Грецкий орешек

— Спасибо, — тупо произношу, не глядя на мужчину на пассажирском сиденье, стремясь закончить этот разговор.

Наверное, лучше так, чем никак.

Ощущение зарождающегося биполярного расстройства не покидает меня. То я благодарю всевышнего за то, что птичка просто жива, её нашли, всё позади. Похуй, что я медленно, но верно остаюсь за бортом. Главное ведь не это. Но с другой стороны... я же люблю её, мы в более чем серьёзных отношениях, я здесь, рядом, могу защитить, обезопасить, увезти хоть на край света, если она захочет сбежать от всего этого подальше. Ничего же между нами не поменялось — это просто невозможно. За что она так со мной? Осознаю прекрасно, что здесь включается моё эгоистичное «я», но ничего не могу с этим поделать.

Нам потребовалось буквально десять лет, чтобы быть наконец вместе. И всего три дня, чтобы это «вместе» медленно, но верно катилось в пропасть.

Глава 52

Наташа

Чертовы журналисты. Они облепили здание больницы, когда мы с родителями уезжали домой. Что-то выкрикивали, бежали за нами, пытались заглянуть в окна машины. Отец сказал, что это даже с учётом того, что Мир нанял людей, которые их по факту оцепили, чтобы мы спокойно вышли. А также доехали домой. Я сидела на заднем сиденье, сжимала мамину руку и смотрела в пол, пока мимо мелькали лица с камерами и микрофонами.

Теперь они дежурят и у дома. Мне раньше не откликалось, когда люди называли журналистику гнусной профессией. Мол, ребят, это как бы просто их работа. Но когда тебя караулят у дома, обрывают телефоны всех близких, зовут на передачи и пишут мерзкие посты, начинаешь думать, что это бизнес, построенный на чужом горе. Смотрю в окно и вижу их — стоят у подъезда со стаканчиками кофе, ждут, когда кто-то выйдет и что-нибудь скажет. Как стервятники.

Комментарии под постами, которые они выкладывают, — отдельный вид садизма, я считаю. Люди в принципе — сплошное разочарование. Понятно, что не все. Но куча пишущих: мол, Ирина сама виновата, и короночка «это ж как надо было довести мужика...»

Твари.

Знаете, что пишут про меня? «Посидела девка на кетозе три денечка, схуднула зато, это полезно» или «Можно ли считать похищением, когда тебя окружают мягкие диваны, бильярд и санузел в наличии?» или «Да она там на чиле на расслабоне была...».

Я читаю этот мрак и чувствую, как внутри поднимается тошнота. Люди не знают ровным счетом ничего. Они не знают, что я не спала три дня, прислушиваясь к каждому шороху. Что я боялась закрыть глаза, потому что думала: он вернётся. Что я считала минуты до того, как умру от обезвоживания. Но для них это просто очередная история.

Хайп.

Невольно начинаешь чувствовать какую-то вину перед остальными людьми, которые попадали в подобные ситуации и не выжили, например. Я бесконечно теперь читаю о других случаях и понимаю, что мне повезло. Меня нашли. А кого-то нет. И эта мысль тоже грызёт меня изнутри.

Во мне столько вины, что я не знаю, куда её девать и как с этим бороться. Я не в порядке и тоже понятия не имею, что с этим делать. Должна радоваться, счастлива быть, что всё разрешилось хорошо, но не получается. И из-за этого тоже чувствую вину, будто обесценивая сам факт своего спасения. В общем, целый список можно составить. Это мне, кстати, психолог и посоветовал — кажется, позавчера. И, по-моему, только усугубил ситуацию. Он сказал: «Напишите список того, за что вы чувствуете вину». Я написала. И стало только хуже. Потому что он оказался бесконечным.

Из-за меня все близкие три дня не спали и буквально поседели. Родители вынуждены бросить все дела и оставаться тут со мной. Маме приходится, как с маленькой, спать со мной на одной кровати. Близкие и друзья отбиваются от журналистов. Естественно, такое событие не сразу уляжется и забудется.

Юлька и Илья столкнулись с моим отчуждением. Да и другие тоже. Мир... наверняка места себе не находит, ведь я веду себя как свинья. Не выхожу толком на связь, «кормлю завтраками», причиняю боль. А он всё это терпит. Ещё у меня больше нет кольца, которое по факту является семейной реликвией Гориных. Не знаю, куда его дел Адовский, но факт остаётся фактом. Это разрывает меня изнутри.

А ещё я ощущаю огромный пласт вины за то, что меня спасли, а Ирину нет. Её похоронили вчера. Конечно, я не имела права присутствовать на её похоронах. Смотрела на её фото в соцсетях и прокручивала мысль о том, что могла бы сделать больше для этой девушки.

Что должна была сделать больше.

Страшно. Ужасно страшно. И все эти три дня было так. Когда не знаешь, вернётся Адовский или нет, когда пугаешься любого шороха, когда теряешь надежду, что тебя вообще найдут живой, ибо человек — такое существо... ему нужна пища, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Я считала дни. Я прислушивалась к шагам за дверью.

