В его руках

Мама стояла у плиты, ловко орудуя лопаткой, и что-то рассказывала о том, как она в молодости тоже хотела сбежать из дома, кстати, она это сделала как раз с мамой Адриана — Миленой. Белла слушала, иногда кивая, иногда улыбаясь.

— Доброе утро. — сказала я, входя на кухню.

Мама обернулась и улыбнулась мне той улыбкой, которая всегда делала меня одновременно счастливой и виноватой.

— Доброе утро, доченька. Ты хорошо спала?

— Нормально, — ответила я, садясь за стол рядом с Беллой. — Ты как?

— Я? — Белла посмотрела на меня, и её глаза снова заблестели. — Я до сих пор не могу поверить, что я здесь. Твоя мама… она просто невероятная. Она накормила меня, дала тёплую одежду и сказала, что я могу оставаться столько, сколько нужно.

— Она всегда такая. — сказала я, и в моём голосе прозвучала странная смесь гордости и горечи. —

Мама поставила перед нами тарелки с яичницей и беконом, тостами и нарезанными фруктами. Белла смотрела на еду с таким видом, будто это был пир.

— Спасибо вам большое. — сказала Белла, берясь за вилку.

Мы позавтракали почти молча. Мама рассказывала о своих планах на день, Белла изредка вставляла вежливые фразы, а я просто слушала, чувствуя себя так, будто сидела на чужом спектакле, в котором у меня не было роли.

Когда мы закончили, я отвела Беллу в свою мастерскую — небольшую комнату на втором этаже, которую папа оборудовал для меня ещё в подростковом возрасте. Здесь пахло красками и растворителем, на стенах висели старые наброски, а у окна стоял мольберт, которого я не касалась уже много месяцев.

— У тебя здесь… удивительно, — сказала Белла, оглядывая комнату. — Как будто я попала в другую реальность.

— Это моё убежище. Когда я здесь, я могу дышать.

Белла осторожно коснулась одной из картин на стене — мрачной, с изображением женщины, стоящей на краю обрыва. На ней было столько боли, что я почти физически чувствовала её.

— Ты рисовала это?

— Да.

— Ты никогда не говорила мне, что твои работы такие… глубокие.

— Я не очень люблю говорить о своих картинах. Думаю, они говорят сами за себя и каждый находит в них что-то своё.

Белла посмотрела на меня долгим взглядом.

— Можно задать тебе один вопрос?

— Если ты спросишь о нём, я не отвечу. — сказала я, опережая её.

— Я просто хотела сказать, что он смотрел на тебя так, будто ты — единственная женщина, которую он видит. Я не знаю всей вашей истории, Эли, но я чувствую, что он не из тех, кто сдаётся.

— Он не сдаётся. Никогда. — ответила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Это и есть моя главная проблема сейчас.

Я не стала уточнять, что именно я имела в виду. И что та настойчивость, которую я когда-то считала заботой, теперь ощущалась как угроза. В тот момент, когда я уже собиралась сменить тему, внизу раздался звонок в дверь. Мамин голос удивлённый, но радушный, донёсся до нас через открытое окно:

— Адриан? Ты рано сегодня…

Я замерла. Ну почему?! Чем я так согрешила?!

— Это он? — спросила она.

— Видимо. — ответила, пытаясь скрыть нарастающую дрожь в голосе.

Я вышла к входной двери, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, хотя я не могла объяснить, почему. И нет, я не боялась его. Я боялась того, что он заставлял меня чувствовать что-то по настоящему.

Адриан стоял у ворот, прислонившись к чёрной машине. В руках он держал большой бумажный пакет с логотипом местной пекарни. На нём была простая белая рубашка и тёмные брюки, никаких следов вчерашнего официоза. Он выглядел моложе, почти тем мальчишкой, который когда-то сидел рядом со мной под дубом.

— Я привёз завтрак, — сказал он, когда я подошла ближе. — Чтобы извиниться.

— За что?

— За вчера. За то, что ударил по рулю. За то, что повысил голос. Я не должен был… Я просто не умею иначе, когда речь идёт о тебе.

Я молчала, глядя на него. Он не давил, не наступал, просто стоял и ждал.

— Ты не должен извиняться. Я не обиделась. Я просто… устала.

— Должен, — возразил он. — Ты не заслужила того, чтобы я кричал. Никогда.

— Ты не изменился.

— Я изменился, — он усмехнулся. — Я стал выше и начал бриться.

Я невольно улыбнулась. Это была первая улыбка за последние дни, и она вырвалась сама собой.

