Ничего случайного

В доме было тесно, шумно и тепло. На столе стояли тарелки, салаты, хлеб. Из кухни несли ещё что-то горячее. Все говорили одновременно. Я остановилась у порога, не зная, куда деть руки и на кого смотреть.

Андрей не дал мне остаться одной в этом смущении. Подвёл к столу и сказал с такой спокойной гордостью:

— Это моя Анна.

Я подняла на него глаза. Он уже пододвигал мне стул, словно приводил сюда каждый день.

Баба Нина — бабушка Андрея, хозяйка этого шумного дома — посмотрела на меня внимательно, но без строгости. У неё было открытое, всё замечающее лицо и быстрые руки человека, который даже во время разговора успевает подвинуть тарелку, поправить скатерть и проверить, всем ли хватило еды.

— Так вот ты какая, — сказала она. — Проходи, чего на пороге стоишь?

— Я не стою, — пробормотала я и тут же поняла, что именно стою.

Андрей улыбнулся:

— Я же говорил, у нас все сразу начинают разговаривать.

— Ты ничего не говорил.

— Значит, собирался.

— Очень полезное уточнение.

Он чуть сильнее сжал мою руку. Баба Нина уже ставила передо мной тарелку, кто-то подвинулся, освобождая место. Несколько обычных реплик сделали то, чего не могли сделать мои долгие внутренние уговоры: я перестала чувствовать себя гостьей.

Я ела, отвечала на вопросы и всё время замечала его ладонь рядом со своей. Здесь никто не собирался говорить, что Анны нет.

Летом мы ездили на озеро в соседнюю деревню. Вода блестела так ярко, что приходилось щуриться. Ребята шумели у берега, кто-то плескался, кто-то спорил. Андрей отвёл меня в сторону и вдруг стал серьёзным.

— Дай руку.

Я протянула ладонь.

Он надел мне на палец кольцо из проволоки. Неровное, чуть смешное, без камня и коробочки. Проволока царапнула кожу. Андрей смотрел на кольцо так, будто заранее извинялся за его несовершенство.

— Сам сделал?

— Сам. Кривовато получилось.

— Нормально получилось.

Сказать «нормально» было единственным способом не расплакаться от счастья. Я поворачивала руку к солнцу и видела не проволоку. Я видела обещание. Он где-то сидел, нашёл кусок металла, сгибал его пальцами и в это время думал обо мне. Мне было пятнадцать, и ничего дороже придумать было невозможно.

Я не сказала, что никогда его не сниму. Мы и без этого были уверены, что поженимся.

В конце августа у Мерина устроили прощальный вечер. С наступлением темноты похолодало. Завтра мы разъедемся, и до следующих выходных мне останется выглядывать в окно.

Мы забрались на крышу. Снизу доносились голоса, кто-то смеялся, кто-то перебирал струны гитары. Над нами было огромное небо. Звёзды казались близкими, а город — очень далёким. Завтра дача закончится. Между нами снова появятся тридцать километров, школа, мамины запреты и закрытая дверь.

Андрей сидел рядом и долго молчал. Обычно его молчание меня успокаивало. В тот вечер оно тревожило. Я чувствовала: он что-то приготовил, но не решается.

Наконец он достал сложенный листок.

— Это тебе.

Я взяла письмо. Обычная бумага, несколько сгибов. Но держала его так осторожно, словно оно могло рассыпаться.

— Что там?

— Прочитаешь дома.

— Почему дома?

— Просто прочитай потом.

Конечно, ждать до дома я не стала. Мне и так всё время приходилось ждать: пока мама разрешит, пока закончится неделя, пока Андрей приедет. Я не собиралась откладывать ещё и его слова.

— Я сейчас прочитаю.

Он отвернулся к тёмному небу, будто так мог спрятаться от моей реакции.

Бумага дрожала в руках. Я возвращалась к началу строки: читала слова и от волнения теряла смысл. В конце он написал:

«Я тебя очень люблю, моя Анечка».

Я задержала взгляд на этой строчке. Потом подняла глаза. Андрей смотрел так напряжённо, что я впервые заметила: он тоже боится.

— Ну? — спросил он наконец.

— Что «ну»?

— Ты прочитала?

— Нет, просто держу письмо перед глазами.

— Ань…

— Я прочитала.

— И?

