Тень алой птицы

Ли Джин перестал дышать. Он чувствовал себя подглядывающим воришкой, крадущим что-то священное и личное. Он подсматривал за обнаженной душой. Разум кричал, что нужно уйти. Сейчас же. Пока она не увидела. Но ноги, казалось, вросли в пол. Он был прикован к месту этим зрелищем – зрелищем настоящей Ким Ми Ён, без масок и доспехов.

Она перевернула страницу, и из книги выпал тонкий листок бумаги – черновик, обрывок стихотворения или просто мысли, записанные наспех. Листок плавно, кружась, опустился на темное дерево пола. Ми Ён потянулась за ним, и в этот момент ее взгляд скользнул по полу и наткнулся на его ноги, видневшиеся из-за края стеллажа.

Она замерла. Медленно, будто боясь спугнуть опасную иллюзию, подняла голову.

Их взгляды встретились в полумраке библиотеки.

Ни ширм, ни свиты, ни церемониальных дистанций. Только она, сидящая на полу в луче серого света, и он, стоящий в тени, как призрак или соглядатай. На ее лице, обычно столь бесстрастном, промелькнула настоящая, животная паника. Паника загнанного зверька, пойманного на месте преступления – преступления быть собой. Она мгновенно опустила глаза, и ее тело согнулось в низком, почти касающемся лбом пола поклоне, от которого защемило сердце у Ли Джина.

– Простите, Ваше Величество! – ее голос сорвался на хриплый шепот, дрожащий от страха. – Я не знала… я не думала, что вы здесь… Я просто… мне нужно было…

Он нашел в себе силы сделать шаг вперед, выйти из тени. Подойдя, он наклонился и поднял с пола выпавший листок. Не глядя на каллиграфию, он протянул его ей.

– Встаньте, – сказал он. Его собственный голос прозвучал непривычно хрипло, пересохшим от долгого молчания и внутренней бури. – Пожалуйста.

Она выпрямилась, но глаза по-прежнему были опущены, принимая бумагу дрожащими, холодными пальцами. Он видел, как яростно пульсирует жилка на ее тонкой, бледной шее. Видел, как вздымается и опадает грудь под простым шелком платья.

– Что вы читаете? – спросил он, потому что нужно было сказать что-то, чтобы разорвать это невыносимое, напряженное молчание, висевшее между ними гуще библиотечной пыли.

– Это… ничего, Ваше Величество. Просто старые стихи, – она прижала книгу к груди, как щит, как последнее убежище. – Ничего важного.

– «Одинокий дикий гусь в ночи кричит…» – процитировал он тихо, почти шепотом. Слова звучали странно в его собственных устах. – Это не Чхве Чхивон. Чье?

Она вздрогнула, будто ее ударили током, и наконец посмотрела на него. В ее огромных, темных глазах, обычно таких сдержанных, читался настоящий шок. Шок от того, что он не только подслушал, но и запомнил. И различил.

– Вы… вы знаете поэзию, Ваше Величество? – вопрос вырвался у нее прежде, чем она успела его обдумать.

Уголок его губ дрогнул в чем-то, что могло бы стать горькой усмешкой.

– В этой библиотеке есть все, что нельзя найти в докладах министров или в головах придворных, – он сделал неопределенный жест рукой, обводя полки. – Иногда и королям нужно думать. Чтобы… чтобы хотя бы создавать видимость, что они на что-то способны.

Он не планировал этой откровенности, этой язвительности, направленной на самого себя. Она вырвалась сама, под давлением момента и странного чувства общности, возникшего в этой тишине. И он увидел, как ее лицо меняется. Не выражая согласия или несогласия, оно просто… смягчилось. Какая-то тень – не улыбка, а скорее глубокое, усталое понимание – легла в уголки ее глаз и губ.

– Видимость… – она повторила слово тихо, задумчиво. – Да. Это то, в чем мы здесь все стали мастера, Ваше Величество.

Она произнесла это просто, как констатацию факта. И тут же, осознав дерзость своих слов, снова ужаснулась, потупив взгляд. – Простите, я не имела в виду… я…

– Не извиняйтесь, – перебил он, и на этот раз в его голосе прозвучала не просто вежливость, а нечто вроде… признания. – Вы лишь сказали правду. А правда в этих стенах – редкая и опасная птица.