— И я изменилась, — и улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — Я не та, кого ты помнишь.

— Я знаю, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Но ты не перестала быть Элианой.

— Ты не знаешь.

— Знаю, — он шагнул ближе, но не настолько, чтобы я почувствовала угрозу. — Ты стала тише. Ты почти не смеёшься. Ты смотришь на всех так, будто боишься, что тебя тронут. Но ты всё ещё та, кто может рассмеяться над глупой шуткой, кто рисует не потому что должна, а потому что не может иначе. Я знаю это, потому что я видел тебя настоящую.

Он смотрел на меня так, будто действительно видел меня насквозь. И это было страшнее, чем любое давление или угроза.

— Я просто хочу, чтобы ты знала, я никуда не уйду. Ты можешь быть далеко, можешь молчать, можешь делать вид, что меня не существует. Я всё равно буду знать, что ты здесь. И я буду ждать. Не потому что требую чего-то. А потому что ты — мой человек.

— Адриан, не нужно… Что, стой, твой человек?

— Всегда был.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Мне не нужно это всё, я просто хочу… чтоб меня оставили в покое. Чем дальше я от мафии, тем больше я нахожусь в безопастности, потому что я не хочу повторения, той ужасной ситуации

— Нет, ты ошибаешься, уходи. — сказала я, разворачиваясь к дому.

— Что? Эли, я просто хочу...

— Я знаю, что ты хочешь, — перебила я. — Ты хочешь быть рядом. Ты хочешь ждать. Ты хочешь, чтобы всё стало как раньше, но я не могу позволить себе верить, что рядом с тобой я в безопасности.

— Почему? — его голос дрогнул. — Что я сделал?

— Ты не сделал ничего. Ты просто — часть этого мира. А я не хочу иметь с ним ничего общего. И если ты правда хочешь для меня добра, оставь меня в покое.

Я развернулась и пошла к дому. Я слышала, как он сделал шаг за мной, но остановился.

— Элиана, — окликнул он. — Я не понимаю…. И я не уйду, пока не пойму.

— Тогда ты будешь ждать долго, потому что я не собираюсь объяснять.

И я вошла в дом, оставляя его стоять у калитки с пакетом в руках и тысячей вопросов в голове. Но потом ко мне подбежала мама, ведь ей безумно любопытно, зачем же ко мне приезжал Адриан. Боже, она с Миленой хотела нас свести ещё с самого детства, как же бесит.

— Что он хотел?

— Ничего, — ответила я, проходя мимо неё в кухню.

— Элиана...

— Мам, пожалуйста, не начинай.

— Я не начинаю, — она пошла за мной. — Я просто хочу понять. Он приехал с завтраком, вы стояли у калитки... Неужели вы не поговорили?

— Поговорили, — я резко развернулась к ней. — Он сказал, что будет ждать. Я сказала, чтобы он ушёл. Всё.

— Но почему? — мама растерянно посмотрела на меня. — Он же...

— Я не хочу это обсуждать.

— Ты никогда ничего не хочешь обсуждать! — голос мамы дрогнул, но я слышала в нём боль. — Ты уехала на четыре года, почти не звонила, а теперь вернулась и ведёшь себя как не моя дочь. Я хочу понять, что с тобой случилось, Элиана.

— Со мной ничего не случилось, — ответила холодно. — Всё случилось с вами. С этим миром. С мафией. И я не хочу быть частью этого дерьма!

Я видела, как мама сжала губы, как она уже было готова заплакать, но я не могла остановиться.

— Ты хочешь, чтобы я была твоей дочерью? Будь моей матерью, а не частью мафиозного клана де Лука. Тогда, может быть, я смогу с тобой разговаривать.

Тишина повисла в комнате. Мама отвернулась к плите, и я увидела, как дрожат её плечи. Мне стало плохо от того, что я сделала, но я не могла взять свои слова обратно.

Белла появилась в дверях кухни, и я видела, что она всё слышала.

— Эли, — сказала она мягко, — мне нужно в офис, проверить документы по галерее. Ты поедешь со мной? Я без тебя не разберусь.

Я знала, что она врёт. Что это просто повод вытащить меня из дома, но я была благодарна ей. Мне правда нужен свежий воздух и ещё раз всё хорошенько обдумать

— Да. Идём.

Я вышла из кухни и направилась в свою комнату, чувствуя, как внутри всё дрожит, но я заставила себя дышать ровно.

У зеркала я замерла на мгновение, глядя на своё отражение. Бледная, растрёпанная, с красными глазами, отличный вид для той, кто только что разбила мамино сердце. Так держать, Элиана Бьянки. Я сделала глубокий вдох, взяла себя в руки и начала приводить внешность в порядок.

