Не расхотеть, а распробовать. Дофамин: почему хочется всё больше, а радует всё меньше. Что осталось от «гормонов счастья» и дофаминового детокса после проверок

Красноречивее всего статья 2024 года, которую вместе с пятью коллегами подписали руководители гарвардской группы, сторонники классики. Исходная трактовка, «дофамин сообщает ошибку предсказания награды», пишут они, вероятно, слишком проста и не объясняет всех свойств быстрого дофаминового сигнала. Дофамин нарастает по мере приближения к награде, отвечает на звуки и движения, влияет на выбор действий. Большую часть этого расширенная модель ошибки предсказания, по их мнению, объяснит, но часть данных, по-видимому, требует объяснений принципиально других.

Есть спор и постарше, о том, чему этот сигнал служит. Кент Берридж ещё в 2007 году писал, что сам по себе дофамин учить не способен и главное его дело — придавать сигналам награды притягательность, то есть «хочу». Первое утверждение позже пошатнули опыты со светом, где вспышки сами запускали обучение. А в 2011 году у крыс нашли развилку. У тех, что бросаются к самому сигналу награды, дофаминовый ответ при обучении переезжал с награды на сигнал, и блокатор дофаминовых рецепторов мешал им учиться. У тех, что при сигнале идут к кормушке, ответ оставался на награде, и блокатор не мешал им выучить связь. Похоже, дофамин нужен для особого обучения: того, при котором сигнал сам становится желанным.

Знак доказанности. Дело 2: «дофамин отвечает на награду, которая лучше ожидаемой»

Что обещали. Дофаминовые нейроны вспыхивают, когда награда лучше ожидаемой, молчат, когда она ровно такая, как ждали, и проваливаются ниже фона, когда обещанное не пришло; на этом сигнале мозг учится.

Что показали проверки. У обезьян три случая видны в записях отдельных нейронов, ответ переезжает на самый ранний сигнал, провал точен по времени. У крыс включение и выключение нейронов светом действует как положительная и отрицательная ошибка; у мышей в 2022 году увидели предсказанное моделью постепенное смещение пика от награды к сигналу. У людей похожий сигнал устойчиво виден в томографе; в одной работе его нашли и в клетках 10 пациентов на операциях, но прямое измерение дофамина у 17 пациентов показало смесь с другой ошибкой — о том, насколько лучше или хуже могло бы быть. Эффект леводопы на обучение из опыта 2006 года не повторился.

На ком измерено: обезьяны (обычно по две в статье, десятки и сотни нейронов), крысы и мыши; люди — в томографе, который видит кровоток, на операционном столе (от 10 до 17 пациентов с болезнью Паркинсона) и в опытах с препаратами (39 и 31 здоровый доброволец).

Знак: ● держится — у животных: так отвечают дофаминовые нейроны обезьян и грызунов. ◐ держится, но слабее — у людей: похожий сигнал виден в томографе, прямое измерение у пациентов дало смесь двух ошибок, эффект леводопы не повторился. Сигнал и удовольствие — разные вещи, поэтому у заголовка главы знак свой.

Знак для модели: ○ спорно — «весь быстрый сигнал дофамина и есть ошибка предсказания». Модель соперников 2022 года читает тот же сигнал как сигнал причинной связи, в похожих опытах 2024 и 2025 годов итоги вышли противоположными, а сторонники классики сами пишут, что исходная трактовка, вероятно, слишком проста.

Купюра в кармане

Находку в куртке Марк не предсказывал никак: ни сигнала, ни ожидания — бесплатная награда в чистом виде. Премия пришла такой, как её объявили весной, и тогда, когда обещали; по модели это ноль.

С лампой сложнее: она приедет, только не в обещанный день. У обезьян нейроны следят и за этим. Если сок приходил раньше или позже обычного, они вспыхивали в неожиданный момент, а если задерживался, ещё и затихали в привычный, когда сока не было. Вечер без лампы для этой системы — пустой ящик. Правда, провал у обезьян длился доли секунды, а раздражение Марка растянулось на весь вечер, и такое одним нейроном уже не объяснишь.

Марк ведёт себя как по учебнику. Но учебник описывает сигнал, и здесь заголовок главы начинает расходиться с данными. Дофамин, как мы видели в первой главе, стоит прежде всего на стороне «хочу», а «нравится», по крайней мере у животных, держат другие системы. Молчание нейрона значит, что учиться на этом соке больше нечему. О вкусе сока оно ничего не говорит.