Он смотрел на нее, на эту хрупкую девушку, прижимавшую к себе книгу, как единственного союзника в мире, полном врагов. И тогда вопрос, который мучил его все эти дни, который он задавал себе по ночам, глядя в темный потолок, сорвался с его губ раньше, чем он успел обуздать его. Голос его был тихим, почти исповедальным:

– Вам тоже иногда снится… что вы не здесь? Что вы проснетесь, и все это – просто дурной сон? Что вы в своей комнате, слышите голос матери, запах цветущей сливы за окном…

Она замерла, словно превратилась в статую из фарфора. Даже дыхание ее, казалось, остановилось. Дождь за окном стучал в ставни, отсчитывая секунды, каждая из которых растягивалась в вечность. Потом она очень медленно, почти незаметно, кивнула, все еще не глядя на него.

– Да, – прошептала она, и это одно слово было наполнено такой всепоглощающей тоской, что у Ли Джина сердце сжалось в комок. – Каждую ночь. Иногда мне кажется, я даже слышу этот запах… сливы. И тогда я не хочу просыпаться.

В этом признании была обнажена вся ее душа. Тоска по дому, которого, возможно, уже не существовало. По жизни, которая была украдена. По-простому, неотъемлемому праву дышать, не оглядываясь через плечо, не взвешивая каждое слово.

Ли Джин почувствовал, как что-то огромное и тяжелое сдвигается у него внутри. Глыба ненависти, подозрения и гнева, которую он годами взращивал как защиту, дала глубокую, звучную трещину. Они стояли по разные стороны пропасти, вырытой их семьями, их положением, этим браком-ловушкой. Но в этой сырой, тихой библиотеке, в этом сером свете дождливого дня, он с болезненной ясностью увидел, что они оба стоят на одном и том же краю. Оба смотрят в одну и ту же бездну одиночества.

Его мысли прояснились, инстинкт стратега взял верх над смятением чувств.

– Они следят за вами? – спросил он уже другим тоном. Трезвым, деловым, но без прежней холодности.

Она встрепенулась, поняв смену регистра. Страх вернулся в ее глаза, но теперь он был смешан с осторожной надеждой.

– Моя старшая служанка, Аран, – выдохнула она. – Она… каждую ночь, после того как я засыпаю (или делаю вид, что засыпаю), она проверяет мои вещи. Перебирает бумаги на столе, заглядывает в книги. И уходит. Я не знаю точно, кому она докладывает. Но я вижу ее лицо, когда она возвращается утром. Оно всегда… удовлетворенное.

– А вы пишете? Записки, письма? – спросил он, изучая ее реакцию.

Она отрицательно покачала головой, и в этом движении была такая безысходная горечь, что стало ясно: она давно смирилась со своим тотальным одиночеством.

– Кому? – прошептала она, и в этом одном слове звучала целая жизнь изоляции. – Матери? Она под присмотром. Сестре? Ее письма вскрывают. Здесь… здесь нет никого.

Ли Джин взвесил риск в уме. Каждая клетка его тела, вымуштрованная годами притворства и выживания, кричала об опасности. Доверять ей – безумие. Но холодная, беспристрастная логика, та самая, что помогала ему выживать, подсказывала иное. Если она не шпионит активно, если она так же загнана в угол, если она ненавидит эту игру не меньше его… Разве это не потенциальный, пусть и слабый, союзник? Союзник отчаяния?

Он оглянулся. Кроме них и призраков мудрецов, запечатленных в свитках, в огромном зале никого не было. Шагов не было слышно.

– Эта книга, – кивнул он на синий томик в ее руках. – Она безопасна? На ней нет пометок, которые можно было бы истолковать… превратно?

Ми Ён посмотрела на книгу, затем снова на него. В глубине ее темных глаз зажегся крошечный, испуганный огонек понимания. Она начала осознавать, куда клонит этот разговор.

– Это… сборник средневековой поэзии «Песни лунного ветра», – сказала она четко. – Подарок от моей первой учительницы, еще до того, как… все изменилось. Здесь нет пометок. Никаких тайных знаков. Только стихи. И мои мысли, которые я никому не показываю.

– Хорошо, – сказал Ли Джин. Он снова мельком осмотрелся, затем шагнул ближе, понизив голос до шепота, который могла услышать только она. – Если вам когда-нибудь понадобится… передать что-то. Что-то, что не должно быть найдено служанкой Аран или кем-либо еще. Можно спрятать здесь. – Он едва заметно двинул головой в сторону полки с малочитаемыми хрониками ранней династии Корё. – За третьим томом «Истории государства Ки». Там, между переплетом и стенкой шкафа, есть узкая щель. Не видна снаружи.

