Тень алой птицы

– И если дать двойную дозу?

Лекарь на мгновение замер, его глаза встретились с ее взглядом. В воздухе повисло невысказанное.

– Тогда сон может стать вечным, Ваше Величество. Без мучений. Без судорог. Как угасание пламени.

Ми Хи медленно кивнула, ее пальцы сомкнулись вокруг фарфорового флакона. Она положила оба сосуда рядом с необработанными камнями. Они выглядели так же естественно, как и они.

– Спасибо, Сан. Ты можешь идти. И помни – твои знания принадлежат только этому флакону и только этим стенам.

– Всегда, Ваше Величество, – он поклонился глубже и так же бесшумно удалился.

Когда дверь закрылась, Ми Хи взяла флакон с белым фарфором и поднесла его к свету лампы. Молочно-белая поверхность отражала мягкое сияние.

– Инструменты, – прошептала она. – Все в этом мире – инструменты. Люди. Чувства. Даже сама смерть. Вопрос лишь в том, в чьих руках они находятся и насколько умело эти руки умеют действовать.

Она снова взглянула на нефриты. Ее мысли вернулись к внуку и его юной жене. Сцена, которую ей описали в саду, была показательной. Девушка обладала интуитивной психологической гибкостью. Она не ломалась, а гнулась. И своим тихим состраданием, своей печалью она начала будить в Ли Джине то, что Ми Хи стремилась в нем подавить: чувство ответственности, инстинкт защитника. Это было опаснее открытого бунта. Бунт можно сломить силой. А как сломить тихое, растущее чувство долга перед другим заложником этой игры?

Возможно, нужно было не ломать эту связь, а перенаправить ее. Контролировать ее рост. Сделать так, чтобы именно она, вдовствующая королева, стала тем, кто тонко, незаметно подсказывает Ли Джину, как обращаться с женой. Как завоевать ее доверие. А затем, когда доверие будет установлено, использовать этот канал в обратную сторону.

Или… другой вариант. Ускорить. С помощью содержимого темного флакона. Устроить так, чтобы их уединение было не холодным и отталкивающим, а… теплым. Эмоционально заряженным. Чтобы между ними вспыхнула не страсть – страсть ненадежна, – а нечто более глубокое и разрушительное: взаимная зависимость двух глубоко травмированных душ. А затем контролировать эту зависимость, дергая за ниточки то одного, то другого.

Она представляла себе это, и в ее уме, остром и безжалостном, выстраивались целые комбинации. Свадьба была лишь первым ходом. Теперь начиналась настоящая партия. И фигуры на доске были не деревянными, а живыми, с их страхами, надеждами и болью.

Ана снова подошла, поставив перед ней чашку с травяным отваром – смесью для улучшения памяти и ясности ума. Ми Хи отпила маленький глоток. Горечь разлилась по языку, бодрящая и знакомая.

– Завтра, – сказала она, глядя на немую служанку, – я приглашу молодую королеву на чай. Только мы вдвоём. Прикажи приготовить покой у Золотого ручья. И… достань тот сервиз, что подарили мне китайские послы. Тот, с драконами из синего стекла.

Ана кивнула и склонилась в поклоне.

– И, Ана, – голос Ми Хи стал еще тише, – присмотрись к ней повнимательнее. К тому, как она держит чашку. Куда смотрит. Что говорит, а что умалчивает. Малейшая дрожь, малейшая скованность. Девушка, которая способна утешить плачущую служанку, способна и на большую ложь. Но тело… тело всегда выдает. Особенно когда думаешь, что на тебя никто не смотрит.

Она отпила еще глоток отвара, поставила чашку и снова взяла в руки резец. Но теперь она смотрела не на камень, а в пространство перед собой, где в воображении уже разворачивались будущие сцены.

Ли Джин считал, что начал свою тайную войну. Евнух Ким полагал, что держит все нити в своих руках. А она, Пак Ми Хи, сидела в самом сердце дворца, окруженная тишиной, запахами и холодной красотой нефрита. Она была старше их всех. Мудрее. И беспощаднее.

Она видела не отдельные ходы, а всю доску целиком. Видела, как пешки превращаются в ферзей, а короли становятся пешками. И знала, что в этой игре проигрывает тот, кто позволяет чувствам – будь то ненависть, жалость или любовь – затмить холодный расчет.