Я специально выдержала паузу. Не из жестокости — просто впервые увидела, что Андрей, которого я считала спокойнее и смелее себя, тоже может бояться одного моего слова.

— Ты правда так думаешь? — спросила я.

— Я бы не написал, если бы не думал.

— А сказать не мог?

Он опустил глаза.

— Написать легче.

— И я тебя очень люблю, — сказала я.

Внизу смеялись ребята, под нами скрипнула крыша. Андрей наклонился; я всё ещё держала его письмо. Мы коснулись друг друга губами так осторожно, словно спрашивали разрешения. Я боялась пошевелиться и одновременно хотела, чтобы он не отстранялся.

Он чуть отстранился. Между нашими лицами снова появился воздух.

— Нормально? — спросил он шёпотом.

В этом вопросе было столько Андрея — его смущение, забота, страх сделать что-то не так, — что я засмеялась сквозь слёзы.

— Дурак.

И сама потянулась к нему снова.

После второго поцелуя Андрей всё равно смотрел настороженно.

— А почему ты плачешь?

— Я не плачу.

— У тебя слёзы.

— От ветра.

Он посмотрел на совершенно тихую ночь.

— Конечно. Сильный ветер.

Я тихо толкнула его плечом.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

— Смеёшься.

— Я просто счастливый.

От этих слов слёз стало ещё больше. Я спрятала лицо у него на плече, а он обнял меня — неловко, бережно, как будто счастье тоже можно было нечаянно уронить.

Домой я шла с письмом в кармане и кольцом на пальце. Ночью несколько раз включала свет. Расправляла листок, читала последнюю строчку, складывала по тем же сгибам. Под утро положила письмо под подушку и уснула.

Лето закончилось. Андрей жил примерно в тридцати километрах и приезжал по выходным. Неделя растягивалась, а несколько часов рядом пролетали мгновенно. Я заранее выбирала одежду, стояла у окна, прислушивалась к звонку, а потом старалась выглядеть так, будто вовсе его не ждала.

Письмо я прятала особенно тщательно. Если бы мама нашла, она обязательно напомнила бы, что надо учиться, а не думать о мальчиках, иначе «будешь яйцами торговать». Я слушала и молчала. Мама говорила о будущем, в котором спасала меня от неправильной жизни. Я думала о настоящем, в котором самым дорогим предметом был сложенный листок под подушкой.

Потом Андрей позвонил с автомата. Голос звучал непривычно глухо.

— Меня забирают в армию.

Я прижала трубку к уху сильнее, будто могла расслышать другой смысл.

— Когда?

— Через три дня проводы.

— На два года? — спросила я, хотя знала ответ.

— На два.

— А если…

Я замолчала.

— Что «если»?

— Ничего.

— Ань, говори.

— А если ты меня забудешь?

В трубке стало тихо. Я уже пожалела, что спросила.

— Не забуду, — ответил Андрей. — Ты сама только не забудь.

— Я? Никогда.

После разговора я закрылась в комнате. За два года я закончу школу. Стану другой. Он встретит людей, которых я никогда не увижу. Впервые хотелось, чтобы время остановилось, хотя минуту назад я уже считала дни до его возвращения.

Его двоюродного брата Костю забирали тоже. У бабы Нины собралось много людей. Все говорили громче обычного, суетились, шутили, наливали мужчинам — будто шум мог заглушить страх. Я почти не отходила от Андрея и жадно запоминала его живого: линию плеч, руки, голос, привычку чуть склонять голову, когда слушает.

Мама Андрея взяла меня за руку.

— Ты его только жди.

— Конечно.

Мне стало обидно, что это вообще можно спросить. Он вернётся. Мы поженимся. Я не знала, о чём ещё здесь договариваться.

Когда пришло время прощаться, я обняла Андрея так крепко, как могла. Он был рядом — тёплый, настоящий, мой. Через несколько минут должен был уехать туда, куда я не могла последовать.

— Я буду писать, — сказал он.

— И я.

— Жди меня.

— Буду.

Автобус тронулся. Я шла рядом несколько шагов, пока могла, потом остановилась. Андрей смотрел из окна. Я подняла руку. Он тоже.

Когда автобус исчез, я осталась у дороги. В кармане лежало письмо с крыши. Я сжала его через ткань и пошла домой — ждать следующего.

Глава 8. Два года в конвертах

Раньше

После школы я бежала к почтовому ящику. Андрей обещал писать, но первые дни из ящика выпадали только квитанции и газеты.

