо. Я уже пожалела, что спросила.

— Не забуду, — ответил Андрей. — Ты сама только не забудь.

— Я? Никогда.

Я обещала и верила каждому своему слову. Страшно было представить только одно: два года пройдут для нас по-разному, и к концу ожидания одного из нас уже не окажется там, где другой оставил его.

Два года.

В пятнадцать лет два года — не срок. Это почти другая жизнь. За два года можно закончить школу, стать другой, разлюбить, забыть голос. Можно встретить человека, которого я не увижу. Можно вернуться и не узнать девочку с проволочным кольцом.

После разговора я ещё долго держала трубку у груди. Плакать при маме не хотелось. Я закрылась в комнате и впервые позволила себе испугаться не запрета, не расстояния в тридцать километров, а настоящей потери. Что, если он изменится?

Что, если забудет? Что, если там с ним случится беда? И вопрос, которого я стыдилась больше всего: что, если изменюсь я?

Его двоюродного брата Костю забирали тоже. У бабы Нины собралось много людей. Все говорили громче обычного, суетились, шутили, наливали мужчинам — будто шум мог заглушить страх. Я почти не отходила от Андрея и жадно запоминала его живого: линию плеч, руки, голос, привычку чуть склонять голову, когда слушает.

Мама Андрея взяла меня за руку.

— Ты его только жди.

— Конечно.

Мне даже стало обидно, что это нужно спрашивать. Разве можно не ждать человека, с которым ты уже прожила внутри целое будущее? Он вернётся, мы поженимся. Два года были не концом, а дорогой к нашему «потом».

Когда пришло время прощаться, я обняла Андрея так крепко, как могла. Он был рядом — тёплый, настоящий, мой. Через несколько минут должен был уехать туда, куда я не могла последовать.

— Я буду писать, — сказал он.

— И я.

— Жди меня.

— Буду.

Автобус тронулся. Я шла рядом несколько шагов, пока могла, потом остановилась. Андрей смотрел из окна. Я подняла руку. Он тоже.

Когда автобус исчез, я осталась на дороге. В кармане лежало первое письмо Андрея. Я уже ждала следующего.

ГЛАВА 6 — Два года в конвертах

От тех лет сохранилась наша фотография. Мне на ней шестнадцать, Андрею — восемнадцать.

Я смотрю на нас и сначала замечаю то, на что тогда едва ли обращала внимание: какие мы молодые. Вроде бы уже взрослые — сами так считали, — а лица ещё совсем детские.

У меня прямые тёмно-каштановые волосы до плеч и густая чёлка, почти касающаяся бровей. Светлое овальное лицо, мягкая линия подбородка, небольшой нос. В ушах серьги. Белая блузка с высоким воротником, тёмный клетчатый жакет. Смотрю прямо в объектив, серьёзно, почти не улыбаясь.

Теперь мне хочется подойти к этой девочке и сказать, что ей не обязательно так стараться. Но тогда она ещё ждала обещанной волшебной палочки. Может быть, уже не верила в саму палочку, а в условие верила: будешь хорошей — получишь счастье.

Рядом Андрей. Короткие тёмно-русые волосы, чуть растрёпанная чёлка, открытый лоб. Лицо вытянутое, худощавое, с прямым носом и уже заметной линией скул. Губы сомкнуты; он тоже серьёзен. Пятнистая рубашка делает его взрослее, хотя в лице ещё столько мальчишеского. Два года разницы тогда казались мне большим расстоянием.

На старой фотографии трудно различить цвет его глаз. А мне не нужно всматриваться. Я помню их голубыми.

Это было лицо, которое я могла бы разглядывать бесконечно: линию бровей, губы, волосы, падающие на лоб. Любимый человек ещё ничего не успел сказать, а ты уже заметила его среди всех остальных. Уже ждёшь, когда он посмотрит на тебя.

Мы стоим так близко, что наши плечи соприкасаются. В этом маленьком пространстве снимка мы всегда будем рядом.

