Тень алой птицы

Аран кивала, запоминая. Страх в ее глазах постепенно сменялся привычной расчетливостью. Она поняла правила новой игры.

– А как мне передавать вам информацию?

—Будешь оставлять камень под горшком с цветком у задней двери моих покоев. Красный камень – есть срочные новости. Белый – все спокойно. Под тем же камнем – записка. Пиши просто, без изысков. Я найду способ забрать.

Он отступил, давая ей пространство. Его работа здесь была закончена. Он посеял семя контроля. Теперь нужно было ждать, прорастет ли оно.

– Иди, – приказал он. – И помни: один неверный шаг, одно слово не туда – и я узнаю. Расплата последует немедленно.

Аран, не говоря ни слова, шаркнула поклоном и почти побежала в сторону женской половины, ее фигура быстро растворилась в темноте коридора.

Со Ин остался стоять в нише, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. В его груди не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была лишь холодная пустота и усталость от этой бесконечной, грязной войны в тени. Он только что сломал женщину, превратил ее в орудие, пригрозил калечить детей. Во имя чего? Во имя безопасности человека, который, возможно, в эту самую минуту слабел, поддаваясь чарам другой возможной лгуньи.

Он вышел из ниши и направился к выходу на воздух. Ему нужно было проветрить легкие, вдохнуть что-то, кроме запаха страха и предательства. Двор был пуст, небо затянуто тучами, обещающими новый дождь.

Где-то в библиотеке лежала записка-провокация. Где-то в покоях королевы служанка, которую он только что сломал, готовилась начать двойную игру. Где-то в казармах спал лейтенант Кан, мечтая о карьере и не подозревая, что стал пешкой. А где-то в своих покоях Ли Джин, его король и друг, возможно, думал о девушке с печальными глазами, надеясь найти в ней родственную душу.

Со Ин посмотрел на свои руки, чистые в тусклом свете. Они не были испачканы кровью сегодня. Но грязь на них была другого рода. Более липкой, более въедливой. Грязь манипуляций, шантажа, превращения людей в инструменты.

Он сжал кулаки. Ему было все равно. Ради Ли Джина он был готов утонуть в этой грязи по самые уши. Быть не только его щитом, но и его когтями в темноте, его ядом, его палачом. Даже если это означало терять по кусочку собственную душу с каждым таким ночным разговором в темном коридоре.

Он глубоко вдохнул сырой, предгрозовой воздух. Война продолжалась. И на его фронте только что была одержана маленькая, грязная, но важная победа. Теперь у него было ухо прямо в сердце потенциальной угрозы. Оставалось ждать, что оно услышит.

***

После встречи в библиотеке мир Ми Ён раскололся на «до» и «после». «До» – это была жизнь в сплошном, давящем тумане покорности и страха. «После» – в этот туман пробился тонкий, дрожащий луч. Луч опасный, запретный, но такой желанный, что от одной мысли о нем перехватывало дыхание.

Щель в книжной полке.

Эти слова звучали в ее голове навязчивой мелодией. Она представляла себе это место: темный деревянный стеллаж, пахнущий стариной и пылью, узкую щель за толстенным томом. Это был тайник. Ее тайник. Подарок от человека, который должен был быть ее тюремщиком. Ирония ситуации была горькой и ослепительной.

Первые два дня она даже не решалась приблизиться к библиотеке. Каждый шаг по коридорам казался ей подозрительным, каждый взгляд служанки – испытующим. Аран, ее старшая служанка, стала казаться ей особенно внимательной. Женщина теперь не просто выполняла свои обязанности – она словно сканировала пространство вокруг Ми Ён, ее вещи, ее лицо. После визита вдовствующей королевы на чай напряжение вокруг нее возросло. Ми Ён чувствовала себя рыбой в стеклянном аквариуме, за которым наблюдают десятки глаз.

Но жажда проверить подарок, жажда хоть какого-то действия, хоть тени контроля над своей жизнью, пересилила страх. На третий день, воспользовавшись тем, что Аран отправили за новой партией благовоний, она, под предлогом головной боли и желания уединения, велела Окчжи никого не впускать и сама, накинув простой плащ с капюшоном, выскользнула из покоев.

Сердце ее колотилось так громко, что, казалось, эхо разносилось по пустым коридорам. Она шла быстро, почти бежала, не поднимая глаз, боясь встретить чей-либо взгляд. Библиотека в этот час была почти пуста. Старый библиотекарь дремал на своем стуле у входа, и лишь один молодой переписчик корпел над свитком в дальнем углу.

