НЕВЕРНАЯ

Как и сейчас, тогда он взял то, что считал своим – жестоко, грубо, без права выбора. Он всегда думал и думает, что имеет право так обращаться. Но на тот момент я этого не понимала.

Он сразу отрезвел, извинялся, умолял, говорил, что больше никогда, что это случайность, что он не хотел. Я верила, любила его, прощала.

Тогда я думала - это случайность, это не он, это алкоголь, стресс. Это что-то, что больше не повторится.

Теперь я знала - это он и всегда был им. Просто я не видела или не хотела видеть.

Та же боль, то же чувство, только теперь - без иллюзий. Теперь я знала, что это не случайность. Это - он. Настоящий.

Я подумала о Денисе. О том, как он смотрел на меня, как держал. Как он сказал: «ты не хотела. Ты дрожала не от удовольствия». Он видел, а может и знал. Он бы не позволил. Наверно.

Макаров -тот, кто помог уйти убийце. И теперь он мёртв. Но было четкое ощущение, что что-то в этой смерти было связано с Денисом. Я чувствовала это, смутно, без доказательств, но чувствовала. И от этого становилось страшно. Потому что если это так - то Денис не просто телохранитель. Он - что-то другое, что-то, чего я не понимала.

Он напился и сорвался, не просто так. Значит смерть этого адвоката, что-то значит для него. Значит, что-то в этой смерти касалось его напрямую. И это пугало.

Женя вышел из душа. Оделся, молча, не смотрел на меня. Прошёл к двери. Остановился.

- Завтра наденешь синее платье, - сказал он ровно. - И не спорь.

Он вышел, закрыл дверь. Я услышала шаги - вниз, по лестнице, через холл. Хлопок входной двери. Он ушёл. Куда-то. В ночь.

Я осталась лежать и всё так же смотрела в потолок. Слёзы текли, но я не вытирала их, не могла. Просто лежала и смотрела.

Он не знает, не может знать про Дениса, про нас. Это была провокация. Пьяная, злая, брошенная наугад. Но он попал. Потому что правда всегда попадает, даже если её не знаешь.

Я не хочу так жить. Не хочу, чтобы моя дочь росла в доме, где отец делает с матерью такое. Не хочу быть той, кто позволяет. Не хочу быть той, кто молчит.

Слова Дениса звучали в ушах: «Ты не хотела». Он был прав, всегда прав. И теперь я понимала: он не просто видел - он ждал. Ждал, когда я сама пойму, когда я сама захочу уйти. И теперь - я поняла.

Так больше нельзя.

Я повернулась на бок, подтянула колени к груди. И впервые за долгое время - заплакала. По-настоящему, тихо, без звука, чтобы никто не услышал.

Глава.13

СИНЯКИ

Проснулась разбитой. Не спала почти всю ночь - лежала, смотрела в потолок, слушала тишину и чувствовала, как ноет тело. Каждое движение отдавалось болью: запястье, подбородок, бёдра, губа. Я не трогала их ночью - боялась. Боялась увидеть то, что он оставил.

Женя не вернулся, утром его тоже не было. Кровать с его стороны осталась пустой - ровной, холодной. Я не знала, где он, да и не хотела знать. Впервые за долгое время меня это не волновало.

Встала, прошла в ванную, включила свет, посмотрела в зеркало.

Синяки. На запястье - тёмные, продолговатые, от его пальцев. На подбородке - жёлто-фиолетовое пятно, которое расползалось к шее. На губе - ссадина, запёкшаяся, тёмная. Опустила взгляд ниже - на бёдрах темнели следы. Четыре с одной стороны, четыре с другой.

Я провела по ним рукой, осторожно и не почувствовала ничего - ни боли, ни страха, ни злости. Пустота. Гулкая, звенящая пустота, в которой не было ни одного чувства.

Достала тональный крем – плотный, самый плотный, который был. Начала наносить - слой за слоем, чтобы скрыть. Запястье - под часы и широкий браслет. Подбородок - под пудру, дополнительно к крему. Губу - под помаду. Бёдра - под джинсы. Я прятала, как всегда, как привыкла.

Сегодня встреча с Олей и Денис повезёт меня. Я не хотела, чтобы они видели, не хотела, чтобы кто-то знал.