Она смотрела на него, не веря своим ушам. Ее губы, бледные и тонкие, слегка приоткрылись. В глазах смешались недоверие, страх и та самая жадная, запретная надежда, которую он сам в себе подавлял годами.

– Почему? – вырвалось у нее, голос срывался на шепот. – Почему вы… говорите мне это? Рискуете?

Он посмотрел на ее лицо, на следы бессонных ночей под глазами, на тонкую, нервную дрожь в уголках губ. И снова процитировал, теперь уже глядя прямо в ее глаза:

– Потому что одиноким гусям, кричащим в ночи… иногда нужен хоть какой-то знак, что они не одни в этом небе. Даже если этот знак – просто щель в книжной полке в безмолвной библиотеке.

Он увидел, как по ее щеке, медленно, преодолевая сопротивление, скатывается слеза. Одна-единственная, чистая, жгучая капля. Она оставила блестящий, серебристый след на ее белой коже. Она даже не попыталась ее смахнуть, будто, не замечая или не имея сил скрывать эту утечку эмоций.

– Спасибо, – прошептала она так тихо, что он скорее прочитал это слово по движению ее губ, чем услышал.

Больше говорить было нечего. Слишком много было сказано. Слишком много риска уже висело в сыром воздухе между ними.

– Не приходите сюда слишком часто, – предупредил он, уже отворачиваясь, чувствуя, как его собственные колени слегка подрагивают от нервного напряжения. – И следите за Аран. За тем, куда она ходит, с кем говорит. Но не подавайте виду.

Он ушел, не оглядываясь, оставив ее одну в луче тусклого света, с книгой в руках и со слезой на щеке. Его сердце колотилось с бешеной силой, не как после схватки с врагом, а как после прыжка в неизвестность, в темную, ледяную воду. Это было не чувство ярости или триумфа. Это было нечто новое. Опасное, головокружительное и пугающе живое.

Вернувшись в свои покои, он застал там Со Ина. Друг сидел у окна, чистя клинок своего меча, но, увидев лицо Ли Джина, мгновенно замер, насторожившись всем существом.

– Что случилось? – спросил Со Ин, его голос был ровным, но глаза сканировали Ли Джина с профессиональной тревогой.

– Я поговорил с королевой, – коротко, без предисловий, сказал Ли Джин, срывая с себя верхний халат. Его руки слегка дрожали.

Со Ин медленно вложил клинок в ножны. Его лицо стало непроницаемой маской, но в глазах читалось ожидание худшего.

– Где?

—В библиотеке. Случайно. Я не знал, что она там.

—И? – в голосе Со Ин прозвучало ледяное терпение.

Ли Джин тяжело опустился на подушки, провел руками по лицу.

– И… она не шпионка, Ин. По крайней мере, не та, которой ее хотят видеть. Она пленница. Такая же, как я. Возможно, даже в большей клетке.

Он кратко, опуская самые личные моменты и ее слезу, пересказал суть разговора: ее одиночество, наблюдение служанки, ее знание поэзии, их общее чувство ловушки. Со Ин слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным.

– Это может быть ловушка, Джин, – наконец произнес он, когда тот закончил. Его голос был мягким, но в каждом слове чувствовалась сталь. – Искусно разыгранная. Евнух Ким не дурак. Он мог подготовить ее именно для такого сценария: вызвать твое сочувствие, твое… признание родства душ.

– Возможно, – согласился Ли Джин, не глядя на друга. – Я не исключаю этого. Я не дурак тоже. Но я видел ее глаза, Ин. Когда она говорила о доме. О сне, в котором не хочет просыпаться. Этому не учат. Этого нельзя сыграть так убедительно.

– Глазами можно лгать лучше, чем словами, – мрачно, но без осуждения, заметил Со Ин. – Я видел шпионов, которые могли заставить себя заплакать настоящими слезами, вспоминая вымышленных мертвых детей.

– Знаю, – вздохнул Ли Джин. – Поэтому мы проверим. Прагматично. Без сантиментов.

Он встал, подошел к своему письменному столу, взял кисть и небольшой листок тонкой бумаги. Быстрыми, четкими иероглифами он написал: «Министр обороны Чо и три командира столичного гарнизона имеют тайную встречу завтра, в час Змеи, в павильоне у Восточного пруда. Без писцов, без протокола». Это была правда. Такая встреча действительно была запланирована. Но это была не тайна. Евнух Ким знал о ней и, вероятно, даже спонсировал ее – министр Чо был его человеком. Это была идеальная приманка: информация, которая выглядела ценной, но на деле уже известна врагу.