Ми Ён, не останавливаясь, прошла в зал истории. Ноги сами понесли ее к нужному стеллажу. Дыхание сперлось в груди, когда она протянула руку к третьему тому «Истории государства Ки». Книга была тяжелой, пахла старым клеем. Она осторожно отодвинула ее, сердце упало: щель была пуста. Разочарование, острое и горькое, кольнуло ее. Может, он передумал? Может, это была ловушка, и сейчас из-за угла выйдут стражники евнуха?

Но она заставила себя заглянуть глубже, просунув тонкие пальцы в узкое пространство. И нащупала край бумаги. Аккуратно, стараясь не порвать, она вытащила сложенный вчетверо листок. Спрятав его в ладонь, она вставила книгу на место и, не оглядываясь, почти выбежала из зала.

Только в уединении своего кабинета, запершись на засов, она развернула записку. Руки дрожали. Иероглифы были знакомыми – четкие, уверенные, мужские. Она прочитала сообщение о тайной встрече министра обороны. Информация выглядела важной, опасной. Зачем он делится этим с ней? Это проверка? Или знак доверия?

Мысли метались. Если она передаст это отцу или, через Аран, евнуху – она докажет свою лояльность. Возможно, даже заработает похвалу. Но тогда она предаст его. Предаст тот хрупкий мост понимания, что возник между ними в библиотеке. Предаст единственного человека во всем этом дворце, который увидел в ней не вещь, не пешку, а… человека.

А если не передаст? Если промолчит? Это будет ее первый, пусть и пассивный, акт неповиновения. Актом верности ему. Но если это ловушка, и он ждет, чтобы она совершила ошибку… последствия будут ужасны.

Она просидела над запиской дотемна, не зажигая свечей. В полумраке комнаты ее лицо было бледным пятном, отраженным в темном зеркале лакированного столика. Она думала о его глазах в библиотеке. О той же усталости, том же отчаянии, что жили и в ней. Он говорил об одиноких гусях. Не могло быть, чтобы это была лишь игра. Такая игра была бы слишком изощренной, слишком… человечной.

К вечеру пришла Аран. Ее лицо, обычно такое замкнутое, сегодня казалось напряженным.

– Ваше Величество, – сказала она, раскладывая вечерний ужин, – вы сегодня так бледны. Не заболели ли? Может, послать за лекарем?

– Нет, – коротко ответила Ми Ён, чувствуя, как под взглядом служанки кожа на спине покрывается мурашками. – Просто устала. От чтения.

– Ах, чтение, – Аран кивнула, но ее глаза скользнули по столу, где лежала все та же синяя книга стихов. – Это хорошо. Умственное занятие. Только не утруждайте себя слишком, госпожа. Вы должны беречь силы. Для… будущего.

Последние слова были сказаны с особым, многозначительным ударением. Ми Ён почувствовала, как ее тошнит. «Для будущего». Для наследника. Она была всего лишь инкубатором в их глазах.

– Я знаю, Аран. Можешь идти.

Когда служанка ушла, Ми Ён поняла, что решение принято. Она не может отдать записку. Не может стать орудием против него. Даже если это наивно. Даже если это самоубийственно.

Но и держать ее при себе было нельзя. Аран могла обыскать комнату в любой момент. Нужно было избавиться от нее. Но как? Сжечь? Дым и запах привлекут внимание. Разорвать и выбросить? Клочки могли найти.

И тогда ее осенило. Она снова взяла в руки записку, внимательно изучила чернила, бумагу. Потом подошла к своему столику для каллиграфии. Взяв тончайшую кисть и чернила точно такого же оттенка, она на чистом листе бумаги того же качества начала копировать иероглифы. Ей потребовалось несколько попыток, чтобы подобрать нужный нажим, сымитировать его почерк – уверенный, но с легкой, едва уловимой нервностью в заключительных штрихах.

Когда копия была готова и достаточно высохла, она взяла оригинал и, подойдя к жаровне с тлеющим углем для обогрева комнаты, сунула его в самый центр. Бумага вспыхнула ярким, коротким пламенем и превратилась в пепел, который она тут же перемешала с другой золой.