Денис ждал у машины. Не прислонившись к капоту, как обычно, а стоял прямо, руки скрещены на груди, смотрел на дорогу. Когда я вышла, он не двинулся с места, просто повернул голову. Посмотрел. Долго. На подбородок, на запястье, спрятанное под часами. Смотрел так, будто уже всё знал и просто хотел убедиться. Брови сдвинуты, взгляд напряженный и хмурый. Всё так же, не сводя с меня глаз, молча открыл дверь, и я так же молча села.

В салоне было тихо, не давяще, не густо - просто тихо, как бывает между людьми, которым не нужно говорить. Я смотрела в окно, на серое утреннее небо, на мокрый асфальт, на редких прохожих, и чувствовала его взгляд. В зеркале заднего вида, один раз, долго. Он всё видел, но не говорил.

Я не знала, что он чувствует. Злится ли на меня - за то, что позволила, или на Женю - за то, что сделал, или вообще ему всё равно. Я так устала от людей, от их слов, от их взглядов, что уже не верила никому, ни ему и даже себе.

Всю дорогу он не сказал ни слова. Но мне казалось: что-то внутри него кипит, что-то он держат и держат очень крепко, но не показывает.

Оля ждала в кафе. Увидела меня с порога - и по выражению лица было понятно, но сразу всё поняла. Не потому, что я выглядела плохо, наоборот. Я выглядела идеально, слишком идеально. Слишком плотный макияж, слишком ровная спина, слишком натянутая улыбка. Она знала меня слишком хорошо, чтобы не заметить.

Я села, напротив, заказала кофе и улыбалась.

- Как дела?

Оля не ответила. Смотрела на меня пристально. Потом протянула руку и взяла мою ладонь, медленно подняла рукав.

Синяки - тёмные, отчётливые, от пальцев.

Оля молчала, смотрела на них. Потом тихо, уставшим тоном сказала на выдохе:

- Опять.

Я не ответила и отвела глаза.

Оля крепко сжала мою руку.

- Ты помнишь, почему осталась?

Я молчала, но воспоминание уже само всплывало.

Это было до ребёнка. Где-то чуть больше года после свадьбы. Он пришёл сильно пьяный. И казалось, что не только пьяный - что-то ещё. Я чувствовала, интуитивно, что-то странное в глазах, в движениях, что-то чужое.

Он был в игривом настроении, но не добром. Предложил игру, я не поняла сначала. Потом поняла и отказалась.

- Нет. Я не хочу, - испуганно ответила, когда он стал настаивать.

Он мягко улыбался и продолжал стоять на своем.

- Ты просто не пробовала.

- Нет, Женя, я не хочу.

Он подошёл ближе.

- Тебе понравится, я знаю.

- Нет!

Он замолчал, смотрел на меня долго. И за это время что-то в его лице изменилось - что-то тёмное, холодное, чужое стало читаться в его глазах.

- Ты меня не любишь, - сказал он тихо.

- Люблю. Но это… нет, я не хочу.

Он ударил, по лицу – резко и сильно.

Я упала на пол и ударилась голов об угол. В глазах темнеет, шок - не поняла, что произошло. Он наклонился, взял за волосы, потащил. Я кричала, он зажал мне рот.

- Заткнись.

Он привязал меня к кровати. Наручники, ремни, веревки - я не понимала, откуда они появились. Он достал их откуда-то, как будто готовился, как будто ждал. Так ловко и быстро ими управлялся будто занимался этим всегда. Узлы, застежки – всё было туго затянуто и так зафиксирована, что было тяжело дышать.

Он залез на меня и в его руках появился кляп. Когда он вставил шарик мне в рот и затянул ремешок – меня затошнило. Он достал две разные плетки и ещё какие-то приспособления, которые я видела в первый раз и не понимала для чего они. Кожа, металлические заклепки, шипы, ремни – это всё наводило ужас одним видом. Я не знала, что у него такое есть и он это где-то хранит.

Он делал со мной то, что хотел. Была задействована каждая часть моего тела. Я не могла двигаться, не могла кричать, только чувствовала. Боль, унижение, что-то, что не могу описать.

Пошла кровь – по бедрам, а от напряжения и из носа. Он запаниковал. Голова кружилась, всё плыло, переливаясь с болью. И я потеряла сознание.

Открыла глаза, пикает что-то, голова гудит, тело ватное, жжение повсюду - я в больнице. В истории болезни – сотрясение, ушибы, рваные раны. И - «там», все последствия его издевательств, с большой кровопотерей.