Каждый школьный день начинал вращаться вокруг одного и того же маршрута: уроки, автобус, подъезд, несколько ступенек, ящик. Я заранее пыталась угадать по щели, есть ли там что-нибудь. Иногда виднелся край газеты, и сердце всё равно успевало ударить сильнее. Я открывала дверцу. Квитанция. Реклама. Ничего.

«Ещё не дошло», — говорила я себе.

На следующий день повторяла то же самое.

И однажды я увидела своё имя.

Конверт лежал среди обычных бумажек, но я узнала его раньше, чем прочитала обратный адрес. Почерк Андрея. Наклон букв. То, как он написал «Анне». Всё вокруг — лестничная площадка, запах подъезда, звук чужого телевизора за стеной — исчезло.

Я вынула письмо обеими руками.

Я донесла конверт до комнаты нераспечатанным. Закрыла дверь, села на кровать и провела пальцем по своему имени. Эти буквы написал он. Осторожно поддела край, чтобы не порвать лист, и принялась читать.

В письме он снова назвал меня своей Анечкой.

Я читала и будто разговаривала с ним.

«Как ты там?» — спрашивала глазами у строчек.

Ответ находился ниже: он держится, привыкает, скучает.

«А по мне?»

Я сама сердилась на этот детский вопрос и всё равно искала подтверждение в каждой фразе.

В конце тихо сказала вслух:

— Я тоже скучаю, Андрей. Очень.

Я перечитала письмо и заплакала от облегчения. Он держит в руках бумагу, пишет моё имя, скучает. Всё ещё существует то, о чём я успевала сомневаться за день у пустого ящика.

Ответ начала писать сразу.

Первый лист испортила. Начала слишком официально и разозлилась: разве так говорят с человеком, которого любят? Второй показался слишком жалобным. На третьем я пыталась быть весёлой. Мне хотелось рассказать Андрею всё сразу — кто что сказал, как прошёл день, как скучаю, как часто достаю его первое письмо с крыши.

На бумаге я получалась весёлой. Учусь, помогаю дома, жду. О том, что лежу по ночам и боюсь не узнать его после возвращения, написать не решилась. Ещё страшнее было признаться, что за два года могу измениться сама.

Письма стали приходить регулярно. Каждая неделя сжималась до звука ключа в почтовом ящике. Если там лежал конверт, весь день менялся. Если не было — я делала вид, что это ничего не значит, но становилась молчаливой и раздражительной.

Я носила письма с собой. Перечитывала в автобусе, перед сном, иногда на уроках, спрятав под тетрадью. Андрей будто помещался в конверт и возвращался небольшими бумажными частями. Я знала, где на листе его почерк становился торопливее, где слово было исправлено, где ручка сильнее вдавила бумагу.

Мама не должна была найти письма. Это добавляло любви ещё одну жизнь — тайную. Я прятала конверты, прислушивалась к шагам, быстро убирала лист под учебник. Дом, который должен был быть самым безопасным местом, приучал меня скрывать самое дорогое.

К шестнадцати я заканчивала девятый класс. У Андрея умер дедушка, баба Нина осталась одна, и я стала ездить к ней почти каждую неделю. Мыла полы, носила воду, помогала по хозяйству, слушала её рассказы. Мне казалось естественным: если я люблю Андрея, значит, должна любить всё, что принадлежит его миру.

Иногда задерживалась у его комнаты. Стул, полка, оставленная одежда. В памяти он мог в любую секунду войти и спросить, что я здесь делаю.

Баба Нина иногда заставала меня у дверей его комнаты.

— Опять грустишь?

— Я не грущу.

— Ну да. Просто стоишь и на пустой стул смотришь.

— Он не пустой.

Она понимала без объяснений.

— Вернётся твой Андрей. Куда он денется?

— Я знаю.

— Знает она, — ворчала баба Нина. — Иди лучше чай пить. На голодный желудок ждать ещё тяжелее.

У неё любовь всегда быстро превращалась в тарелку еды. Я шла за ней на кухню, и ждать действительно становилось немного легче.

Младшие братья Андрея словно взяли меня под охрану. Ходили рядом, следили, кто подходит, кому что нужно.

— Служба у Андрея, а караул оставил он, — смеялась я.