Затем она взяла копию и внесла в текст несколько изменений. Вместо «в час Змеи» она написала «в час Лошади». Вместо «в павильоне у Восточного пруда» – «в павильоне у Западного сада». Суть оставалась той же – тайная встреча высокопоставленных военных. Но детали были искажены. Если это ловушка, и ее заставят раскрыть информацию, она сможет отдать эту ложную записку. И ошибка в деталях будет выглядеть как ее собственная невнимательность или плохая память, а не как обман.

Спрятав фальшивку в потайное отделение своей шкатулки для украшений (туда, где лежали самые простые, не ценные безделушки, которые вряд ли станут проверять), она почувствовала странное, новое чувство. Это была не радость. Это была тяжелая, холодная уверенность. Она только что совершила первый в своей жизни осознанный акт сопротивления. Маленький, хитрый, но ее.

В последующие дни она внимательно наблюдала за Аран. И заметила перемену. Старшая служанка стала… менее назойливой. Ее ночные обыски стали не теми тщательными, более формальными. А однажды утром Ми Ён обнаружила под подушкой не свою, а другую, более теплую грелку для ног – Аран положила ее, пока та спала. Это была не просто служба. Это была почти… забота. Странная, неуклюжая, но заметная.

Ми Ён не понимала, что происходит. Но это недоверие смешивалось с осторожной надеждой. Может, и у Аран есть своя история, свои страхи? Может, не все в этом дворце абсолютно безнадежно?

Через неделю после получения записки, ближе к вечеру, ее снова охватило нестерпимое желание действия. Она должна была дать ему знак. Знак, что она получила его сообщение. И что она не предала. Но не словами – слова ненадежны. Действием.

Она снова отправилась в библиотеку. На этот раз она подготовилась. В рукаве у нее была не записка, а тонкий, высушенный лепесток розы – тот самый, что она нашла засохшим в книге стихов еще дома. Он был хрупким, почти прозрачным, цвета старого вина. Он не значил ничего для постороннего. Но для того, кто ждал знака в щели… это могло быть всем.

Она положила лепесток в ту же щель. Простой, безмолвный ответ: «Я здесь. Я получила. Я не твой враг».

Возвращаясь, она почувствовала легкое головокружение от смеси страха и волнения. Она шла по галерее, ведущей к ее покоям, когда услышала за поворотом голоса. Мужские голоса. Один из них был низким, властным – евнуха Кима. Второй – молодым, почтительным. Она замерла, прижавшись к стене.

– …и ты уверен, что он проявил интерес? – спрашивал евнух.

—Абсолютно, господин, – отвечал молодой голос. Это был лейтенант Кан, она узнала его по тому, как он докладывал на недавнем смотре. – Он остановился, спросил о моем плече, о матери. Было видно – он ищет преданных людей. Не тех, кто куплен, а тех, кому можно верить.

—И ты создал такое впечатление?

—Я старался, господин. Я говорил правду. Почти всю.

Евнух тихо засмеялся, звук был похож на шелест сухих листьев.

—Хорошо. Продолжай в том же духе. Будь идеальным солдатом. Скоро представится случай проявить себя более… наглядно. Теперь иди.

Ми Ён, затаив дыхание, слышала, как шаги Кана удаляются в другую сторону. Она ждала, пока не стихнут и шаги евнуха, и только тогда, вся дрожа, продолжила путь. Ее ум лихорадочно работал. Значит, рядом с королем внедряют своего человека. Лейтенанта, который должен завоевать его доверие. Это была опасность, о которой он, возможно, даже не подозревал.

Она почти бегом добежала до своих покоев, сердце выскакивало из груди. Теперь у нее была информация. Настоящая, опасная информация. Ей нужно было предупредить его. Но как? Она не могла просто подойти. Не могла послать слугу. Щель в библиотеке была для пассивной связи, для знаков, а не для подробных донесений.

И тогда она вспомнила про Аран. Про ее странную перемену. Риск был чудовищным. Но другого выхода не было.

Вечером, когда Аран помогла ей подготовиться ко сну, Ми Ён не отпустила ее сразу.

– Аран, – тихо сказала она, глядя на служанку в отражение зеркала. – У меня к тебе вопрос.

– Да, госпожа?

—Если бы… если бы я хотела передать что-то очень важное. Не отцу. Не дяде. А… кому-то здесь, во дворце. Кому-то, кто, возможно, не в ладах с моей семьей. Как мне это сделать безопасно?

Лицо Аран стало каменным. Ее глаза, обычно потупленные, поднялись и встретились с отражением Ми Ён в зеркале. В них не было ни удивления, ни осуждения. Был холодный, профессиональный расчет.