Я была готова уйти. Теперь точно, твёрдо, решила. Не было даже желания наказывать его, а просто исчезнуть так, чтоб он не нашел, чтоб просто не видеть его и не сталкиваться ни где.

И тогда я узнала – беременна, пять недель.

Не поверила. Врачи удивились, ребёнок чудом остался жив. После всего, что он со мной делал - это настоящее чудо.

Он плакал, стоял на коленях, умолял, клялся, говорил, что больше никогда. Говорил, что ребенок всё поменяет, и он так о нем мечтал.

Я не знала, что делать. Уйти - с ребёнком, без денег, без поддержки, с отцом-инвалидом на руках? Или остаться - ради него, ради того, кто ещё не родился, кто не должен был расти без отца. Я придумала отговорку для врачей - сказала, что упала с лестницы. Они не поверили. Но это была официальная версия и её записали.

Я осталась - ради ребёнка. Опять, но в этот раз была существенная причина.

Я вернулась в реальность. Оля смотрела на меня. Ждала.

- Ты помнишь больницу? - спросила она.

Я кивнула.

- Ты помнишь, почему осталась?

- Ребёнок.

- Сейчас что-то изменилось? Ты думаешь, что он изменился?

Я молчала. Оля сжала мою руку сильнее.

- Он садист. Ты знаешь это.

Она смотрела, выжидала, чтоб слова улеглись.

- Ты должна думать, как уйти. Потому что это не закончится или закончится плохо.

- Я знаю, - сказала тихо.

- Знаешь? - Оля подалась вперёд. - Тогда почему ты всё ещё там? Почему ты не собираешь вещи? Почему ты не забираешь ребёнка и не уходишь ко мне?

- Потому что боюсь.

- Чего? Что он сделает? На всех есть закон и на него тоже найдется.

- Он уже делал, ты знаешь это, - я смотрела на неё пристально, чтоб она вспомнила. - И делает, каждый день.

- Он болен! Ты просто не замечаешь, потому что привыкла, - стояла она на своем.

Я молчала, внутри что-то оборвалось. Что-то, что я держала годами.

- Оля…

- Нет, - она покачала головой. - Не «Оля». Ты меня слушаешь? Ты слышишь, что я говорю? Он тебя убьёт, рано или поздно. Может, не физически, но убьёт. Ты уже не та, что была. Ты сама себя не узнаёшь. Я вижу это.

- Я не могу просто взять и уйти. У него деньги, связи, репутация. Он меня уничтожит.

- А ты думаешь, он тебя не уничтожает сейчас?

Я снова замолчала. Оля была во всем права.

- Я рядом, - сказала она тихо. - Всегда. Ты знаешь это. Просто приди. В любой момент. Хоть ночью. С ребёнком. Место есть.

Я кивнула. Слёзы подступили к глазам, но не пролились.

Денис повёз меня в студию, единственное место где я хотела находиться. Не в стенах, которые принадлежали Жене, не в местах где приходилось притворяться и терпеть боль. Я вышла, он пошёл следом. Закрыл дверь. Щелчок замка - громкий, резкий. Я вздрогнула. Опять. После вчерашнего тело не могло вернуться в реальность. Каждый звук, каждое движение - всё отзывалось страхом. Волна прошла по телу - не боль, не холод, что-то другое. Как будто кожа помнила больше, чем голова.

Он медленно подошёл, поднял руку и коснулся моего подбородка. Провёл пальцами по синяку. Я вздрогнула, не от боли.

Он молчал. Смотрел на синяк, долго. Потом – тихо сказал:

- Он.

Я кивнула.

Он отвёл взгляд, посмотрел в сторону, потом снова на меня. Взял мои руки. Накрыл своими - большими, тёплыми и начал водить большими пальцами по моим ладоням – плавно, кругами, внутри ладони. Я почувствовала, как напряжение начинает уходить. Как что-то внутри меня отпускает, медленно, по капле. Он смотрел мне в глаза, не отводил. И в этом не было ни давления, ни требования. Просто - он держал меня за руки. И от этого мне становилось хорошо, спокойно, как будто можно было не бояться. Хотя бы минуту.

Он поднял одну руку, заглянул под рукав - синяки. Он видел, молчал, просто смотрел.

Потом притянул меня к себе, осторожно. Я упиралась ладонями в его грудь, но не отталкивала. Он обнял меня, крепко. Одной рукой за талию, другой - за затылок и прижал к себе. Я чувствовала его тепло, силу, дыхание.