Я откладываю фотографию и возвращаюсь к началу нашего ожидания — к первым дням после его отъезда в армию.

Первые дни после отъезда я жила так, будто Андрей просто задержался. Просыпалась и на секунду забывала, что его нет. Потом вспоминала — и внутри становилось пусто. Не той красивой пустотой, о которой пишут в стихах, а обычной, тяжёлой: день только начался, а ждать уже трудно.

Я ждала письмо.

До него расстояние было бесформенным. Я не знала, где Андрей просыпается, что видит, о чём думает, помнит ли нашу крышу. Его обещание «буду писать» повторялось в голове, но почтовый ящик оставался пустым.

Каждый школьный день начинал вращаться вокруг одного и того же маршрута: уроки, автобус, подъезд, несколько ступенек, ящик. Я заранее пыталась угадать по щели, есть ли там что-нибудь. Иногда виднелся край газеты, и сердце всё равно успевало ударить сильнее. Я открывала дверцу. Квитанция. Реклама. Ничего.

«Ещё не дошло», — говорила я себе.

На следующий день повторяла то же самое.

Ожидание быстро показало свою неприятную сторону: любовь не могла ускорить почту. Нельзя было лучше учиться, сильнее хотеть, выполнить больше дел — и заслужить конверт. Впервые старание ничего не решало. Оставалось только терпеть неизвестность.

И однажды я увидела своё имя.

Конверт лежал среди обычных бумажек, но я узнала его раньше, чем прочитала обратный адрес. Почерк Андрея. Наклон букв. То, как он написал «Анне». Всё вокруг — лестничная площадка, запах подъезда, звук чужого телевизора за стеной — исчезло.

Я вынула письмо обеими руками.

Я донесла письмо до своей комнаты и закрыла дверь. Села на кровать, положила конверт на колени. Край не поддавался. Пришлось поддеть его осторожно, чтобы не порвать лист.

Сначала читала быстро, перескакивая через строчки. Потом вернулась к началу. Слова постепенно складывались в его голос.

В письме он снова назвал меня своей Анечкой. Я читала и будто разговаривала с ним.

«Как ты там?» — спрашивала глазами у строчек.

Ответ находился ниже: он держится, привыкает, скучает.

«А по мне?»

Я сама сердилась на этот детский вопрос и всё равно искала подтверждение в каждой фразе. В конце тихо сказала вслух:

— Я тоже скучаю, Андрей. Очень.

Комната не ответила. Я прижала письмо к груди и заплакала от облегчения. Он помнил меня. Можно было открыть лист снова, и там по-прежнему было написано «Анечка».

Ответ начала писать сразу.

Первый лист испортила. Начала слишком официально и разозлилась: разве так говорят с человеком, которого любят? Второй показался слишком жалобным. На третьем я пыталась быть весёлой. Мне хотелось рассказать Андрею всё сразу — кто что сказал, как прошёл день, как скучаю, как часто достаю его первое письмо с крыши.

Но главное я долго не могла написать. Мне было страшно.

Страшно, что он изменится. Что увидит другую жизнь и вернётся не ко мне. Что письма однажды станут короче, потом реже, потом исчезнут. Ещё страшнее было признаться, что и сама могу измениться. Будто одно сомнение уже являлось предательством.

Поэтому в письме я была сильной. Писала, что жду. Что у меня всё хорошо. Что я учусь. Не писала, как иногда лежу ночью и считаю не дни до возвращения, а всю огромную жизнь, которая может случиться без него.

Письма стали приходить регулярно. Каждая неделя сжималась до звука ключа в почтовом ящике. Если там лежал конверт, весь день менялся. Если не было — я делала вид, что это ничего не значит, но становилась молчаливой и раздражительной.

Я носила письма с собой. Перечитывала в автобусе, перед сном, иногда на уроках, спрятав под тетрадью. Андрей будто помещался в конверт и возвращался небольшими бумажными частями. Я знала, где на листе его почерк становился торопливее, где слово было исправлено, где ручка сильнее вдавила бумагу.