А расчет подсказывал, что хрупкий союз двух отверженных душ может стать самым мощным оружием. Или самой уязвимой точкой. И она намеревалась проверить это лично. Завтра, за чаем с синими драконами, в окружении осеннего сада и незримых, но остро чувствующих слуг. Первый шаг к тому, чтобы либо отполировать эту новую фигуру на своей доске, либо, обнаружив скрытый изъян, расколоть ее вдребезги.

Она снова взяла в руки темный нефрит с мутным пятном. Алмазный резец замер над его поверхностью.

***

Покои, выделенные королеве Ми Ён в западном крыле, были огромны, безупречны и так же бездушны, как выставочный зал в музее. Резные панели из красного сандала, ширмы с вышитыми журавлями, лакированная мебель, инкрустированная перламутром – все кричало о богатстве и статусе, но ни один предмет не был выбран ею. Даже воздух пах не так, как в ее доме, – здесь витал аромат чужих благовоний, навязчивый и стерильный.

Она стояла посреди этой пустыни из роскоши, ощущая, как тяжелый свадебный хварот, который с нее еще не сняли слуги, давит на плечи. Ее лицо, покрытое слоем грима, начинало зудеть. Но снять его без помощи было нельзя – прическа и макияж были частью церемониала, который, казалось, никогда не закончится.

Наконец, вошли служанки – не ее личные девушки из дома, а дворцовые, с бесстрастными лицами и скользящей, бесшумной походкой. Они молча, с эффективностью машины, освободили ее от многослойных одежд. Каждый слой шелка, падая на пол, словно снимал с нее часть ее прежней жизни – Ким Ми Ён, младшую дочь советника, любительницу поэзии и тихих садовых бесед. Оставалась только королева, голая и уязвимая под оценивающими взглядами чужих женщин.

Одна из них подала ей легкий шелковый халат. Ми Ён автоматически накинула его, чувствуя, как прохлада воздуха касается кожи, по которой еще бегали мурашки от страха и стыда. Стыда не за наготу, а за всю эту ситуацию. За то, что ее продали, как редкую вазу. За то, что сейчас, в соседней комнате, ждал мужчина, который ненавидел ее всей душой и видел в ней лишь орудие своих врагов.

Ей помыли лицо в фарфоровой чаше с розовой водой, смывая белила и румяна. Вода в чаше стала мутно-розовой. Она смотрела на свое отражение в полированном бронзовом зеркале – бледное, почти прозрачное лицо с огромными темными глазами, в которых стоял немой ужас. Ей было шестнадцать. До вчерашнего дня главной трагедией в ее жизни была смерть любимой собаки. А сегодня она стала женой короля, который смотрел на нее, как на что-то, что прилипло к его ботинку.

Ее проводили в спальную комнату, указали на ложе. Она легла, как труп, укрывшись до подбородка тонким покрывалом. Шелк был холодным. Вся комната была холодной, несмотря на жару за окнами.

А затем вошел он.

Она не видела его лица в полумраке, но чувствовала его присутствие – тяжелое, гнетущее, наполненное яростью. Его прикосновения не были прикосновениями мужа. Это было насилие. Холодное, механическое, лишенное даже гнева страсти, только гнев отвращения. Ее тело напряглось, стало деревянным, не своим. Боль была острой, унизительной. Она впилась пальцами в шелк под собой, стиснула зубы, чтобы не закричать. Не плакать. Она не даст им этого удовольствия – ни ему, ни тем, кто стоял за этой ширмой. Ее мать, сестра… их безопасность зависела от ее безупречного поведения. От того, чтобы быть тихой, покорной, удобной.

Когда он закончил и отстранился, повернувшись к ней спиной, она лежала, глядя в темноту балдахина, и чувствовала, как по ее щекам, вопреки всем усилиям, катятся горячие, молчаливые слезы. Они смешивались с потом на висках и впитывались в подушку. Она думала не о боли, не об унижении. Она думала о строках из стихотворения, которое читала накануне свадьбы:

«Луна в пруду разбита на осколки,

И каждый осколок – отдельная тоска…»

Теперь она сама была этим прудом. А он, этот холодный, яростный мужчина, был камнем, который ее разбил.

На следующее утро началась новая жизнь. Жизнь по расписанию. Ее будили на рассвете, облачали в церемониальные одежды, которые весили как доспехи. Она учила бесконечные списки имен, титулов, дворцовых ритуалов. Ее учили, как сидеть, как ходить, как держать чашку, как улыбаться – улыбкой, которая не должна достигать глаз. Ее окружали придворные дамы, чьи лица были масками учтивости, а в глазах читалось любопытство, зависть или презрение к «выскочке», дочери евнухова брата.