И о том, что сок стал не нужен, тоже. В освоенной задаче обезьяны по-прежнему работали ради него, хотя на сам сок нейроны почти не отвечали. Почему животное трудится за награду, которая уже не удивляет, — вопрос о цене усилия, и до него мы дойдём в следующей главе.

О чувствах людей есть и данные, где дофамин никто не мерил. В двух опытах 1997 года участники разыгрывали денежные лотереи и оценивали свои чувства к исходам. Чувства зависели не только от выигрыша, но и от того, насколько вероятным был исход и что можно было получить вместо него. Неожиданные исходы трогали сильнее ожидаемых, а выигрыш радовал меньше, если рядом был упущенный лучший вариант. Это независимая линия, на уровне переживаний, и с «уравнением счастья» она сходится: ожидаемое радует и там, только раньше, когда выбираешь выгодную ставку.

Так что ответ на вопрос главы звучит скромнее заголовка. Неожиданное будит сигнал «хочу и учусь», ожидаемое его не будит. «Хочу и учусь» — потому что, судя по опытам со светом, вспышка учит, а судя по крысам, бросающимся к сигналу, она делает сам сигнал желанным. Радовать ожидаемое может, но тише, и часть радости, похоже, приходит заранее. Премия, возможно, обрадовала Марка ещё весной, на собрании.

Знак для заголовка: ✕ не подтвердилось в простом виде — «радует только неожиданное». Неожиданное сильнее будит сигнал «хочу и учусь» и сильнее трогает, но радовать может и ожидаемое, только тише и отчасти заранее. На ком измерено: сигнал — у животных; чувства — у людей, по их собственным оценкам (два опыта с лотереями, 18 420 игроков приложения), и дофамин при этом не мерили.

Дальше Марк рассуждает так: раз неожиданное радует, надо устраивать себе неожиданности. Спрятать купюру в другой карман и постараться забыть. Только у купюры, спрятанной своей рукой, предвестник есть с самого начала — сам Марк. Сюрприз, у которого появляется предвестник или привычное время, выучивается, как выучился сок после лампочки. Да и мерка у этих нейронов относительная: у обезьян они отсчитывают награду от того, чего животное ждёт, и подстраивают шкалу под обычный разброс наград. Сюрпризы по расписанию со временем просто сдвинули бы точку отсчёта.

А непредсказуемость? Кажется, сильнее всего цепляет именно она. У нейронов держится узкая её форма: в работе 2003 года у обезьян чем менее вероятной была награда, тем сильнее была вспышка, когда награда всё-таки приходила. Там же нейроны «гудели» между сигналом и наградой сильнее всего при шансах пятьдесят на пятьдесят, и это прочли как особый сигнал неопределённости. В 2005 году теоретики показали, что такой гул может получаться просто при сложении обычных вспышек и провалов по многим пробам. Особый сигнал неопределённости, значит, под вопросом, а узкая форма, «маловероятная награда — большая вспышка», держится. Что из этого следует для ленты, где каждое обновление похоже на маленькую лотерею, разберём в восьмой главе, и там это останется гипотезой.

Купюру Марк так и не потратил. Она лежит в кошельке среди остальных и ничем от них не отличается. Сигнал, который она вызвала, если верить модели, сделал своё дело: научил. Когда Марк в следующий раз достанет зимнюю куртку, он первым делом проверит карманы.

Правило главы: если ожидаемое радует тише неожиданного, это не поломка: часть его радости приходит заранее.

На этой неделе: каждый вечер записывайте одну-две вещи, которые вас за день порадовали, и пометку: ждали вы их или нет. У ожидаемых отметьте ещё, когда пришла радость: когда вы это планировали, пока ждали или в тот самый момент. В конце недели посмотрите, чем ожидаемые радости отличались от неожиданных.

Глава 3. Почему мне не хочется вставать с дивана?

Прогноз обещал на субботу сухую ясную погоду, возможно, последнюю до зимы. Ещё в среду Марк решил, что поедет на велосипеде к озеру. Летом он ездил туда дважды и про вторую поездку потом говорил, что это был лучший день лета: час вдоль реки, терраса кафе у самой воды и бутерброд, вкуснее которого после такой дороги не бывает. Домой он тогда вернулся в сумерках, хотя собирался к обеду.