На самом деле меня трогало их отношение. Я всё ещё была частью его семьи. Значит, он по-прежнему считал меня своей.

В школе наш класс переформировали. Я подружилась со Стасом и Костей — другим Костей, одноклассником, а не двоюродным братом Андрея. Стас был высоким, крепким, с быстрым юмором. Костя — пониже, плотный и уверенный в себе. Они помогали мне с математикой и физикой, я писала им сочинения. Мне нравилось их внимание. Хотелось быть красивой, хотелось нравиться. Но домой я всё равно бежала за письмом.

Однажды Костя проводил меня домой и попытался поцеловать. Я резко отстранилась.

— Никогда больше так не делай. Я жду парня из армии.

Он рассердился:

— Ну и дура — два года сидеть и ждать.

Я ушла, кипя от обиды. Потом вспоминала его слова у почтового ящика. Каждый новый конверт казался ответом, который можно было предъявить: вот, я не дура. Он тоже ждёт.

Одновременно мама готовила моё поступление. Я хорошо знала французский, выигрывала олимпиады и мечтала об иностранных языках. На подготовительных курсах в сильной гимназии я увидела другой мир — дорогую одежду, обувь, уверенность людей, привыкших занимать место.

Преподаватель послушал мой французский и сказал:

— Ой, Анна, не знаю, что вы будете делать, но точно не поступите. Вы слишком низкого уровня.

Эта фраза включила во мне знакомый двигатель: докажу. Здесь старание снова могло что-то изменить. Я учила язык с яростью. Это было даже легче, чем любить на расстоянии. У французского существовали правила. У ожидания — нет.

В это же время у брата и его жены Елены родился сын с тяжёлыми нарушениями здоровья и развития. Брат работал на железной дороге вместе с папой и часто уезжал, поэтому Елена подолгу оставалась с больным малышом одна. Я помогала ей с ребёнком и домашними делами, ездила к бабе Нине, работала на огороде, готовилась к поступлению. Свободного времени почти не было. Иногда вечером я падала на кровать, доставала письмо Андрея и читала несколько строк.

Отец стал лучше зарабатывать, и однажды родители купили мне на барахолке модный дорогой кожаный плащ. Мама возражала против траты, а папа обнял меня и сказал:

— Пусть у неё будет.

Мама запретила надевать плащ в школу. Я надела тайком. В тот же день его украли из раздевалки. Домой шла как на казнь. Было страшно не из-за вещи и даже не из-за маминого крика. Папа столько работал, хотел порадовать меня, а я не послушалась и потеряла.

Мне запомнилось, как папа стоял на рынке, обняв меня, пока мама возражала. Я шла домой без плаща и вспоминала его руку у себя на плече.

На выпускной я сшила длинное платье с разрезами. Катя сделала причёску. Перед выходом я смотрела в зеркало и впервые увидела молодую женщину. Не девочку с письмом под подушкой — женщину, у которой появляются собственные планы, тело, желания, будущее.

Мне отчаянно хотелось, чтобы Андрей увидел меня такой. Я представляла его лицо, первое молчание, удивлённое: «Ань…» Но в зале сидел папа. Он смотрел с такой гордостью, что я расправляла плечи сильнее.

Дома я аккуратно повесила платье и достала конверт. До возвращения оставалось всё меньше. Я столько раз представляла встречу, что знала её до мельчайших деталей. Он увидит, какой я стала. Я узнаю его сразу.

В этой встрече, которую я придумала, мы ни на секунду не замолкали от неловкости.

Глава 9. Кто берёт трубку

Теперь

Я открыла список контактов. С некоторыми из этих людей мы не виделись месяцами, но раньше, когда им требовалась помощь, они без колебаний звонили мне. Теперь я задерживала палец над каждым именем.

Нажимала вызов.

Гудки.

Ещё гудки.

Тишина.

Кто-то отвечал один раз и потом исчезал. Кто-то обещал перезвонить. Кто-то, услышав, что мне нужны деньги, торопливо вспоминал о встрече.

— Я только уточню и наберу тебя вечером.

Вечер проходил. Потом следующий день. Телефон молчал.

После нескольких таких разговоров я стала заранее произносить в голове объяснение — коротко, чтобы не успеть надоесть. На полуслове меня останавливали дела, встречи, плохая связь. Обещания перезвонить звучали одинаково.

И тогда я позвонила Анке.