– Это очень опасная игра, госпожа, – так же тихо сказала Аран.

—Я знаю. Но вопрос гипотетический.

Аран помолчала, ее пальцы замерли на гребне, которым она расчесывала волосы Ми Ён.

—Через человека, которого нельзя заподозрить в связях ни с одной из сторон. Через того, кто имеет доступ куда угодно и к кому привыкли. Через… врача, например. Или через слугу, который носит вещи в прачечную. Но это должен быть человек, чью преданность можно купить. Или… на кого можно надавить.

Ми Ён вздрогнула. «Надавить». Она вспомнила испуганное лицо Окчжи. Нет, только не через нее. Она не может втянуть девочку в эту игру.

– Спасибо, Аран. Ты можешь идти.

Но служанка не ушла. Она положила гребень, обошла кресло и опустилась на колени перед Ми Ён, глядя на нее снизу-вверх. В ее глазах была странная смесь страха и решимости.

– Госпожа, – прошептала она так тихо, что было почти не слышно. – Я… я могу помочь. Если это действительно важно. Если это… для вашего блага. И для блага… того, кому вы хотите передать.

Ми Ён почувствовала, как леденеет кровь. Это была провокация? Искренность? Она не могла доверять. Но другого выхода не было.

– Почему? – выдохнула она. – Почему ты стала бы рисковать?

Аран опустила глаза. Ее губы дрогнули.

—Потому что у меня есть сын, госпожа. И я вижу… я вижу, в какую игру играют здесь большие люди. И я не хочу, чтобы мой сын стал разменной монетой. Как мы с вами. Если есть шанс… шанс что-то изменить, даже маленький… возможно, стоит рискнуть.

Слезы выступили на глазах у Ми Ён. Впервые за все время пребывания во дворце кто-то сказал что-то настоящее. Что-то человеческое. Даже если это была ложь, это была красивая ложь, в которую она отчаянно хотела верить.

Очень медленно, наблюдая за каждым движением Аран, она поднялась, подошла к шкатулке, достала фальшивую записку о встрече министров. Но это было уже не то сообщение. Новую информацию нужно было передать устно.

– Запомни, – сказала она, глядя прямо в глаза служанке. – Лейтенант Кан из королевской стражи – человек евнуха Кима. Он должен войти в доверие к королю. Это все, что нужно передать. Тому… кому это может быть важно.

Аран кивнула, ее лицо было бледным, но решительным.

—Я передам, госпожа. Через… надежный канал.

– Как я узнаю, что это сделано?

—Вы увидите знак, госпожа. Красный камень под горшком с хризантемой у вашего балкона. Когда он появится – значит, сообщение доставлено.

Ми Ён кивнула. Больше говорить было нечего. Она отпустила Аран и осталась одна в огромной, тихой спальне. Она только что совершила невероятное. Она вступила в сговор. Возможно, сама подписала себе смертный приговор. Но в ее груди, вместе со страхом, жило что-то еще. Нечто твердое и острое, как лезвие, спрятанное в складках одежды. Это была воля. Ее собственная воля. Впервые в жизни она действовала не как дочь, не как жена, не как пешка. А как Ким Ми Ён. И этот вкус свободы, даже такой опасной и горькой, был слаще любого меда.

Глава 4. Плоть, кровь и шепоты.

Дождь наконец прекратился, оставив после себя тяжелое, влажное марево, окутавшее дворец. Воздух в покоях Ли Джина был густым, словно пропитанным испарениями с мокрых крыш и земли. Он стоял у открытого окна, но свежести это не приносило – только запах прелой листвы и мокрого камня.

Прошло пять дней с тех пор, как Со Ин положил записку в щель. Пять дней напряженного ожидания. И вот сегодня утром, на заседании совета по налогам, произошло то, чего он боялся и на что надеялся одновременно.

Евнух Ким, представляя отчет министра обороны, небрежно заметил:

—Кстати, Ваше Величество, министр Чо планирует на днях инспекцию столичного гарнизона. Чтобы лично проверить боеготовность. Возможно, в павильоне у Восточного пруда. Там хороший обзор тренировочных полей.

Сердце Ли Джина замерло. «Восточный пруд». Именно то место, что было указано в его записке. Но… ничего о тайной встрече. Ничего о часе Змеи. Просто инспекция. Либо евнух не получил информации, либо получил, но решил не раскрывать свои карты, либо… получил искаженные данные.