Мама не должна была найти письма. Я прятала конверты, прислушивалась к шагам, быстро убирала лист под учебник. Даже у себя в комнате дочитывала признания с оглядкой на дверь.

К шестнадцати я заканчивала девятый класс. У Андрея умер дедушка, баба Нина осталась одна, и я стала ездить к ней почти каждую неделю. Мыла полы, носила воду, помогала по хозяйству, слушала её рассказы. Мне казалось естественным: если я люблю Андрея, значит, должна любить всё, что принадлежит его миру.

Иногда я заходила в комнату, где он спал до армии. Стул, полка, одежда — всё оставалось на своих местах. Я задерживалась у двери: так легко было представить, что сейчас он войдёт и спросит, чего я здесь стою.

Баба Нина иногда заставала меня у дверей его комнаты.

— Опять грустишь?

— Я не грущу.

— Ну да. Просто стоишь и на пустой стул смотришь.

— Он не пустой.

Она понимала без объяснений.

— Вернётся твой Андрей. Куда он денется?

— Я знаю.

— Знает она, — ворчала баба Нина. — Иди лучше чай пить. На голодный желудок ждать ещё тяжелее.

У неё любовь всегда быстро превращалась в тарелку еды. Я шла за ней на кухню, и ждать действительно становилось немного легче. Младшие братья Андрея, Павел и Пашка, словно взяли меня под охрану. Ходили рядом, следили, кто подходит, кому что нужно.

— Служба у Андрея, а караул оставил он, — смеялась я.

На самом деле меня трогало их отношение. Я всё ещё была частью его семьи. Значит, он по-прежнему считал меня своей.

В школе жизнь не останавливалась. Наш класс переформировали. Рядом оказались Стас и Костя. Стас — высокий, крепкий, с быстрым юмором, от которого сходила с ума половина школы. Костя — ниже и плотнее, весёлый, из обеспеченной семьи, привыкший действовать уверенно. Они помогали мне с математикой, геометрией и физикой, я писала им сочинения и спасала на гуманитарных предметах. Оба относились ко мне с симпатией. Мне нравилось внимание — было бы неправдой делать из себя святую, которая два года никого вокруг не замечала. Я замечала. Мне хотелось быть красивой, хотелось нравиться. Но внутри стояла граница: я жду Андрея.

Эта фраза стала почти частью имени. Анна, которая ждёт. Однажды Костя проводил меня домой и попытался поцеловать. Я резко отстранилась.

— Никогда больше так не делай. Я жду парня из армии.

Он рассердился:

— Ну и дура — два года сидеть и ждать.

Я ушла, кипя от обиды. Для него мои два года были глупостью. Он не видел писем, не стоял на дороге, пока автобус с Андреем не исчез.

Но слово «дура» не отпускало. А если я действительно сижу и жду, пока другие живут? Я тут же сердилась на себя за эту мысль и ещё упрямее повторяла: дождусь.

Одновременно мама готовила моё поступление. Я хорошо знала французский, выигрывала олимпиады и мечтала об иностранных языках. На подготовительных курсах в сильной гимназии я увидела другой мир — дорогую одежду, обувь, уверенность людей, привыкших занимать место.

Преподаватель послушал мой французский и сказал:

— Ой, Анна, не знаю, что вы будете делать, но точно не поступите. Вы слишком низкого уровня.

Эта фраза включила во мне знакомый двигатель: докажу. Здесь старание снова могло что-то изменить. Я учила язык с яростью. Это было даже легче, чем любить на расстоянии. У французского существовали правила. У ожидания — нет.

В это же время у брата и его жены Елены родился сын с тяжёлыми нарушениями здоровья и развития. Брат работал на железной дороге вместе с папой и часто уезжал, поэтому Елена подолгу оставалась с больным малышом одна. Я помогала ей с ребёнком и домашними делами, ездила к бабе Нине, работала на огороде, готовилась к поступлению. Вечером падала на кровать и доставала письмо Андрея. Иногда сил оставалось лишь на несколько строк.