Лёгкий макияж — тональный крем, чтобы скрыть следы усталости, немного туши, чтобы глаза не казались такими пустыми. Волосы я собрала в небрежный, но аккуратный пучок. Мне нужно было чувствовать себя собранной, даже если внутри всё разваливалось на части.

Я надела свой любимый голубой костюм, который сидел идеально по фигуре, с лёгким, почти летним пиджаком и свободными брюками. Он давал мне ощущение уверенности, которого мне так не хватало в последнее время. Когда я смотрела на себя в зеркало, я видела не просто Элиану, которая только что накричала на мать, а женщину, у которой есть цель. Даже если эта цель — не сойти с ума и дожить до вечера.

Взяв с кровати сумку, я вышла в коридор, где меня уже ждала Белла. Она стояла у двери в своём платье и смотрела на меня с лёгким беспокойством.

— Ты как? — тихо спросила Белла.

— Нормально. Поехали, у нас полно работы.

Я села в машину и закрыла глаза. В горле стоял ком, который я пыталась проглотить, но он не проходил. Я чувствовала, как слёзы подступают, готовые вырваться наружу, но не хотела, чтобы кто-то видел их. Не сейчас и не здесь.

Я хотела, чтобы меня оставили в покое. Просто оставили. Без вопросов, без взглядов, без этого тяжелого воздуха, который давил на плечи. Но, видимо, у жизни были другие планы на мою нервную систему.

Белла завела мотор, и мы выехали на дорогу, оставляя дом позади. Я смотрела в окно и знала — это только начало, и понятия не имела, что ждёт меня дальше.

Глава 4

️Адриан️

Я смотрю на свои руки…

На костяшках ещё осталась чужая кровь. Она уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную, почти чёрную корку, которая въелась в складки кожи. Я вытираю их платком, но запах металла всё ещё витает в воздухе, смешиваясь с ароматом дорогого виски и старой кожи, въевшейся в стены этого кабинета за долгие годы. Рядом на мраморном полу темнеет влажное пятно, которое не успели до конца оттереть. Я смотрю на него пару секунд и отворачиваюсь.

Внутри — тишина.

Я слышу только собственное дыхание — ровное, контролируемое, как у человека, который привык держать себя в руках даже тогда, когда внутри всё рушится. И где-то глубоко, под рёбрами, глухой стук ярости, которая ещё не остыла, но уже улеглась, свернувшись в тугой клубок, готовый разжаться в любую секунду.

Каждый раз, когда я срываюсь, внутри становится пусто. Не облегчение — убогая пустота. Как будто я выпускаю из себя что-то, что не должно было там быть, но оно возвращается снова и снова. И каждый раз я понимаю, что не могу от этого избавиться. Только научиться жить с этим.

Мать рассказывала мне, что это — моя тень. Часть того, что она сама носила в себе. «Ты унаследовал мою ярость, — сказала она однажды, глядя на меня своими зелёными глазами, в которых не было ни капли жалости. — Но ты должен научиться её контролировать. Иначе она съест тебя изнутри, и ты не заметишь, как станешь тем, кого ненавидишь». Она говорила это с той же холодной честностью, с какой учила меня стрелять. Я пытаюсь держать себя в руках, но иногда, как сегодня, ярость берёт верх.

Я поворачиваюсь к столу. На его массивной дубовой поверхности лежит папка с досье нарушителя, который только что научился молчать навсегда. На обложке — его имя, которое я уже забыл. Я закрываю её и отодвигаю в сторону. Не хочу больше видеть его лицо, оно ничего не значит.

Кристиан — мой консильери — стоит у двери в своей неизменной чёрной одежде, как всегда спокойный и непроницаемый, готовый к любому приказу. Единственный человек, которому я доверяю почти полностью.

— Докладывай. — говорю я, не поднимая головы, и голос звучит ровно, даже устало.

— Сицилийцы пока молчат, — начинает Кристиан, открывая планшет. Подсветка экрана выхватывает его лицо, но не меняет выражения. — Шпион, которого мы взяли сегодня, подтвердил. Они готовят движение на север и хотят расширения. Особенно их интересует Милан.

— Они не получат ни сантиметра. — говорю я, и в голосе звучит сталь.

— Я знаю, — он делает паузу, листая дальше. — Но у них есть поддержка. Кое-кто из старых семей готов перейти на их сторону.

— Значит, мы напомним им, кому принадлежит этот город.