Он кивнул, стараясь, чтобы его лицо оставалось бесстрастным.

—Пусть проведет инспекцию. Боеготовность – важнейший вопрос.

Но внутри все ликовало. Если бы Ми Ён передала точную информацию – реакция была бы иной. Значит, она либо не передала, либо передала ложную. И второй вариант был гораздо вероятнее, учитывая исчезновение записки из щели и появление там засушенного лепестка – знака, о котором сообщил Со Ин.

Теперь он получил еще одно подтверждение. Со Ин вошел без стука – только в его присутствии он позволял себе такое.

– Камень, – коротко сказал Со Ин. Его лицо было напряжено. – Красный камень под горшком с хризантемой на балконе королевы появился сегодня на рассвете. Аран передала сообщение.

Ли Джин обернулся от окна.

—И?

– «Лейтенант Кан – человек евнуха. Стремится войти в доверие». Коротко и ясно.

Ли Джин медленно выдохнул. Так. Значит, она не только не предала, но и сама вышла на связь. Передала ценную информацию через того самого шпиона, которого Со Ин завербовал. Это был не просто знак. Это был союзнический жест. Рискованный, смелый.

– Хорошо, – сказал он. – Значит, она с нами. Или, по крайней мере, не с ними.

Со Ин не выглядел обрадованным.

—Это делает ее мишенью, Джин. Если евнух заподозрит…

– Он уже подозревает, – перебил Ли Джин. – Он чувствует перемену. Я видел его взгляд сегодня. Он изучает меня, как змея перед броском. Нам нужно действовать. Ускорить наши планы.

– Какие планы? – спросил Со Ин. – У нас нет армии. Нет союзников при дворе. Только горстка преданных гвардейцев и… девушка, которая боится собственной тени.

– У нас есть информация, – поправил его Ли Джин. Его глаза горели холодным огнем. – И у нас есть доступ. К ее покоям. К ее телу.

Со Ин нахмурился, не понимая.

—Ты не можешь серьезно думать о…

– Я думаю о наследнике, – жестко сказал Ли Джин. – Именно этого от меня ждут. Именно этого требует «стабильность». Так пусть они получат то, чего хотят. Но на наших условиях.

Он подошел к столу, взял кисть, но не стал писать. Просто вертел ее в пальцах.

– Евнух хочет ребенка от меня и Ми Ён. Ребенка с кровью Кимов, который станет его вечной гарантией власти. Бабушка хочет того же – продолжения династии, пусть и с чужим влиянием. Что ж… – он посмотрел на Со Ина, и в его взгляде было что-то почти безумное, – дадим им ребенка.

– Джин…

—Но прежде чем он родится, – продолжил Ли Джин, не слушая, – мы должны быть уверены, что мать на нашей стороне. По-настоящему. Не из страха, не из расчета. А потому что она видит в этом единственный шанс на выживание для себя и для него. Для нашего ребенка.

Со Ин молчал. Он видел логику. Безумную, отчаянную, но логику. Ребенок, наследник, менял все. Это был не просто символ. Это была реальная власть. Пока ребенок не родится, Ли Джин был нужен как производитель. После рождения… его могли устранить, сделав регентом евнуха или Вдовствующую королеву. Но если Ми Ён будет на их стороне, если они смогут убедить ее бороться за права сына и отца…

– Ты хочешь использовать ее как щит, – тихо сказал Со Ин.

– Я хочу дать ей причину сражаться, – поправил Ли Джин. – За себя. За ребенка. И, возможно… за меня. Для этого нужно, чтобы она перестала видеть во мне врага. Чтобы она увидела во мне… мужа. Союзника. Хотя бы на время.

– И как ты это сделаешь? – спросил Со Ин. Его голос был скептичным. – Ты не умеешь играть в нежность, Джин. Это не твоя стихия.

– Я научусь, – сказал Ли Джин, и в его голосе прозвучала стальная решимость. – Если это необходимо для выживания. Для мести. Я буду играть в любящего мужа. Буду приходить к ней. Разговаривать. Делиться мыслями. Буду… трогать ее. Не как в ту ночь. Иначе.

Со Ин смотрел на друга, и в его обычно непроницаемых глазах читалась тревога. Он видел, как Ли Джин меняется. Видел, как холодная ярость и расчет начинают смешиваться с чем-то еще – с интересом, с жалостью, с зарождающимся чувством, которое они оба боялись назвать.