Велосипед с августа стоит в подвальной кладовке, заднее колесо спущено. Насос где-то там же, в коробке с инструментами. Надо спуститься, найти его, накачать колесо, поднять велосипед по лестнице, переодеться.

Солнце давно переползло с подоконника на пол, а Марк лежит на диване. Серия закончилась, следующая включилась сама, в паузах он листает ленту. Он выспался и не устал. После каждой серии он обещает себе, что следующая будет последней, и встаёт только за водой. И озеро ему не разонравилось: если бы сейчас позвонил приятель, у которого машина с багажником для велосипедов, и сказал «через десять минут внизу», Марк, скорее всего, поехал бы с радостью. Но приятель не звонит, а насос в подвале.

Диагноз Марк себе давно поставил. В ролике, который ему как-то попался, объясняли просто: лень — это нехватка дофамина, и, если неделю не трогать ленту, дофамин накопится. Марк пробовал, правда, всего одни выходные, а не неделю. Может, в этом всё и дело: не успел накопить?

Здесь два вопроса, и их стоит развести. Почему не тянет туда, где наверняка будет хорошо? И можно ли дофамин накопить, как деньги на отпуск?

Сорок четыре сантиметра

Нейробиолог Джон Саламоне, чьи слова о «дофаминовом голодании» мы приводили во введении, работает в Университете Коннектикута. В 1991 году его лаборатория дала голодным крысам выбор. Можно было жать на рычаг и получать любимые гранулы. А можно было даром есть обычный лабораторный корм, который лежал рядом. Рычаг выдавал гранулу за каждое нажатие, в другом варианте опыта — за каждое пятое. Трудиться за любимое крысы умеют: в более поздних опытах той же лаборатории к испытаниям допускали тех, кто делал больше 1200 нажатий за полчаса.

Потом крысам снижали дофамин. Одним вводили препарат, который блокирует дофаминовые рецепторы, другим тот же препарат вводили прямо в прилежащее ядро, третьим разрушали дофаминовые окончания в этом ядре. Нажатий становилось резко меньше. Зато бесплатного корма крысы съедали больше.

Главное в этой работе — контрольный опыт. Части крыс перед сеансом давали наесться. Сытые крысы меньше жали на рычаг и меньше ели обычного корма: сытость, которая обесценивает награду, снижала и то и другое. Крысы со сниженным дофамином вели себя иначе: работали меньше, а ели больше. Они не были сыты. Они выбирали еду, за которую не надо платить.

Нужно было ещё исключить простую потерю аппетита. Те же дозы блокатора не меняли ни того, сколько крыса съедает всего, ни того, что она предпочитает, когда любимые гранулы и обычный корм лежат перед ней даром: гранулы она по-прежнему выбирает охотнее. Вещества, которые снижают аппетит, давали другую картину. Нажатий от них тоже становилось меньше, но к бесплатному корму крысы не переходили.

Гранулы крысы любят по-прежнему. Работать за них — уже нет.

Одна оговорка нужна, чтобы эта глава не спорила с первой. Там крысы, у которых почти не осталось дофамина, сами не ели. Но там дофамин снижали обширно, в переднем мозге, и отказ от еды, по объяснению Саламоне и его соавтора Мерсе Корреа из Университета Жауме I в испанском Кастельоне, связан с участками, которые управляют движением. Если снизить дофамин только в прилежащем ядре, крысы продолжают есть, и сколько они съедают, заметно не меняется.

В 1994 году Саламоне с двумя соавторами перенёс тот же выбор в лабиринт в форме буквы Т. В одном рукаве лежали четыре гранулы, в другом две. Поперёк богатого рукава стоял вертикальный барьер высотой 44 сантиметра. Хочешь четыре — лезь.

Крысы, которым дали блокатор или резко снизили дофамин в прилежащем ядре, реже сворачивали в рукав с барьером. Когда барьера не было, их выбор не менялся: четыре гранулы лучше двух. Статья вышла под вопросом, который годится в заголовок этой главы: «Anhedonia or anergia?», то есть «Ангедония или анергия?». Ангедония — потеря способности получать удовольствие, анергия — упадок сил. Не радует или нет сил?