Он сложил записку в четверо и протянул Со Ину.

– Завтра, до полудня, положи это в щель, о которой я ей сказал. Если эта информация через день-два всплывет в разговорах евнуха или в действиях его людей – мы будем знать. Она – их агент. Если нет… – он сделал паузу, – значит, у нас, возможно, появился очень необычный союзник.

Со Ин взял записку, его пальцы сомкнулись на бумаге. Его лицо все еще выражало глубокое сомнение, но он кивнул – он был солдатом, привыкшим выполнять приказы, даже если не согласен с ними.

– А что, если она просто испугается? Не решится воспользоваться каналом? Или не поймет его значения?

– Тогда, – сказал Ли Джин, подходя к окну и глядя на залитый дождем двор, где вода стояла неподвижными, свинцовыми лужами, – тогда мы оба так и останемся в своих золотых клетках. И будем медленно гнить в них поодиночке, наблюдая друг за другом через решетку, как диковинные птицы, которые забыли, как летать.

Ночью, лежа в одиночестве на своем огромном, холодном ложе, Ли Джин думал о ее слезе. О том, как она сказала «спасибо». Не как королева – королю. А как человек – человеку, который бросил ей спасательный круг в море одиночества. В этом слове, в этом жесте не было расчета, кокетства или лести придворной дамы. Была простая, почти детская, жадная благодарность загнанного зверька, которому впервые за долгое время протянули руку, а не плеть.

И впервые за многие годы его собственное одиночество, эта ледяная, всепроникающая пустота, которую разделял с ним только Со Ин, дала не просто трещину. В ней открылся крошечный, но ощутимый просвет. В него подул ветер. Не теплый и ласковый, а холодный, колкий, полный неизвестности и смертельного риска.

Но это был ветер. Движение воздуха. Признак жизни.

А не затхлая, мертвая тишь тюрьмы, в которой он задыхался, казалось, всю свою сознательную жизнь.

***

Приказ короля повис в воздухе между ними – тонкий, сложенный вчетверо листок бумаги, который был одновременно и щупом, и миной. Со Ин взял его, ощутив под пальцами легчайшую шероховатость бумаги. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри все кричало против. Это была слабость. Непростительная, опасная слабость, рожденная из одиночества и жажды сочувствия. Но Ли Джин был его королем и другом. Приказ есть приказ.

На следующее утро, еще до рассвета, Со Ин уже был на ногах. Он проверил посты, отдал распоряжения на день, совершил привычный обход периметра – все с той же безупречной, механической эффективностью. Но часть его сознания была занята другим: расчетом времени, маршрута, наблюдением.

Королевская библиотека открывалась для слуг, занимавшихся уборкой, с восходом солнца. Со Ин выбрал момент, когда старый библиотекарь, ворча себе под нос, отправился в кладовую за метлами, а его помощник дремал, прислонившись к стеллажу с конфуцианскими канонами. Бесшумно, как тень, Со Ин проскользнул в нужный зал. Воздух здесь был прохладен и пах старым деревом. Он быстро нашел полку с историей Ки. Третий том был массивным, в кожаном переплете с потрескавшимся золотым тиснением. Как и сказал Ли Джин, между корешком книги и задней стенкой шкафа зияла узкая, темная щель.

Он замер на секунду, слушая. Тишина. Только скрип старых балок где-то наверху. Быстрым движением он сунул сложенную записку в щель, протолкнул ее глубже пальцем. Бумага исчезла. Канал связи был открыт. Теперь оставалось ждать и наблюдать.

Но наблюдать приходилось не только за последствиями. У Со Ина была своя, параллельная операция. Лейтенант Кан, «герой», спасший рекрута, уже начал свое восхождение. Его вывихнутое плечо лечил придворный врач, ему выдали премию, и, что важнее, он стал чаще попадаться на глаза королю. Сегодня утром, например, Кан с отрядом как раз нес службу у ворот в сад, куда Ли Джин часто выходил подышать.

Со Ин наблюдал за ним со стороны, с галереи второго этажа. Кан был молод, строен, с открытым, честным лицом, на котором читались рвение и преданность. Он отдавал команды четко, держался с достоинством, но без высокомерия. Идеальный образ молодого офицера. Слишком идеальный.