Он наклонился к моему уху. Говорил тихо, хрипло:

- Ты не должна позволять.

Я молчала, слёзы на глазах. Он отпустил затылок, провёл ладонью по спине, мягко, вниз. Запустил руку под футболку, коснулся кожи на пояснице. Я вздрогнула. Он провёл пальцами по моим губам, медленно. Смотрел на ссадину, хмурился.

Он наклонился и коснулся губами ссадины – осторожно, почти невесомо. Я замерла, сердце колотилось. Он поднял голову, посмотрел в глаза.

- Ты не его вещь.

Пауза.

- И не будешь.

Он поцеловал меня, в губы, в шею, туда, где синяк от пальцев Жени. Осторожно, долго и я закрыла глаза, дрожала.

Он хотел, я чувствовала это, всем телом. Он хотел меня - сейчас, здесь, немедленно, но не тронул. И по нему было видно, как это тяжело, как сжимается челюсть, как напрягаются плечи. Что-то мелькнуло в глазах - злость? обида? ненависть? Я не поняла, но он не сделал ничего.

- Почему? - спросила я тихо.

Он посмотрел на меня. Долго.

- Потому что ты не готова.

- Я…

- Нет. - он покачал головой. - Не сегодня. Я знаю, когда.

Он отпустил меня, аккуратно, плавно и отвернулся. Молча пошёл к окну.

Я стояла, дрожала. Тело откликнулось на него - не так, как вчера, не болью, а чем-то другим. Оно не отвергло его, не испугалось. Оно потянулось, но он не стал ничего делать. Он понимал. Понимал больше, чем моё сломленное тело. И от этого понимания внутри становилось тепло и страшно. Потому что, если он видит меня такой - сломанной, избитой, - и всё равно не берёт, значит, ему нужно не тело, а что-то другое.

Я не знала, что сказать и просто стояла. Смотрела на его спину и молчала.

Подошёл к столу, повернулся и посмотрел на меня.

- Побудь одна, - сказал тихо. - Я буду тебя ждать в машине.

Он вышел. Дверь закрыл мягко, без щелчка. А я осталась стоять посреди студии одна, с его словами, с его руками, которые только что держали мои. И с чем-то внутри, которое разгоралось и поднималось откуда-то из глубины.

Домой вернулась вечером. Женя был дома. Спокойный, как будто ничего не было. Он посмотрел на меня.

- Хорошо выглядишь.

Я не ответила и прошла мимо. Он подошёл, взял за подбородок, повернул к свету. Смотрел на синяк.

- Заметно, - замолчал и потом добавил. - Завтра наденешь платье с высоким воротом.

Я резко вырвалась, оттолкнула его руку. Он удивленно посмотрел на меня.

- Не злись. Я сорвался. Ты же знаешь, я тебя люблю.

Я молчала и смотрела на него. И тихо сказала:

- Не надо.

Он подошёл снова, хотел обнять. Я отступила.

- Не трогай меня.

Он замер, молча не отводил с меня глаз. Потом мягко улыбнулся и сказал:

- Хорошо. Отдохни.

Развернулся и ушёл кабинет.

Я выстояла, не плакала. Я ненавидела его, каждой клеткой, каждым вдохом, каждым ударом сердца. Я годами подавляла это чувство - прятала, хоронила, убеждала себя, что это не так. Что он хороший, что он любит, по-своему, так надо. Теперь не могла. Оно поднималось откуда-то из глубины, горячее, острое, и не желало оставаться в тени.

Я больше не буду играть.

В спальне я закрыла дверь и прислонилась к ней. Смотрела на кровать и думала о сегодняшнем дне. О том, что сказала Оля, о том, что сделал Денис, о том, что я больше не хочу терпеть.

Оля права - это не закончится или закончится плохо. Я должна думать, как уйти, как забрать ребёнка, как начать всё заново.

Я трогала шею - там, где он целовал и не чувствовала вины. Только тепло, только что-то новое, не знакомое, другое. Но оно было внутри, и оно росло. И я понимала, что боялась не его, а боялась того, что чувствую.