У этого опыта есть честное возражение. Может быть, крысы просто ослабли и лезть уже не могут? Через два года группа Саламоне проверила и это. Если в свободном рукаве лежали две гранулы, снижение дофамина сильно уменьшало выбор барьера, и сдвиг держался все три недели проверки. Если свободный рукав был пуст, эффект оказывался умеренным и ко второй неделе проходил: крысы лезли через барьер. Исследователи заключили, что снижение дофамина не отнимает у крысы умения перелезть и не ставит предела её лазанию. Оно меняет то, как она распределяет усилия, когда рядом есть еда полегче.

Опыты одной лаборатории легко заподозрить в любви к собственной гипотезе. В 2005 году Денк и соавторы из Оксфорда, группа со стороны, повторили выбор с барьером. И у них крысы на блокаторе реже лезли за большей наградой и реже соглашались её подождать. А потом барьер поставили в оба рукава, и большую порцию в большинстве проб стали выбирать все крысы: и на препарате, и контрольные. Крыса со сниженным дофамином помнит, где больше, и хочет больше, пока за «больше» не требуют доплаты. Снижение серотонина, которое та же группа проверила заодно, на выбор с усилием не повлияло; к серотонину мы ещё вернёмся.

Рис. 3.1. Лабиринт с барьером: две гранулы даром или четыре за усилие

У мышей, по описанию в обзоре, рисунок повторился в работах с участием Корреа. В 2012 году она и Саламоне подвели итог в обзоре, где мотивационные функции дофамина названы «загадочными». Называть дофаминовые нейроны «нейронами награды», пишут они, стало традицией, но это чрезмерное обобщение. Дофамин прилежащего ядра, по их выводу, не отвечает за базовое желание есть. Он участвует в другом: в том, чтобы поведение запустилось и продолжалось, в усилии, в движении к цели, в долгой работе над задачей.

Мизинец неведущей руки

Крысу не спросишь, что она чувствует у барьера. Человека спросить можно, но сначала надо построить ему барьер. В 2009 году Трэдуэй и соавторы придумали задачу по образцу крысиных опытов. В каждой пробе участник выбирает. Лёгкое задание: тридцать раз нажать клавишу указательным пальцем ведущей руки и получить доллар. Трудное: сто нажатий мизинцем другой руки, да ещё на время, ради суммы покрупнее, до нескольких долларов. Перед пробой объявляют, насколько вероятно, что выигрыш засчитают: шанс высокий, средний или низкий.

В первой проверке задачу прошёл 61 студент. Диагнозов у них не было, ангедонию мерили опросником, по их собственным ответам, и на эти ограничения исследователи указывают сами. Чем выше были баллы ангедонии, тем реже человек брал трудное задание. Это связь, о причине она молчит.

И связь странная для главы, которая разводит «не хочется» и «не радует». Опросник спрашивал о радостях, а предсказал готовность трудиться. Выходит, у людей эти две вещи переплетены теснее, чем у крыс перед барьером, и к этому узлу мы вернёмся, когда дойдём до депрессии. Правда, держится узел пока на одной работе. В 2022 году саму задачу проверили на 120, а потом на 394 здоровых людях: внутри себя она оказалась надёжной, а вот связь её результатов с анкетами, где люди описывают свою тягу к наградам, во второй, большой выборке не повторилась. Мерят ли анкета и задача одно и то же, пока неясно.

Обойтись без анкет можно, если менять дофамин напрямую. В двойном слепом опыте 2011 года 17 здоровых взрослых трижды проходили ту же задачу: с пустышкой и с двумя дозами вещества, повышающего дофамин. Под веществом люди охотнее брались за трудное, особенно когда награда была маловероятной, а размер награды учитывали так же, как без вещества. Через год в томографе у 25 добровольцев нашлась и связь с самой дофаминовой системой: у кого она сильнее откликалась на стимулятор в нескольких участках мозга, тот охотнее брался за трудное при малых шансах на выигрыш.

Ближе всего к крысе у барьера подошли с другой стороны. При болезни Паркинсона мозгу не хватает дофамина, и пациенты принимают дофаминовые препараты. Значит, одного и того же человека можно проверить на его обычных препаратах и без них. В 2015 году так поступили Чонг и соавторы, среди которых был оксфордский невролог Масуд Хусейн. Двадцать шесть пациентов, у которых не было клинической апатии, то есть стойкой потери побуждений, и столько же их ровесников решали, сжимать ли ручной силомер с разной силой ради разной награды. На препаратах пациенты соглашались на большее усилие за ту же награду, чем без них, и тем, что им легче двигаться, это не объяснялось. Лечение мы здесь не обсуждаем: препараты в этом опыте — только способ сравнить человека с самим собой.