В общем, это мало было похоже на... курорт, несмотря на то, что именно так пишут многие. Как раз страх, кстати, ещё одно чувство, которое меня подавляет прямо сейчас. Страшно, что убийца и похититель разгуливает на свободе, хоть и наверняка прячется. Страшно давать показания, выходить на улицу, жить в этой квартире, просто закрывать глаза, чтобы заснуть. Просыпаюсь теперь от каждого звука, от скрипа двери, шума машин за окном.

Из каждого утюга кричат, что это ПТСР, со временем всё наладится. Но как... как можно наладить то, что сломано изнутри?

— Зайка, как насчёт фаршированных перчиков сегодня? — это мама заходит в комнату и находит меня в привычном состоянии — лежа в кровати. Мы в квартире уже три дня, и я взаимодействую только с родителями, следователем и психологом. Вот весь мой скудный круг общения.

Да, потому что я ужасная подруга, девушка, которая враз исключила близких из своей жизни. Смотрю на маму и вижу, как сильно она постарела за эти дни. Под глазами тени, в волосах новая седина. Она улыбается, но это выглядит болезненно.

И ещё я ужасная дочь, потому что никакие перчики, несмотря на былую к ним любовь, не хочу. Но знаю, что расстрою маму, если буду отказываться от еды, поэтому делаю заинтересованное лицо и активно киваю.

— Да, давай, мам...

Она снова улыбается и уходит, а я остаюсь лежать и смотреть в потолок. Мысли путаются, я не могу сосредоточиться. В голове — каша из страха, вины и пустоты.

А ещё я написала Миру буквально час назад. Он ответил в секунду, как будто только сидел и ждал, что я напишу или позвоню. Набирала сообщение, стирала его, набирала снова. Отправила наконец. Соизволила, так сказать.

Я: Привет, Мир. Заедешь завтра?

Мир: Птичка, привее-е-ет) Конечно. Как ты?

Не знаю. Никак.

Я: прихожу в себя, хочу тебя увидеть.

Мир: я так соскучился, очень тебя люблю.

Мир: давай сейчас увидимся, я на низком старте))

Я: пожалуйста, завтра.

Мир: окей, можем просто созвониться сегодня?

Я: Мир, прошу, давай всё завтра.

Мир: хорошо, я люблю тебя, ты знаешь?

Я: знаю.

Мы договариваемся о времени и на этом всё. Теперь Мир прождёт ещё целый день, только потому что я не могу найти в себе силы увидеться с ним сегодня. Откладываю неизбежное. Трусиха.

Ему не понравится исход этой встречи. И это тоже проблема, которая находит удобное местечко у меня в голове.

Глава 53

Наташа

Мир стискивает меня с такой силой, что я чувствую лёгкую боль. В этом случае это даже хорошо, боль отрезвляет. Потому что сначала я даже подрываюсь во взаимной радости, желании прикоснуться, обнять, прижаться.

Мда.

А у кого-то уже не будет никогда возможности влюбиться в правильного человека, быть счастливой. У кого-то просто взяли и отняли эту возможность. Я же по факту живу свою жизнь, ем мамину еду, дышу воздухом, мою голову, обнимаю Мирослава...

Который, кстати, выглядит хреново. Очень. Весь осунувшийся, уставший, с залегшими тенями под глазами. Он выглядит так, будто не спал несколько дней. Или недель.

И я в курсе, что это всё из-за меня.

Уже привычное чувство вины снова разрастается в груди. Да, повторюсь, что он из-за меня такой. Ведь я, эгоистка, ещё до похищения немного от него отстранилась, а после того, как меня нашли, игнорила почти неделю...

А ещё испытываю вину за то, что больше не хочу отвечать на объятия. Совершенно. Родители тактично ушли погулять, оставив нас одних в квартире, и мне вот так вот некомфортно. Каждое его прикосновение отдаётся во мне болью. Я знаю, что должна хотеть этого, должна чувствовать тепло, возвращать ему его объятия.

Но не выходит.

Хорошо, что Горин не пытается меня поцеловать, ибо я точно не выдержу. Либо просто расплачусь, либо слёзы будут сопровождаться истерикой. Не хочу этого.

— Птичка, ты как? — Мирослав отстраняется, всматривается в моё лицо и заправляет выбившуюся прядь волос за уши. Его пальцы приятно теплые. — Знаю, что это глупый вопрос, но...

— Нор-нормально, — безбожно вру я и пожимаю плечами. Смотрю в пол, отчего-то опасаясь встретиться с ним глазами.

Мужчина хмурится. Он не верит. Конечно, не верит, он же не идиот. Как можно думать, что все в порядке?!

— Птичка...

— Мирослав, пожалуйста... мне... мне сложно рассказывать всё это снова от и до. Давай ты просто будешь задавать более конкретные вопросы, а я отвечу.

В его глазах что-то мелькает — кажется, тотальное непонимание. Он открывает рот, потом мотает головой, сглатывает.