Я сажусь в кресло и откидываюсь на спинку. Кожа подо мной скрипит, и я чувствую, как усталость разливается по телу, но не даю ей взять верх. Мои глаза останавливаются на старой фотографии в рамке, стоящей на углу стола. Мы с Элианой. Она смеётся — запрокинув голову, с закрытыми глазами, лёгкие волосы развеваются на ветру. А я, как всегда, смотрю только на неё. Ей тогда было пятнадцать, мне восемнадцать. Я помню этот день: она сидела на траве, читала книгу и смеялась над какой-то глупой шуткой. Она не знала, что я смотрел на неё. Что в тот момент я понял — она моё единственное успокоительное.

— Что по ней? — спрашиваю я, и голос становится тише.

Кристиан помедлил.

— Изабелла Белломи. Двадцать три года. Училась с Элианой в одном университете во Франции. Отец работает в автосервисе, мать умерла при родах. Работает как художник и ассистентка. В отношениях ни с кем не была.

— А она? — я смотрю на фотографию, но спрашиваю о ней.

— Тоже, — Кристиан коротко кивает. — За четыре года во Франции у Элианы не было ни романов, ни даже намёков на них. Первый год она жила одна, а со второго курса снимала квартиру с Изабеллой. В основном, только работала и училась. Судя по документам, она почти не выходила из дома.

Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет радости — только горечь, которая уже давно стала привычной.

— С каких пор художницы стали монахинями?

— Возможно, она просто никого не хотела. — говорит Кристиан, но в его голосе я слышу сомнение.

— Или что-то случилось.

Я поднимаю голову и смотрю на него в упор. В моём взгляде нет агрессии, только холодная, тяжелая решимость, от которой даже Кристиан, привыкший ко всему, на мгновение напрягается.

— Ты знаешь, что делать. Следи за ней и за её подругой. Каждый шаг. Каждый звонок. Если кто-то приблизится — убей его.

— Босс, — осторожно начинает Кристиан, и я вижу, как он подбирает слова, чтобы не переступить черту. — Она дочь Лоренцо. Если он узнает, что мы следим за ней...

— Это приказ. И передай его моим капо и всем остальным. — перебиваю я, и в моём голосе нет места для споров.

Кристиан опускает глаза. Он знает, что спорить со мной сейчас бесполезно.

— Будет сделано.

Он замолкает, а потом начинает докладывать информацию о состоянии наших баров, клубов и всех заведений, где мы обычно отмываем прибыль. Голос его становится ровным, деловым, цифры и факты сменяют друг друга, но я почти не слушаю. Я киваю, даю короткие распоряжения, но мысли уже далеко.

Он заканчивает и покидает мой кабинет. Я слышу, как дверь закрывается за ним, и остаюсь один.

Опять смотрю на фотографию. На её смех — тот самый, настоящий, который я не слышал уже четыре года. На её голубые глаза, чистые и яркие, как вода в горных озёрах, которые я помню до сих пор. Она не изменилась внешне, всё те же черты, та же линия скул, те же руки, которые когда-то держали книгу, но она стала холоднее и тише. Она смотрела на меня сегодня утром так, будто боялась, что я причиню ей боль.

Но я не понимаю, почему. Я не делал ей ничего плохого.

Или делал?

Я прокручиваю в голове её слова:

— «Ты не изменился»…

— «Я изменился»…

Я не знаю, что она имела в виду, но это засело во мне, как заноза, которую невозможно вытащить.

Я сжимаю челюсть и встаю, подходя к окну. Город внизу живёт своей жизнью — огни машин, редкие силуэты прохожих, тысячи людей, которым нет дела до того, что происходит в этой комнате. Я смотрю на Милан, который лежит у моих ног, и чувствую, как внутри снова закипает что-то тёмное.

Она смотрела на меня с болью и отвращением. И это меня ужасно злит, потому что я не знаю, что сделал, потому что она не говорит и потому что я теряю её, даже не понимая, когда это началось.

Я слышу её голос, который звучит у меня в голове снова и снова:

— «Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Если ты правда хочешь для меня добра — оставь меня в покое».

Она не просто отталкивает — она тупо отрезает меня от себя. Как будто я стал чем-то заразным, чем-то, что может её разрушить.

— Я не уйду, Эли, — говорю я в пустоту, и мой голос звучит тихо, почти шёпотом. — И больше не отпущу тебя, ведь ты всегда была моей.

Я сжимаю пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Я не знаю, что заставило её стать такой, но я знаю, что мне нужно это выяснить. Я не остановлюсь, пока не узнаю всю правду, какой бы она ни была.