Единственным светлым пятном была служанка Окчжи, девочка из деревни, которая так же тосковала по дому и иногда плакала по ночам. В ней Ми Ён видела отражение своей беспомощности. И когда она утешала Окчжи в саду, передавая ей свой гребень, это был не расчетливый жест. Это был порыв. Жажда хоть на мгновение почувствовать себя человеком, а не вещью. Произнести слова утешения, которые она сама так отчаянно хотела услышать.

И тогда она увидела его. Из-за дерева. Он стоял, замерший, и смотрел на нее. Не с гневом. С чем-то другим – с удивлением, с растерянностью. Их взгляды встретились всего на долю секунды, прежде чем она, испугавшись, опустила глаза. Но этот взгляд запал ей в душу. В нем не было привычной ненависти. В нем было… узнавание.

С тех пор что-то изменилось. Он не стал добрее. На официальных приемах он был так же холоден и отстранен. Но иногда, украдкой, она ловила на себе его взгляд. Не оценивающий, не враждебный. Изучающий. Задумчивый.

А потом был тот чай с Вдовствующей королевой. Старая госпожа с лицом из слоновой кости и глазами, видевшими насквозь. Разговор был легким, о погоде, о поэзии, о саде. Но за каждым словом чувствовался подтекст, каждая фраза была ловушкой. Ми Ён отвечала с кротостью, но осторожно, как по тонкому льду. Она чувствовала, как взгляд старухи сканирует ее, ищет трещины. И когда королева-вдова спросила: «А ты, дитя, не скучаешь по дому?», Ми Ён, вместо того чтобы расплакаться или заверить в своей преданности новому дому, просто тихо ответила: «Дом – это там, где долг, Ваше Величество. А мой долг здесь».

Она увидела, как в глазах старой женщины мелькнуло что-то вроде уважения. Или это была лишь игра света?

Ночами она не спала. Лежала в своей огромной, пустой постели и слушала звуки ночного дворца. Ей снились кошмары: отец, отдающий ее с руки на руку, как мешок с рисом; лицо мужа, искаженное отвращением; глаза евнуха Кима, холодные и всевидящие. Она просыпалась в холодном поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

Однажды ночью, через неделю после того чая, она не выдержала. Тихими шагами, босиком, в одном нижнем халате, она выскользнула из своих покоев. Стража у дверей, присланная евнухом, кивнула ей – у нее было право передвигаться по женской половине. Она прошла по безлюдным коридорам к маленькой, забытой всеми молельне, что находилась в дальней части крыла. Там, перед скромным алтарем с изображением Будды, она опустилась на колени на холодный каменный пол.

Она не молилась о счастье или любви. Она молилась о силе. О силе вынести это. О силе не сломаться. О силе защитить мать и сестру, чьи жизни были заложниками ее поведения. Слезы текли по ее лицу беззвучно, смешиваясь с пылью на полу. Она плакала от одиночества, от страха, от тоски по простой, понятной жизни, которая была украдена у нее.

– Тебе тоже не спится?

Голос заставил ее вздрогнуть и обернуться. В дверном проеме, освещенный тусклым светом ночной лампады, стоял он. Король Ли Джин. Он был в простом темном халате, волосы растрепаны, на лице – следы той же усталости и бессонницы, что и у нее. В руках он держал свернутый свиток.

Ми Ён мгновенно опустила голову, делая поклон, но сердце ее бешено колотилось. Что он здесь делает? Как он нашел это место?

– Встань, – сказал он, и его голос был не резким, а… усталым. – Здесь не тронный зал.

Она медленно поднялась, не решаясь поднять на него глаза. Она чувствовала его взгляд на себе, на своих босых ногах, на лице, размытом слезами.

– Я… я не могла уснуть, Ваше Величество. Прошу прощения, если помешала…

– Ты не помешала, – перебил он ее, войдя в молельню. Он был так близко, что она почувствовала запах – не парфюма или благовоний, а просто запах чистого тела, мыла и чего-то еще, горького, как полынь. – Мне тоже не спится. Это место… моего детства. Я прятался здесь от учителей.

Он говорил это не как король, а просто как человек. Это было так неожиданно, что Ми Ён невольно подняла на него глаза. В полумраке его черты казались мягче, моложе. В его глазах не было той ледяной стены, что обычно отделяла его от мира.