Анка была моей одноклассницей. В школе у неё первой появился дорогой кожаный плащ. Потом папа купил похожий мне. В тот день мы с Анкой поссорились, а мой плащ исчез из раздевалки. Я не знала, кто его взял. Но между нами встали пропавшая вещь, подозрения, подростковая обида и недоговорённость, которую мы так и не сумели разобрать. Мы перестали общаться.

Прошли годы. И вот я набирала её номер.

— Ань, это я.

— Я поняла. Что случилось?

По голосу было слышно, что просто так я бы не позвонила.

— Мне нужны деньги в долг.

Я приготовилась объяснять: что произошло, когда верну, почему обращаюсь именно к ней после стольких лет. Но она спросила только:

— Сколько?

— Ты даже не спросишь, зачем?

— Если бы могла не просить, ты бы не попросила.

Она дала деньги. Я приготовила длинное объяснение, а оно не понадобилось. О плаще мы не заговорили. Я положила трубку и ещё некоторое время держала телефон в руке.

Во всём этом аду мне нужно было оставаться на виду.

Если исчезнуть, поползут слухи, клиенты решат, что я сбежала, враги поймут, что я сломалась. Я продолжала появляться там, где от меня ждали уверенного лица. Красилась тщательнее обычного, выбирала одежду, которая держала спину, и выходила к людям так, будто меня не били в подъезде и не возили за город в багажнике.

Ещё мне отчаянно хотелось хоть ненадолго отвлечься. Оказаться в месте, где никто не спрашивает о долгах, переводах и сроках.

Я не нашла ничего лучше, чем пойти на конкурс красоты.

Мне хотелось попасть туда, где катастрофой считается сломанный каблук.

На первой встрече я огляделась и подумала, что все участницы приехали из страны розовых пони.

Обсуждали платья, причёски, свет. Шелестела ткань, пахло лаком для волос. Я слушала и старалась понять, как хотя бы на час думать только об этом.

Я слушала разговор о туфлях и думала, хватит ли мне денег закрыть очередное требование. Мне поправляли плечи, а я вспоминала чужой голос: «За тобой никто не стоит». Нас учили идти по сцене и смотреть прямо перед собой, а я давно привыкла смотреть по сторонам — не следит ли кто-нибудь за мной по дороге к машине.

— Расслабьте лицо, — говорили на репетиции. — Вы слишком напряжены.

Я пыталась улыбнуться.

— Вот так?

— Мягче. Вы же женщина, а не на переговоры пришли.

Если бы они знали, с каких переговоров я приехала.

Я ничего не знала о жизни остальных участниц. Возможно, каждая пришла сюда от чего-нибудь передохнуть. Но заметила моё отсутствие одна Диана — спокойная, внимательная, без необходимости заполнять собой весь разговор.

Однажды на репетиции она села рядом.

— Ты всё время как будто не здесь.

Я усмехнулась:

— А где?

— Не знаю. Но точно не с нами.

Обычно на такой вопрос я отвечала бы: «Всё нормально». Диане почему-то сказала правду — маленький её кусочек:

— У меня сейчас очень сложная жизнь.

Она не стала любопытствовать, задавать десятки вопросов или утешать дежурным «всё будет хорошо». Просто кивнула.

— Если захочешь говорить, я рядом.

На следующую репетицию я шла уже не совсем одна. Конкурс не выиграла, зато несколько раз смогла выйти под свет и пройти до конца, не оглядываясь.

После последнего выхода сняла туфли. В сумке звонил телефон.

Клиенту нужен был ответ. Я взяла трубку.

Глава 10. Кто кого

Раньше

Я подала документы на факультет иностранных языков. Для бюджета нужно было набрать тридцать баллов — по десять на трёх экзаменах. На французском в комиссии сидел тот самый преподаватель с подготовительных курсов, который уверенно предсказал, что мне не поступить.

Я увидела его и внутренне почти улыбнулась.

Отвечала быстро, свободно, без прежнего страха выглядеть беднее, хуже, не на своём месте. Он задавал всё более сложные вопросы. Я отвечала. Мне поставили десять.

После экзамена преподаватель догнал меня:

— Анна, я удивлён. Реально удивлён. Вы большая молодец. Но как? Как можно было достигнуть такого уровня?

Я вежливо улыбалась, а внутри звучало совершенно детское: ну что, кто кого?