* * * * *

Дорогие читатели,

поделитесь своими мыслями о книге, буквально пару слов🙏💖

Глава.14

ОН

Машина стояла у студии, мотор давно остыл, а трогаться с места не хотелось. Откинулся на спинку, прикрыл глаза - и перед внутренним взглядом тут же поплыли картинки, которые уже несколько лет учился держать под замком. Сначала ничего особенного: асфальт, мокрый от недавнего дождя, отражение фар в лужах. Потом резко, как обрыв плёнки - удар. Тёмное пятно, расползающееся по серо-черному покрытию. Тела, лежащие слишком неподвижно, чтобы это можно было назвать сном. Кровь, густая, тяжёлая, с запахом, который не выветривается ни через год, ни через два. Бежал тогда, хотя ноги не слушались, кричал, хотя голос срывался на хрип. Никто не отозвался. Только звон в ушах, только тишина, обрушившаяся сверху, как бетонная плита. Пустота пришла не сразу - сначала было просто нечем дышать, а потом внутри что-то оборвалось, и остался один.

Перед глазами снова всплыл зал суда. Светлые стены, высокие потолки, чужие спокойные лица. Кто-то улыбался - нагло, уверенно, будто заранее знал исход. Бумаги, экспертизы, слова, произнесённые ровным голосом. Тогда не кричал и не вставал с места, уже не нужно было. Только смотрел и запоминал каждое лицо, каждую улыбку, каждое слово. Внутри зрело тихое, холодное обещание - заплатят. Все. До единого.

Камера всплыла следом - тесная, серая, с тусклой лампочкой под потолком. Сидел у стены, подтянув колени, и смотрел в одну точку. Холод шёл не от стен, а откуда-то изнутри, и с каждым днём становился только глубже. Не спал, почти не ел, не разговаривал. Только считал дни и ждал. А потом в груди зажглась искра - маленькая, злая. И с того момента перестал быть просто человеком, потерявшим всё. Осталось одно - не убить, не сломать, а уничтожить всю сеть, выжечь дотла, за всё, за всех.

Открыл глаза. Вика выходила из студии - медленно, устало, будто каждое движение давалось ей с трудом. Села в машину сзади, отвернулась к окну. Завёл мотор, и мы поехали. Молчали всю дорогу, и это молчание давило сильнее любого крика. Оно всегда давалось мне тяжело, но я должен, так надо.

Должен был так же её ненавидеть. Она - одна из этого круга, жена адвоката, часть той самой системы, которая сожрала жизни и даже не подавилась. Но вместо ненависти внутри поднималось что-то другое, чему не мог дать названия и от чего злился на себя ещё больше. Её запах - лёгкий, тёплый, чужой - заполнял салон, и ловил себя на том, что дышу глубже, чем нужно. Взгляд в зеркале - короткий, случайный - и этого хватало, чтобы пальцы на руле сжались до скрипа кожи на руле. Губы, руки, вкус кожи, который помнил слишком хорошо - всё это жгло изнутри, как раскалённый металл.

Перед глазами, против воли, всплыл тот день в её студии - после обеда с Богдановым, когда злость ещё кипела в крови и хотелось сорвать её на ком-то. Не хотел вспоминать, но тело помнило всё. Она - нежная, тёплая, живая - и то, как она смотрела на меня снизу, широко и темно, будто впервые видела по-настоящему. Как подалась назад, когда вошёл, как сжалась вокруг - плотно, горячо - и выдохнула рвано, будто воздух кончился. Как двигался в ней, чувствуя каждый сантиметр её тела, каждую дрожь, и в тот момент готов был отдать всё, лишь бы это не заканчивалось.

Повторял про себя, что ненавижу её, что она не должна занимать ни одной моей мысли, но тело отказывалось слушать. Оно тянулось, хотело, требовало.

Машина остановилась у её дома. Вика вышла, не оборачиваясь, и скрылась за дверью. Смотрел ей вслед, пока не исчезла - а потом рванул с места так, что шины взвизгнули на асфальте. Нужно было убраться отсюда, как можно дальше, как можно быстрее. От неё, от этого дома, от собственных мыслей, которые крутились в голове и не желали затихать.

Квартира встретила тишиной и темнотой, разбавленной только светом мониторов. Большой экран занимал почти всю стену - на нём мерцали десятки окошек, и в каждом шла своя жизнь. Дом Богданова: гостиная, коридор, двор, камера у самых ворот. Офис: приёмная, кабинет, длинный коридор с рядами дверей. Дома других людей - тех, чьи лица были приклеены к стене слева - улицы, машины, подъезды, парковки. Знал каждый из этих кадров наизусть, потому что смотрел на них месяцами, собирая по крупицам то, что должно было стать концом для всех них.