– Вы… прятались? – не удержалась она.

Уголки его губ дрогнули, это могло бы стать улыбкой, если бы не глубокая печаль в глазах.

– Да. От уроков каллиграфии. Я ненавидел сидеть смирно. – Он вздохнул и посмотрел на свиток в своих руках. – А теперь… теперь я бы отдал все, чтобы вернуть те дни. Когда самым страшным был гнев учителя, а не…

Он не договорил. Но она поняла. «А не предательство тех, кто должен быть предан».

Они стояли в тишине, нарушаемой лишь треском ночника. Напряжение между ними было иным – не враждебным, а трепетным, неловким, как между двумя незнакомцами, случайно оказавшимися в одной лодке посреди шторма.

– Ты читала Ли Бо? – вдруг спросил он, разворачивая свиток. Это были стихи.

– Я… немного, Ваше Величество. «Вздохи на яшмовых ступенях»…

– «Роса уже густа, бела…» – тихо продолжил он. И затем, не глядя на нее: – Ты сказала тогда в саду… про золотые стены тюрьмы. Это из какого стиха?

Ми Ён сглотнула. Ее горло пересохло.

– Это… это не цитата, Ваше Величество. Это просто… что я чувствовала.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то неуловимое. Что-то сломленное и в то же время живое.

– Я тоже так чувствую, – прошептал он так тихо, что она едва расслышала. – Каждый день. Каждый час.

И в этот момент что-то в ней дрогнуло и рухнуло. Стена страха, воздвигнутая между ними, дала трещину. Перед ней был не король, не враг, не насильник. Перед ней был такой же испуганный, загнанный в угол юноша, как и она. Может быть, даже более загнанный, потому что на его плечах лежала ответственность за целое королевство, а он не имел над ним никакой власти.

Не думая, движимая внезапным порывом сострадания, которое было сильнее страха, она шагнула к нему и очень осторожно, почти не касаясь, положила свою руку на его руку, сжимавшую свиток. Его кожа была горячей.

– Тогда, может быть… – ее голос дрожал, но слова шли от самого сердца, – может быть, мы не должны быть тюремщиками друг для друга?

Он вздрогнул от ее прикосновения, как от ожога. Его глаза, широко раскрытые, впились в нее. Не с гневом. С изумлением. С болезненной, жадной надеждой, которую он, казалось, сам боялся признать.

Он не оттолкнул ее. Он стоял, замерший, и смотрел, как будто видел ее впервые. Видел не дочь Кима, не пешку, а девушку с заплаканным лицом и глазами, полными той же боли, что и в его душе.

Очень медленно, как будто боясь спугнуть, он повернул свою руку и сомкнул пальцы вокруг ее ладони. Его рука была большой, сильной, мозолистой от меча и лука. Ее рука – крошечной, холодной и дрожащей.

– Ми Ён… – произнес он ее имя впервые. Не «королева», не «ты». Ее имя. Оно прозвучало на его устах странно, непривычно, но без ненависти.

Она не ответила. Она просто стояла, чувствуя, как тепло его руки медленно проникает в ее ледяные пальцы, растекается по запястью. Это было первое человеческое прикосновение, которое она ощущала с тех пор, как вошла в этот дворец. Прикосновение, не несущее боли, унижения или расчета. Просто… прикосновение.

Они простояли так, может быть, минуту, а может, целую вечность, слушая биение своих сердец в тишине ночной молельни. Мир за ее стенами, со всеми его интригами, ненавистью и опасностями, на мгновение отступил, оставив только их двоих – двух потерянных, напуганных детей в позолоченной клетке, нашедших, к своему собственному ужасу и изумлению, что они не совсем одни.

Потом он тихо, без слов, отпустил ее руку. Его лицо снова стало закрытым, но не таким жестким, как прежде.

– Тебе стоит вернуться, – сказал он глухо. – Холодно.

– А вы? – вырвалось у нее.

– Я… мне нужно подумать.

Он повернулся и вышел, оставив ее одну в молельне с трепещущим пламенем лампады и со свитком Ли Бо, который он забыл на полу.

Ми Ён подняла свиток, прижала его к груди. На щеках снова были слезы, но теперь они были другими. Не от отчаяния. От странного, болезненного облегчения. От понимания, что враг, которого она так боялась, возможно, не враг вовсе. А такой же пленник.