Литературу сдала на десять. Русский — на девять. Итого двадцать девять. Одного балла не хватило до бюджета.

Всего одного.

Мне предложили платное обучение. Сегодня это выглядело бы обычным вариантом, но тогда в моей системе координат платно учились либо очень богатые, либо те, кто не смог поступить сам. К тому же факультет стоил дорого, семья едва ли могла это позволить.

Дома я плакала над двадцатью девятью баллами, будто получила три двойки. В голове помещался только один недостающий балл.

Нашёлся педагогический колледж с французским уклоном: учитель начальных классов с правом преподавать французский. После него можно было продолжить обучение в вузе с третьего курса. Я подала документы туда.

Колледж оказался в пятнадцати минутах от дома бабы Нины. Учиться было легко и интересно. В группе почти тридцать девушек и два парня, многие приехали из районов и деревень, некоторые, как я, не поступили в вуз с первого раза. Я быстро стала своей, потом старостой, получала повышенную стипендию.

Папа гордился так, будто я возглавила небольшое государство.

— Анка у меня староста, — рассказывал он всем.

Когда он так говорил, я переставала вспоминать экзамены.

И однажды утром, когда я собиралась на занятия, зазвонил телефон.

Я подняла трубку.

— Я вернулся.

Я вцепилась в трубку.

— Андрей?

— А ты кого ждала?

— Тебя. Два года тебя.

Он засмеялся — тихо, будто и сам ещё не верил, что может просто позвонить мне.

— Ты приедешь?

Внутри всё кричало: сейчас. Но вслух я произнесла:

— У меня занятия.

— Понятно.

В его голосе мельнуло разочарование, и я быстро добавила:

— Я сразу после них. Андрей, я приеду. Обязательно.

— Я буду ждать.

— Теперь твоя очередь, — сказала я.

Я положила трубку и тут же захотела набрать номер обратно: нет, не после занятий, я сейчас. Вместо этого надела пальто и взяла сумку. По дороге в колледж злилась на себя.

Весь день я почти не слышала преподавателей. Записывала что-то в тетрадь и думала: он дома. Он дышит тем же воздухом. Сегодня я его увижу. Живого, не в письме, не в памяти.

После занятий я не шла — летела к бабе Нине.

За знакомой калиткой всё выглядело как прежде. И от этого становилось ещё страшнее: а если изменился только Андрей? А если за два года мы написали друг другу людей, которыми на самом деле не стали?

Я вошла.

Он был там.

Первые секунды мы просто смотрели. Я узнавала лицо и одновременно замечала новое: взрослость, которой раньше не было, другую осанку, более тяжёлый взгляд. Это был мой Андрей — и человек, которого я ещё не знала.

Потом мы обнялись.

Я уткнулась в его плечо. Он был тёплый, в незнакомой одежде, и держал меня крепче, чем прежде. Я всё никак не могла отстраниться, чтобы разглядеть его.

Родственники ходили мимо. Кто-то смеялся, кто-то что-то говорил. Мы всё не отпускали друг друга.

— Почему ты меня всё время обнимаешь? — спросила я, хотя совсем не хотела, чтобы он переставал.

— А я два года не мог.

Я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо.

— Дай я на тебя посмотрю.

— Смотри.

— Ты другой.

Он сразу насторожился:

— Плохой?

— Взрослый.

— А ты красивая.

— Раньше, значит, была некрасивая?

— Ань, я не это сказал.

— Я знаю.

Мы засмеялись — от смущения, счастья и невозможности за несколько минут рассказать друг другу два года. Потом он снова притянул меня к себе.

— Я письма твои хранил, — сказал Андрей.

— Все?

— Все.

Я представила свои конверты у него в руках. До этого мне казалось, что ждала только я.

Вместе с Андреем вернулся его двоюродный брат Костя. Его Алёнка не дождалась. Он мог выпить и с кривой усмешкой смотреть на нас — двое вернувшихся солдат, но одного ждали, другого нет. В его взгляде смешивались боль, зависть и обида на весь мир.

Я позвонила маме и сказала, что Андрей вернулся и я останусь с его семьёй. Приготовилась спорить. Мама неожиданно разрешила.

Мама разрешила остаться, и я больше ни о чём не спросила. Боялась, что передумает. Вернулась к Андрею, села рядом и взяла его за руку. Теперь можно было просто взять — без конверта и недель ожидания.