Стена слева была заклеена фотографиями, чертежами, записками, соединёнными между собой красными нитями. Схема напоминала паутину - запутанную, как их преступления, но выверенную до мелочей. Каждый шаг, каждая связь, каждое слабое место. Подошёл ближе, провёл взглядом по лицам. Кто-то улыбался с глянца, кто-то смотрел хмуро, кто-то отводил глаза. Все они были подлыми и наглыми - и все до единого заслуживали того, что готовил.

Взгляд задержался на фото в самом углу. Девушка с серо-зелёными глазами, снятая случайно, издалека, несколько месяцев назад, когда только собирал информацию. Не искал её, она попалась сама, попала в кадр, а потом и в память - цепко, надолго. Тогда, глядя на это фото, и мысли не допускал, что когда-нибудь окажусь с ней рядом. Не планировал её - не планировал думать о ней, прикасаться к ней и уж точно не собирался её трахать. Но прошло время, и контролировать себя стало невозможно. Она оказалась сильнее плана. Это не должно было случиться.

Отвернулся от стены и подошёл к столу. Несколько нажатий на клавиатуре - и на экране ноутбука развернулась запись. Вчерашний день. Камера в спальне, которую установил сам, тайком, когда получил доступ в дом. Никто не знал о ней - ни Богданов, ни его охрана, ни она. Хотел видеть её, наблюдать, не мог удержаться. Это было сильнее здравого смысла, сильнее плана, сильнее всего, во что верил раньше.

На экране пьяный Богданов тащил её за руку. Смотрел, как тот наваливается на неё сверху, как двигается, буквально насилует. Как уходит потом в ванную, оставляя её лежать неподвижно на развороченной кровати. Картинка не звучала, но слышал всё - и хрип, и сдавленный крик, и тишину после. И от этого зрелища внутри всё переворачивалось. Не хотел это видеть, не должен был. Но смотрел - потому что не мог не смотреть, потому что должен был знать. Потому что она была там, в этом доме, в этой спальне, и я не мог её оттуда вытащить.

Бумага под рукой смялась в кулаке. Из горла вырвался хрип - низкий, злой. Стол опрокинулся, и всё, что на нём было, полетело на пол. Не заметил, как сделал это, ярость накрыла так, что перед глазами потемнело. Меня не было там вчера. Не успел, не увидел вовремя, узнал только утром, когда полез в записи. И это бесило больше всего - не то, что не успел, а то, что вообще смотрел. Что позволял себе чувствовать, что не мог отвести взгляд.

Знал, кто такой Богданов. Знал, на что тот способен, и даже хуже. И всё равно не мог смотреть на эту запись спокойно. Она не должна была входить в планы - ни как цель, ни как причина. А теперь из-за неё всё летело к чертям. Если действовать так, как задумал - пострадает она. Этого допустить не мог. И от этого злился на себя ещё сильнее, потому что не понимал, почему вообще так реагирую. Знал её прошлое, знал про больницы, про садизм, про всё, что она вытерпела. Но почему-то не мог принять это как факт, не мог отнестись к ней так же, как к остальным.

Опустился на пол, привалился спиной к стене и запрокинул голову. Где-то глубоко в памяти снова мелькнула тюрьма - холод, теснота, тишина - и тут же пропала. Цель была ясна - уничтожить всех. Всю сеть, всю цепочку, не только ради собственной мести, но и ради тех, кто пострадал от их рук. Прекратить то, что они делали годами. Ради этого стоило жить, ради этого стоило убивать.

Опустил голову. Передо мной, на боку, лежал опрокинутый ноутбук, и на экране всё ещё была она. Вика повернулась на бок, подтянула колени и лежала, глядя в одну точку. Не двигалась, не плакала, не истерила, просто лежала. И от этого зрелища внутри что-то сжималось так, что дышать становилось трудно.

Челюсть сжалась. Вдох - тяжёлый, выдох - медленный. И с каждым ударом сердца становилось яснее то, чего так долго не хотел признавать. Сколько бы ни убеждал себя, как бы ни пытался ненавидеть её вместе со всеми - она уже была в крови. В венах, под кожей, в самой глубине, куда никого не пускал. Она стала слабостью, уязвимым местом. И от этого не было спасения.