Неуместно вспоминаю, что последний раз мы тоже были в этой комнате недели две с половиной назад и занимались сексом. Я в очередной раз перетаскивала от себя в его квартиру какие-то вещи, и сборы закончились достаточно пикантно.

Как будто воспоминания из прошлой жизни, честное слово.

— Я же не прошу у тебя пересказ, Наташ, — глухо говорит он. — Всё от и до знаю от твоего отца. Я буду счастлив, если ты сама захочешь чем-то поделиться, обсудить. Но это же не первостепенное...

— Зачем тогда ты пришёл? — выдаю непонимающе.

Горин резко теряется. Он таращится на меня своими тёмными глазами, как-то судорожно вздыхает и делает шаг назад. Я вижу, как он сжимает кулаки, пытаясь успокоиться.

— Что значит «зачем»? Я искал тебя, места себе не находил, думал, что свихнусь. Чуть, блять, не похоронил тебя заочно, — начинает мерить мою спальню резкими и отрывистыми шагами. — Терпеливо ждал, когда ты захочешь увидеться. Но, прости, я не понимаю, за что ты так... почему... Я... я разве не самый близкий для тебя человек? Мы помолвлены, Наташ, ты моя невеста, — на последних словах он останавливается, голос ломается.

Боже, я отвратительна. Подхожу к нему, сама беру его за руку — на большее просто не способна. Его ладонь горячая, напряженная, я сжимаю её, пытаясь передать ему то, что не могу выразить словами.

— Прости, Мир, прости. Мне просто тяжело, я не знаю... не имела в виду…

Видимо, этот минимальный контакт и мои слова чуть успокаивают его. Горин перебирает мои пальчики, а потом, будто что-то поняв, подносит мою правую руку к своему лицу.

— Ты сняла кольцо.

— Прости, пожалуйста, — пугаюсь его реакции. — Это не я. Это... он. Не знаю, когда, наверное, пока я была в машине в отключке. — Наблюдаю, как мужчина передёргивается, его всего корёжит. — Кольцо в доме так и не нашли. Боже, это же семейная реликвия, прости.

— Ты с ума сошла, за что ты извиняешься? Это всего лишь вещь в любом случае. Купим новое, сделаем его новой семейной традицией. — Он старается говорить спокойно, но я вижу, как сжимается его челюсть.

Пропускаю мимо ушей последние слова, потому что меня задевает именно фраза про рассудок. Да, наверное, я сошла с ума. Иначе как объяснить моё состояние? Просто киваю, а Мир присаживается на краешек кровати. Кажется, мы оба не знаем, как теперь толком общаться. Всё поломалось к чертям, не ясно, о чём говорить.

— Поедешь со мной? Домой, я имею в виду.

Хочется ответить, что я уже дома, но знаю, как это ударит по Мирославу. Хотя мне всё равно придётся его огорошить — к чему тянуть?

— Мирослав, мне здесь плохо. В Новосибе, я имею в виду. Хочу уехать...

Не успеваю продолжить, как мужчина активно кивает, и на его лице появляется какое-то глупое убеждённо-счастливое выражение. О боже, нет. Только не это. Я знаю, что дальше будет.

— Да! Давай уедем. Черт! Я должен был сразу тебе предложить. Куда бы ты хотела? Я сегодня же, нет, сейчас же возьму билеты. Будем подальше от всего этого, столько, сколько ты захочешь.

Он воспринимает мои слова как просьбу, призыв к действию. Надо наконец сорвать этот пластырь.

— Мир, постой. Я уже уезжаю. В Сочи с родителями. Завтра.

— И ты позволила мне прийти явно не для того, чтобы позвать меня с собой, правильно? — его голос начинает звучать с болезненной насмешкой, а лицо вытягивается.

Молчу. Да, я сбегаю.

— Ясно, — усмехается он, подходит к окну, отодвигает жалюзи. Какое-то время смотрит на то, что происходит на улице. Отмечаю, как напряжены его плечи. — Мы расстаёмся? — произносит, так и не глядя на меня.

— Нет, я не имела в виду это, — хотя так было бы, наверное, проще, это уже мысленно добавляю про себя. — Просто здесь я даже на улицу спокойно выйти не могу, мне нужно восстановиться, дай мне время, Мир.

— Время... — глухо повторяет за мной. — Можно задать вопрос?

— Д-да...

— Он что-то сделал тебе? С тобой? Ты понимаешь, о чём я. Только, пожалуйста, не ври.

— Нет, Мир, не сделал.

Он кивает, потом направляется к двери комнаты. Я напрягаюсь.

— Мне надо успокоиться и перекурить, пожалуй. Отойду на балкон.

Я смотрю, как он выходит, как закрывается дверь. И чувствую, как внутри всё рвется на части. Мир — последний человек, которому мне хочется причинить боль. До этого разговора, момента в целом, я думала, что не всё потеряно, что я просто надломилась. Что реально требуется время, чтобы подлатать голову.

Но разве всегда можно починить то, что тупо вышло из строя?