И это открытие было страшнее любого кошмара. Потому что оно означало, что ее сердце, которое она заковала в лед для выживания, снова начало чувствовать. А чувства в этих стенах были смертельно опасны. Для них обоих.

***

Главный придворный евнух Ким редко спускался в подвалы лично. Обычно достаточно было послать Пёна или кивнуть одному из своих безгласных тюремщиков. Но сегодняшний случай требовал его личного внимания. Требовал показательного действа.

Под дворцом Кёнбоккун, под каменными плитами парадных залов и ароматными кедровыми полами жилых покоев, существовал другой мир. Сырой, холодный, пропитанный запахами плесени, ржавого железа и чего-то сладковато-гнилостного, что въедалось в одежду и кожу. Воздух здесь был густым и неподвижным, лишь изредка его шевелило пламя факелов, вбитых в стены. Здесь не было окон, только низкие, сводчатые потолки, с которых капала вода, и бесконечные коридоры, ведущие в каменные мешки.

Именно в одном из таких мешков, в помещении, которое с натяжкой можно было назвать «местом для допросов», и находился сейчас евнух Ким. Он сидел на простом деревянном табурете, принесенном специально для него, в то время как его люди – двое коренастых, молчаливых евнухов с тупыми, жестокими лицами – держали у стены тщедушного мужчину в порванной одежде чиновника низшего ранга. Это был писарь из Министерства общественных работ, тот самый, что осмелился в частной беседе усомниться в смете по дамбе в Чолле. Усмехнулся, сказав, что «и половины указанной суммы хватит, если не красть».

Сейчас на его лице не было усмешек. Оно было залито кровью из разбитого носа, один глаз заплыл, губы тряслись.

– Господин… господин Ким… клянусь… я никому… – лепетал он, захлебываясь кровью и страхом.

Евнух Ким молчал. Он медленно снимал с пальцев массивные кольца – нефритовое, золотое с рубином – и аккуратно складывал их в бархатный мешочек, который держал Пён. Его движения были неторопливыми, ритуальными. Затем он вытянул перед собой свои руки, тщательно рассмотрел их при свете факела. Руки были ухоженными, с длинными пальцами и аккуратными ногтями, но на костяшках виднелись старые, белесые шрамы – память о временах, когда ему приходилось делать грязную работу самому.

– Ты знаешь, – наконец заговорил евнух, и его голос, мягкий и плавный, казался в этой обстановке еще более противоестественным, чем крики, – я ценю прямолинейность. Искренность. Но есть искренность глупца, а есть – искренность преданного слуги. Твоя, увы, первая.

Он вздохнул, с сожалением покачав головой.

– Воровать можно. Это естественно. Как дыхание. Но говорить об этом вслух… – он цокнул языком. – Это как выплеснуть ночной горшок на парадной лестнице. Не эстетично. И заражает воздух.

Писарь зарыдал, бессильно обмякнув в руках державших его людей. По внутренней стороне его бедер потекли струйки мочи, смешиваясь с грязью на полу.

– Пожалуйста… у меня семья… дети…

– Именно поэтому мы здесь и беседуем, а не твое семейство, – мягко возразил Ким. – Я человек милосердный. Но милосердие должно быть заслужено. Информацией.

Он жестом подозвал одного из своих людей. Тот подошел, держа в руках не плеть и не щипцы, а простой, толстый бамбуковый пестик для толчения риса, обточенный до идеальной гладкости.

– Ты работал со сметами, – продолжил евнух, глядя на пестик, как художник на кисть. – У тебя острый глаз. И, как я слышал, хорошая память. Мне нужны имена. Имена всех, кто в твоем министерстве в последнее время проявлял… излишний интерес. Копался в старых архивах. Задавал неудобные вопросы. Особенно о периоде правления покойного короля. Особенно о… лекарских назначениях и поставках в дворцовую аптеку.

Глаза писаря расширились от нового ужаса. Он понял, о чем его спрашивают. Это было уже не воровство. Это было государственной изменой.

– Я… я не…

– Подумай, – перебил его Ким. Он взял пестик из рук слуги, взвесил его в ладони. – Ты можешь сохранить свои пальцы. Свои глаза. Свое горло. Ты можешь даже получить мешочек серебра и новое место в провинции, подальше от столицы. Все, что мне нужно, – это несколько имен. И твоя… искренность.