Какая чаша полегчала

Что именно делает дофамин в таком выборе, подробнее всего видно опять-таки у крыс. В опыте 2016 года, описанном в статье «Дофамин сообщает ценность работы», у них в прилежащем ядре минута за минутой следили за уровнем дофамина. Он шёл вслед за тем, как часто приходят награды и насколько бодро действует животное; стоило дофамин изменить, и сразу менялась готовность крыс работать. Во второй главе вспышка дофамина сообщала, что награда лучше ожидаемой. Здесь тот же дофамин, судя по крысам, сообщает ещё и то, стоит ли сейчас за наградой идти.

Модель, предложенная ещё в 2007 году, читает медленный уровень дофамина как счётчик: как часто вокруг вообще случаются награды и, значит, сколько стоит потерянное время. Когда наград много, каждая потерянная минута на счету, и животное движется быстрее; когда мало, медлить почти ничего не стоит. Модель строили на данных о животных, у людей прямых проверок немного. В одной из них, двойном слепом опыте 2013 года на 90 добровольцах, под леводопой быстрота ответов сильнее, чем под пустышкой, зависела от того, как часто перед этим приходили награды.

В книге «Спорить с собой тише» мы разбирали весы, на одной чаше которых лежит цена усилия, а на другой награда. Там речь шла о том, что такие весы есть. Здесь вопрос другой: какую чашу трогает дофамин. Ответ, похоже, зависит от того, чьи это весы.

В работе 2016 года из группы Хусейна у пациентов с Паркинсоном смотрели, как зрачок откликается на размер денежной награды. Чем слабее был отклик, тем тяжелее апатия, и двигательные нарушения этого не объясняли; без дофаминовых препаратов чувствительность к награде притуплялась. В работе 2018 года апатия у таких пациентов проявлялась прежде всего отказом от предложений с маленькой наградой. Похоже, у них легчает чаша награды. Но и здесь не всё сводится к дофамину. Препараты прибавляли согласия на «много усилий за много награды» и тем, у кого апатии не было, а для самой апатии, предполагают исследователи, важны и другие механизмы.

У здоровых людей апатия тоже бывает, причём разная: опросник, проверенный почти на тысяче человек, отделяет апатию в поведении от апатии в общении и в чувствах. Можно охотно браться за работу и не хотеть ни с кем видеться. У тех, чья апатия сидит именно в поведении, нашли повышенную чувствительность к усилию; исследователи предполагают, что для таких людей больше весит само начало действия. Здесь, похоже, тяжелеет чаша цены, хотя дофамин в этой работе не мерили.

Третий результат опубликован в 2020 году в журнале Science. Люди, у которых томограф показал более высокую способность вырабатывать дофамин в одном из глубоких отделов мозга, охотнее брались за трудную умственную работу ради денег. Судя по тому, куда они смотрели при выборе, дофамин прибавлял вес выгоде, а вес издержек от него не уменьшался. В той же работе препараты повышали ценность трудной работы только у тех, у кого исходная способность была низкой. Совет «поднимите себе дофамин» молча предполагает, что прибавка подействует на всех одинаково. Даже в лаборатории так не вышло.

У крыс и у части пациентов апатия похожа на сдвинутые весы, а не на исчезнувшее удовольствие. Награда весит меньше или усилие больше, и что из двух, зависит от людей и от задачи. Дофамин эти весы сдвигает, но, судя по пациентам, не он один.

Рис. 3.2. Какая чаша полегчала

Знак доказанности. Дело 3: «дофамин решает, стоит ли награда усилия»

Что обещали. Когда в прилежащем ядре мало дофамина, животное ест и любит еду как прежде, но меньше готово за неё трудиться; у людей дофамин тоже связан с готовностью браться за трудное ради награды.