Отец стал лучше зарабатывать, и однажды родители купили мне на барахолке модный дорогой кожаный плащ. Мама возражала против траты, а папа обнял меня и сказал:

— Пусть у неё будет.

Я запомнила, как легко он это сказал. Мама думала о цене, я уже почти готова была отказаться, чтобы не спорили, а папа обнял меня — и плащ стал возможен.

Мама запретила надевать плащ в школу. Я надела тайком. В тот же день его украли из раздевалки. Домой шла как на казнь. Было страшно не из-за вещи и даже не из-за маминого крика. Папа столько работал, хотел порадовать меня, а я не послушалась и потеряла.

Плаща больше не было. Осталось папино «пусть у неё будет» — и стыд, что я не сумела сберечь его подарок. Мне хотелось вернуть не столько вещь, сколько тот миг, когда папа радовался вместе со мной.

На выпускной я сшила длинное платье с разрезами. Катя сделала причёску. Перед выходом я смотрела в зеркало и впервые увидела молодую женщину. Не девочку с письмом под подушкой — женщину, у которой появляются собственные планы, тело, желания, будущее.

Мне отчаянно хотелось, чтобы Андрей увидел меня такой. Я представляла его лицо, первое молчание, удивлённое: «Ань…» Но в зале сидел папа. Он смотрел с такой гордостью, что я расправляла плечи сильнее.

Вечером, уже дома, я сняла платье, аккуратно повесила его и снова достала конверт. В зеркале ещё держались взрослая причёска и уверенность, а внутри я опять стала пятнадцатилетней девочкой на крыше.

До возвращения Андрея оставалось всё меньше. Я считала не дни — письма. Каждое приближало его. Я столько раз представляла встречу, что она стала почти воспоминанием: он идёт ко мне, я узнаю его среди других, бумажный голос снова становится живым.

Два года подходили к концу. Я уже знала, в каком платье хочется попасться ему на глаза, но никак не могла представить первое слово. Слишком много слов мы успели написать. Теперь нужно было встретиться.

ГЛАВА 7 — Кто кого

Я подала документы на факультет иностранных языков. Для бюджета нужно было набрать тридцать баллов — по десять на трёх экзаменах. На французском в комиссии сидел тот самый преподаватель с подготовительных курсов, который уверенно предсказал, что мне не поступить.

Я увидела его и внутренне почти улыбнулась.

Отвечала быстро, свободно, без прежнего страха выглядеть беднее, хуже, не на своём месте. Он задавал всё более сложные вопросы. Я отвечала. Мне поставили десять. После экзамена преподаватель догнал меня:

— Анна, я удивлён. Реально удивлён. Вы большая молодец. Но как? Как можно было достигнуть такого уровня?

Я вежливо улыбалась, а внутри звучало совершенно детское: ну что, кто кого? Литературу сдала на десять. Русский — на девять. Итого двадцать девять. Одного балла не хватило до бюджета. Всего одного.

Мне предложили платное обучение. Сегодня это выглядело бы обычным вариантом, но тогда в моей системе координат платно учились либо очень богатые, либо те, кто не смог поступить сам. К тому же факультет стоил дорого, семья едва ли могла это позволить.

Я пришла домой и рыдала так, будто закончилась вся жизнь. Двадцать девять баллов не ощущались достижением. Они ощущались одной недостающей ступенькой, через которую невозможно переступить.

В этом была знакомая боль: сделать почти всё правильно и всё равно не получить желаемого. Два года ждать Андрея — и ещё не знать, чем закончится наша любовь. Подготовиться лучше, чем от тебя ожидали, — и не добрать одного балла. Мне всё сильнее казалось, что счастье всегда находится совсем близко, но требует последнего усилия, которого я не умею рассчитать.

Потом нашёлся педагогический колледж с французским уклоном: учитель начальных классов с правом преподавания французского. Не мечта, но дорога к ней. План возник сразу: отучусь, затем поступлю в институт на третий курс. Если дверь не открывается, значит, надо искать другой вход.