Он медленно встал и подошел к писарю вплотную. Запах страха, мочи и пота ударил ему в нос. Евнух поморщился, но не отступил.

– Видишь ли, – прошептал он так тихо, что услышать мог только писарь и, возможно, всевидящий Пён, – когда король начинает рыться в прошлом, это значит, он ищет оружие. Оружие против меня. А я не могу этого допустить. Я стар. Мне нужен покой. А покой строится на уверенности, что все нити в моих руках. Даже те, что тянутся из могил.

Он прикоснулся холодным, гладким концом пестика к окровавленной щеке писаря. Тот вздрогнул, как от удара током.

– Итак, – голос евнуха снова стал обыденным, деловым. – Имена.

Молчание длилось недолго. Под давлением холодного бамбука, прижатого теперь к его здоровому глазу, писарь начал выкрикивать имена. Сначала одно, потом второе, третье… Его голос срывался на визг. Он выдал коллег, начальников, случайных знакомых. Он плел паутину страха, чтобы спасти свою шкуру.

Евнух Ким слушал, кивая, временами уточняя детали. Пён стоял рядом с восковой дощечкой и стилом, бесстрастно записывая все, что слышал. Когда поток иссяк, и писарь, обессилев, просто хрипел, Ким отступил.

– Хорошо, – произнес он. – Очень хорошо. Ты заслужил свое милосердие.

Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути к двери остановился, как будто что-то вспомнив.

– Ах да, – сказал он, не оборачиваясь. – Но искренность должна быть полной. Чтобы не было соблазна взять серебро, а потом… раскаяться. Пойти к исповеди. Или к не тем людям.

Он кивнул одному из своих людей. Тот, не меняясь в лице, взял пестик, который оставил Ким, и, прежде чем писарь успел понять, что происходит, с силой, выработанной годами подобной работы, вставил ему в рот.

Хруст костей и зубов, приглушенный мясистый звук и затем – тихий, пузырящийся хрип. Писарь не закричал. Он не мог. Его челюсть была раздроблена, язык и мягкие ткани превращены в кровавое месиво. Он издавал лишь булькающие, животные звуки, скрючиваясь на полу в немой агонии.

Евнух Ким, уже стоя в дверях, обернулся и бросил последний взгляд. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, даже слегка задумчивым.

– Вылечите его, – распорядился он своим людям. – Насколько возможно. Затем выдайте ему то серебро и отправьте с караваном на крайнюю северную заставу. Пусть служит там писцом. Если выживет.

Он вышел в коридор, и Пён бесшумно последовал за ним, унося восковую табличку с именами. Они шли молча, поднимаясь по крутой каменной лестнице обратно в человеческий мир. Только когда они вошли в потайной проход, ведущий прямо в личные покои евнуха, Ким заговорил.

– Проверь все эти имена. Особенно того архивного смотрителя, о котором он упомянул. Если король уже добрался туда… нам нужно будет подсунуть ему то, что мы хотим, чтобы он нашел. И убрать то, что находиться там не должно.

– Слушаюсь, – отозвался Пён. – А насчет писаря? Его могут опознать.

– Кто опознает урода без языка и с лицом калеки на краю света? – равнодушно спросил Ким, смахивая невидимую пылинку с рукава. – К тому же, он теперь наш самый преданный слуга. Страх – лучший цемент для лояльности. Лучше золота. Золото можно украсть. А страх… страх живет в костях.

Они вошли в знакомую роскошь его апартаментов. Воздух, наполненный благовониями, был глотком рая после подвальной вони. Ким тяжело опустился на подушки, протянул руку к чаше с отваром женьшеня. Его пальцы слегка дрожали – не от отвращения или волнения, а от прилива адреналина, от старого, почти забытого азарта. Он все еще мог это делать. Все еще мог смотреть в глаза чистому, неметафорическому ужасу и не моргнуть.

– А что с нашим молодым королем? – спросил он, отпив глоток. – И его… супругой?

– Король провел ночь в своих покоях один, – доложил Пён. – Утром был мрачен, но на совете держался ровно. Королева… принимала Вдовствующую королеву на чайной церемонии в саду у Золотого ручья. Беседа длилась около часа.

Ким нахмурился. Старая лиса действовала быстро. Слишком быстро.

– Содержание?

– Неизвестно. Они были достаточно далеко от слуг. Но по выражению лица королевы, когда она возвращалась… она казалась задумчивой. Не напуганной. Задумчивой.