Что показали проверки. У крыс и выбор между рычагом и даровым кормом, и лабиринт с барьером дают один рисунок, а контроль сытостью и веществами против аппетита отделяет его от потери аппетита. Независимая оксфордская группа получила то же, у мышей рисунок повторился. У людей направление то же: вещество, повышающее дофамин, в двойном слепом опыте на 17 добровольцах; связь в томографе у 25 человек; пациенты с Паркинсоном, которые на препаратах соглашались на большее усилие; работа в Science, где прибавка дофамина помогала не всем. Сама человеческая задача вызывает вопросы: на 394 здоровых людях связь её результатов с анкетами не повторилась.

На ком измерено: крысы и мыши дают основу дела; в опытах о дофамине у людей — от 17 до примерно 50 участников, часть в томографе, и пациенты с болезнью Паркинсона.

Знак: ● держится — у животных. ◐ держится, но слабее — у людей: направление то же, но выборки малые, меры косвенные, а прибавка дофамина действует не на всех.

Обед, который приготовил кто-то другой

Хусейн описывает пациентов, у которых инсульт повредил глубокие узлы мозга и нарушил дофаминовые цепи. Такие люди могут стать настолько апатичными, что ничего не хотят делать. Но если еду для них приготовит кто-то другой, удовольствие от неё они получают по-прежнему. «Сбой дофамина не отнимает самого переживания удовольствия от еды», — пишет он. Приготовить себя не заставишь, а съесть приятно. Это обобщение клинических наблюдений, а не подсчёт, но рисунок тот же, что у крыс, и Саламоне в интервью 2020 года говорил о том же шире: есть данные, что вмешательство в передачу дофамина не меняет удовольствия, которое люди получают от еды.

Апатия при этом не то же самое, что депрессия. По метаанализу 23 исследований, апатия бывает примерно у четырёх пациентов с Паркинсоном из десяти, и примерно у половины из них нет ни депрессии, ни нарушений памяти и мышления. Настолько чисто «не хочется» и «не радует» расходятся только у крыс и у части неврологических пациентов.

При депрессии чистого разделения нет, хотя история о нём соблазнительна. В 2011 году Трэдуэй и соавтор предложили делить ангедонию надвое: на нехватку удовольствия и нехватку мотивации; дофамин, по их чтению опытов на животных, связан прежде всего со второй. Саламоне и Корреа, опираясь на эту работу, писали, что люди в депрессии часто оценивают приятное как относительно нормальное, а страдают от заторможенности, упадка сил и усталости. Популярные цепочки вроде «депрессия — нехватка дофамина удовольствия» они при этом называют историями: ни одна из них, по их словам, при внимательном чтении литературы полностью не подтверждается.

Задачу Трэдуэя проверили и на депрессии. В 2012 году 20 пациентов, большинство из которых принимали антидепрессанты, выбирали трудное задание реже, чем 15 здоровых, и чем дольше длился текущий эпизод, тем реже. Разбор по отдельным пунктам опросника дал заманчивую картинку: сниженное предвкушение шло вместе с меньшим числом трудных выборов, а сниженное удовольствие — с большим. Но такой разбор, предупреждают исследователи, ненадёжен и требует повторения. Ещё один намёк в ту же сторону дала маленькая работа 2026 года: на 18 пациентах и 26 здоровых усталость предсказывала выбор трудного задания лучше, чем диагноз или тяжесть депрессии.

Сводки многих работ с красивым разделением не сходятся. По метаанализу 2008 года, который свёл 19 лабораторных исследований, при большой депрессии ослаблен отклик и на неприятное, и на приятное, причём на приятное сильнее. Метаанализ 2026 года показал, что при депрессии снижена и готовность тратить усилие ради награды: эффект малый, слабее, чем при шизофрении и биполярном расстройстве, но он есть. Узел, завязанный на студентах 2009 года, у людей пока не развязывается.

Поэтому отличить по этой главе обычную неохоту от болезни не получится, и пытаться не стоит. Клиническая апатия по международным критериям 2018 года — это заметное снижение целенаправленной активности по сравнению с тем, каким человек был прежде; оно держится не меньше четырёх недель и мешает жить. Это мерка для диагноза, который ставит врач. У мерки для того, чтобы к врачу пойти, срок короче. Британская Национальная служба здравоохранения советует обратиться, если признаки депрессии — например, пропали интерес и мотивация, жизнь не радует, не хватает сил — держатся большую часть дня, каждый день и дольше двух недель, а при мыслях о том, чтобы причинить себе вред, за помощью нужно обращаться немедленно.