Со Ин дал знак Чи Хуну, который тут же растворился в толпе слуг. Задача юноши – проследить за рекрутом, которого «спас» Кан. Откуда тот взялся? Кто его рекомендовал в гвардию?

Сам Со Ин спустился во внутренний двор и направился к казармам нижних чинов. Он шел не как начальник с проверкой, а как свой, заскочивший перекусить. В столовой, пахнущей дешевым жиром и капустой, он сел за общий стол с несколькими старослужащими сержантами. Разговор зашел о недавнем инциденте.

– Молодец, этот Кан, – с нарочитой небрежностью заметил Со Ин, разламывая лепешку. – Быстро среагировал. У нас таких не хватает.

Сержанты, уважавшие Со Ин за его прямоту и справедливость, охотно поддержали разговор.

– Да, командир, парень перспективный. И скромный. Не зазнается.

—Слышал, у него мать одна в деревне, больная. Все жалованье им отсылает. Честный сын.

—И храбрый. На прошлой неделе, помните, того купчину он от грабителей отстоял у Восточных ворот? Сам против троих.

История обрастала деталями. Слишком быстро. Слишком гладко. Со Ин кивал, делая вид, что слушает с интересом, а в голове выстраивал картину: тщательно создаваемый образ. Герой, скромник, любящий сын. Приманка, созданная специально для Ли Джина, ценящего преданность и простоту.

Вечером Чи Хун принес первые результаты.

– Рекрута зовут Мин. Из дальнего пригорода. В гвардию его рекомендовал некий мелкий чиновник из налогового управления. Чиновник этот… – Чи Хун понизил голос, – известен своими связями с гильдией сборщиков долгов, той самой, что связана с Пёном.

Со Ин медленно кивнул. Все сходилось. Инцидент был подстроен. Теперь Кан должен был «естественным образом» сблизиться с королем. Возможно, через новое «спасение», уже на охоте или во время какой-нибудь поездки. Или через демонстрацию преданности в критический момент.

– Хорошо, – сказал Со Ин. – Продолжай следить за Мином. И найди того чиновника. Узнай, какие у него долги или слабости.

А пока нужно было следить за другим каналом – библиотечным. На следующий день Со Ин снова нашел предлог зайти в библиотеку. Он проверял, на месте ли записка. Она была там. Не тронута. Значит, королева либо не решалась, либо не приходила, либо… играла в более глубокую игру.

Но Со Ин не был бы собой, если бы полагался только на пассивное наблюдение. У него был другой план. Более прямой. Более жестокий. И связанный с той самой служанкой Аран, о которой говорила Ми Ён.

Аран была немолода, лет сорока пяти, с лицом, на котором привычка к доносам выгравировала постоянное выражение бдительной угодливости. Она редко покидала женскую половину, но раз в неделю, вечером, отправлялась в восточное крыло, якобы навестить свою «кузину», работавшую в прачечной.

Со Ин проследил за ней дважды. Маршрут был один и тот же. Но «кузина» оказывалась не простой прачкой, а надсмотрщицей, которая также докладывала Пёну. Они встречались в крошечной каморке за котлами для кипячения белья, где пар и запах щелока скрывали их разговор.

На третий раз Со Ин действовал.

Он выбрал момент, когда Аран, закончив свой короткий визит, возвращалась обратно по длинному, плохо освещенному коридору, соединявшему служебные помещения. Здесь, вдали от парадных залов, царили полумрак и сырость. Со Ин ждал ее в нише, где когда-то стояла статуя, ныне убранная.

Когда шаги Аран приблизились, он вышел прямо перед ней. Женщина вздрогнула, едва не вскрикнув, и отпрянула, прижимая к груди узелок с какими-то тряпками.

– Начальник стражи! – выдохнула она, узнав его, и немедленно опустилась в низкий поклон. – Простите, я не заметила…

– Встань, – сказал Со Ин, его голос в полутьме звучал глухо и не обещал ничего хорошего. – Куда путь держишь так поздно, Аран?

– В… в покои королевы, господин. Я ее служанка.

—Знаю, кто ты, – перебил он. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он был намного выше и шире ее, и его силуэт в темноте казался угрожающе огромным. – И знаю, куда ты на самом деле ходила. К своей «кузине» в прачечную. Вернее, к надсмотрщице Пёна. Чтобы доложить.

Лицо Аран побелело в полумраке. Она попыталась сделать шаг назад, но уперлась спиной в холодную каменную стену.