– Это опасно, – наконец произнес Со Ин. – Для тебя. Ты начинаешь… чувствовать.

Ли Джин резко обернулся.

—Я ничего не чувствую! – его голос прозвучал резко, почти истерично. – Это тактика! Всего лишь тактика!

Но они оба знали, что это ложь. Слишком страстно прозвучало отрицание.

Со Ин вздохнул и кивнул.

—Хорошо. Тактика. Что мне делать?

– Убедись, что Аран надежна. Проверь все, что она передает. И подготовь почву для того, чтобы приблизить лейтенанта Кана. Но осторожно. Пусть думает, что его план работает. А мы будем знать каждый его шаг.

Когда Со Ин ушел, Ли Джин остался один. Он подошел к зеркалу из полированной бронзы, висевшему на стене. Смотрел на свое отражение – молодое, но изможденное лицо с темными кругами под глазами, с жесткой линией губ, с взглядом, в котором слишком рано поселилась старость.

«Любящий муж», – прошептал он самому себе. Слова звучали фальшиво, как театральная реплика.

Он вспомнил ее лицо в библиотеке. Слезу на щеке. Дрожь в пальцах. Голос, читающий стихи об одиноких гусях.

Ему нужно было увидеть ее. Сейчас.

***

Покои Ми Ён были погружены в тишину. Она сидела у окна, что-то вышивая, но пальцы ее двигались механически, мысли были далеко. Красный камень под горшком… Аран сказала, что сообщение передано. Что теперь? Ждать ответа? Ждать, что он придет?

И он пришел.

Стук в дверь был негромким, но властным. Окчжи, сидевшая в углу, вздрогнула и бросила вопросительный взгляд на госпожу. Ми Ён кивнула, сердце заколотилось. Дверь открылась, и в проеме возникла фигура Ли Джина. Он был один, без свиты, в простом темно-синем халате.

Окчжи немедленно склонилась в глубоком поклоне и, получив едва заметный жест Ми Ён, выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

Они остались одни.

Ми Ён поднялась, сделала церемониальный поклон.

—Ваше Величество. Я не ожидала…

– Встань, – сказал он. Его голос звучал ровно, но не холодно. – Я пришел… проведать тебя.

Он подошел ближе, его взгляд скользнул по вышивке, по ее рукам, по лицу. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам под этим изучающим взглядом.

– Благодарю, Ваше Величество. Я… я в порядке.

– Лжешь, – мягко сказал он. И это было так неожиданно, что она невольно подняла на него глаза. Он стоял теперь совсем близко, и она видела усталость в его глазах, ту же самую, что носила в себе. – Так же, как и я лгу, когда меня спрашивают, как я.

Он отвернулся, прошелся по комнате, остановился у ее столика с книгами. Коснулся пальцами корешка той самой синей книги.

– «Песни лунного ветра», – прочитал он название вслух. – Подходящее. В этом дворце всегда дует какой-то ветер. Холодный и несущий дурные вести.

Ми Ён молчала, не зная, что сказать. Его поведение сбивало с толку. Он был не холоден, не враждебен. Он был… уязвим. И это пугало больше, чем его гнев.

– Я получил твое сообщение, – сказал он вдруг, оборачиваясь к ней. – О Кане. Спасибо.

Она замерла. Так он знает! Знает о канале через Аран!

—Я… я не знала, как иначе…

—Ты поступила правильно, – перебил он. – Рискованно, но правильно. – Он снова подошел к ней. Теперь они стояли лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. – Они внедряют его, чтобы следить за мной. Чтобы стать моим «другом». Твоя информация… она может спасти мне жизнь.

Она смотрела на него, на его серьезное лицо, и вдруг поняла, что делает. Она вступила в настоящий заговор. Против собственного отца. Против дяди. Ради этого человека, который когда-то смотрел на нее с ненавистью.

– Почему? – вырвалось у нее. – Почему вы… почему вы теперь доверяете мне?

Он улыбнулся. Это была горькая, усталая улыбка, но первая настоящая улыбка, которую она видела на его лице.

—Потому что одинокие гуси иногда находят друг друга в темноте, – процитировал он ее же слова, сказанные в саду. – И начинают лететь вместе. Пусть и не зная, куда.

Он протянул руку, медленно, давая ей время отступить. Но она не отступила. Его пальцы коснулись ее щеки, легкие, почти невесомые. Его кожа была теплой, шероховатой от меча и лука.