– Я… я не понимаю, господин… я просто навестила родственницу…

—Не лги, – его голос стал тише, но от этого только страшнее. – Я все знаю. Знаю, что ты обыскиваешь вещи королевы каждую ночь. Знаю, что докладываешь обо всем, что она говорит, что читает, даже о чем молчит. Ты – ухо евнуха Кима в ее спальне.

Паника, чистая и бездыханная, исказила лицо женщины. Ее губы задрожали.

—Пожалуйста… у меня семья… дети… они заставили…

– Я знаю и про твою семью, – холодно продолжил Со Ин. Он вытащил из-за пояса небольшой свиток и развернул его перед ее лицом, хотя в темноте она вряд ли могла что-то разобрать. – Твой сын, Хён, учится в школе писцов. Талантливый мальчик. Твоя дочь замужем за мелким торговцем в квартале Индон. Они счастливы. Пока.

Последнее слово повисло в воздухе лезвием. Аран задохнулась, ее глаза наполнились слезами ужаса.

– Что… что вы хотите? – прошептала она.

– Я хочу, чтобы ты продолжала докладывать, – сказал Со Ин, складывая свиток. – Но отныне ты будешь докладывать через меня. Ты будешь рассказывать им то, что я скажу. А настоящие новости, истинные чувства и действия королевы – будешь приносить мне. Если я услышу от своих людей, что через твой канал пошла информация, которой я тебе не давал… – он снова шагнул вперед, теперь так близко, что она почувствовала исходящее от него холодное, металлическое дыхание. – Твоему сыну Хёну отрежут пальцы на правой руке. Все до одного. Чтобы он никогда больше не мог держать кисть. Твою дочь и ее мужа обвинят в контрабанде и вышвырнут из города. А тебя… тебя найдут в колодце для сточных вод с перерезанным горлом. И всем будет все равно.

Он говорил ровно, без злобы, просто констатируя факты. И от этой бесстрастности стало еще страшнее. Аран прижалась к стене, из ее горла вырвался сдавленный стон. Она понимала, что это не пустая угроза. Перед ней стоял не просто начальник стражи. Перед ней стояла тень короля, человека без жалости, чья репутация была известна даже служанкам.

– Вы… вы предлагаете мне изменить евнуху Киму? – она попыталась найти в голосе силу, но получился лишь жалкий писк. – Он уничтожит меня!

—Он уничтожит тебя, если узнает, – поправил ее Со Ин. – А я уничтожу тебя и всех, кто тебе дорог, если ты не будешь служить мне. У тебя нет выбора, Аран. Только два варианта уничтожения. Выбирай, какое тебе больше подходит: быстрое и полное – от меня, или медленное и мучительное – от него, когда он поймет, что ты его обманывала.

Она молчала, ее тело била крупная дрожь. Слезы текли по щекам, оставляя блестящие полосы в тусклом свете отдаленного факела.

– И что… что я получу? – наконец выдавила она.

—Ты получишь жизнь своей семьи. И свою. И, возможно, немного денег, чтобы сын мог закончить учебу. Но не от меня. Ты получишь их от королевы, как награду за верную службу ей. Ты станешь ее самой преданной служанкой. По крайней мере, так будут считать все, включая евнуха.

Это был изящный ход. Он не просто вербовал шпиона. Он переворачивал всю систему слежки с ног на голову, превращая главное ухо врага в свой собственный рупор.

Аран долго смотрела на него, ее ум, заточенный на выживание и мелкие интриги, пытался найти лазейку, третий вариант. Не нашел. Она медленно, как будто каждое движение давалось с невероятным усилием, кивнула.

– Хорошо, – прошептала она. – Я буду ваша.

– Не моя, – резко поправил Со Ин. – Ты – служанка королевы Ким Ми Ён. И будешь служить ей верно. Поняла?

Она кивнула снова, теперь уже быстрее.

– Теперь слушай внимательно, – сказал он, понизив голос до едва слышного шепота. – Завтра ты доложишь своему надзирателю, что королева в унынии. Что она много плачет в одиночестве, перечитывает старые письма от матери и мечтает о доме. Что к королю она испытывает лишь страх и холодную почтительность. И что она ничего не подозревает. Это то, что они хотят услышать. А мне… – он сделал паузу, – ты принесешь любую вещь, которую королева попытается спрятать. Любую записку. Любую книгу, которую читает тайком. И ты будешь следить, не пытается ли кто-то другой из ее окружения выйти на связь с внешним миром. Особенно с ее семьей.