Не отводи глаза

— Вовремя верни, не как в прошлый раз

…

В тот день, когда ты пришла к моей калитке, мне исполнилось пятнадцать лет. Приехала бабушка, обняла меня сразу же на пороге и только потом разулась. Свои маленькие полусапожки она аккуратно поставила у стены. Я заметила, что они совсем не грязные, только каблук немного забрызган. Рядом стояли мои, вымазанные грязью доверху, резиновые сапоги.

Бабушка крикнула:

— Колька, еще раз узнаю, чушкам тебя сварю

Отец кинул пульт от телевизора, схватил куртку и вышел. Бабушка хохотала:

— Беги, беги, гнида мохнатая

— Коля, куда ты? – мать выбежала из кухни

— Оставь его, все равно бы ушел, – сказала бабушка, снимая пальто

— Коля!… Конечно, ушел бы, каждый раз оскорбляешь. Мама, ну что ты за человек?

— Что ТЫ за человек, лучше расскажи мне… Держи пальто

Мама вынула вешалку из гардероба. Всунула ее в рукава пальто, отряхнула, сверху накинула красный шарф и берет бабушки.

— Как добралась, мама? Долго паром ждала?

— Долго. Залезла в эту дыру, не добресся. Говорила тебе, оставайтесь в городе. Квартира большая, я тебе место в университете целый год берегла, никому не отдавала. Ты за этого неудачника вышла. Он теперь Женьке жизнь портит, лапы распускает

— Ты же прекрасно знаешь, что его сократили

— Написал бы диссертацию, не сократили бы

— Ну кто же знал тогда? А тут квартиру давали, а так сколько бы ждали? И не дождались бы

— Я ждала больше, ничего, дождалась. На уши он тебе присел, ты и рада, хоть кто-то внимание обратил

— Мама, хватит!

— Приезжайте ко мне, я все равно скоро помру. А ты…хоть и страшненькая, авось встретишь кого. И Женьке учиться

Эх, Лиза, знала бы ты, сколько раз бабушка звала нас к себе. И я уже почти потеряла надежду, но в тот день мама ответила «да». Я сразу же пошла к себе в комнату, рассказала все Курту, пообещала забрать с собой.

После обеда мама ушла в гараж, понесла отцу чай и остатки торта. А мы лежали с бабушкой на кровати, и бабушка рассказывала, что в далекие-далекие времена она тоже была девочкой. Девочкой в военное время. Она варила кашу из кукурузы, пила отвар чабреца и очень любила книги. В те годы не все дети учились в школе, но бабушке повезло.

Ее отец – профессор Исаак Иосифович преподавал литературу в педагогическом институте, бабушка мечтала быть, как он.

В тот день она вручила мне книгу и серьезно сказала:

— Не думай, что это просто слова. Это музыка. Настоящая музыка.

А я подумала, как это музыка? Там же нет нот. А потом открыла и прочитала вслух:

— Больше всего его поразило то, что с понедельника он будет Лужиным…

Бабушка легла на кровать и сказала:

— Продолжай

— Его отец – настоящий Лужин, пожилой Лужин, Лужин, писавший книги, – вышел от него, улыбаясь, потирая руки, уже смазанные на ночь прозрачным английским кремом, и своей вечерней замшевой походкой вернулся к себе в спальню. Жена лежала в постели…

— Сволочь, – перебила бабушка, - Так пишет, что я боюсь умирать. Как тут умрешь, а вдруг на том свете такое не пишут?!

— Бабушка, ты боишься смерти?

— Боюсь

— А я в восемь лет боялась, а сейчас не знаю

— Ты маленькая, не думай об этом

— Я хочу дожить до ста лет

— Зачем? Ты будешь обузой… Читай давай дальше

Я продолжала, ощущая, как язык становится вязким, как текст поглощает меня словно теплое тугое болото. И вот я почти внутри, а люди смотрят на мою головешку, нервничая: спасайте ее, спасайте. Но я не хотела, чтобы меня спасали. Я хотела остаться там: в глубине того текста, рядом с моей бабулей.

Страницы шуршали, бабушка дала храпуна. Помню, я очень хотела ее обнять, но не знала как. Поэтому я просто легла на бок и наблюдала как она сопит. Как воздух выходит из носа, а верхняя губа дребезжит. И руки приподнимаются вместе с худым животом. Живот перевязан, сквозь щелку в халате я вижу бинт.

Когда бабушка проснулась, я уже стояла у двери в сапогах и пыталась надеть куртку. Она помогла мне и дала денег на сладости. Я ушла вместе с тобой. Мы пошли в Стекляшку и попросили Кувалду купить нам бутылку водки. Она купила и сказала, что это вообще-то много для двух худеньких девочек. Мы сказали, что это не нам.

К ночи мы выпили все. Мы были пьяные. Мы гоготали, мы выли песни, но я все равно боялась сказать тебе про переезд. И даже когда мы возвращались домой, я все думала, как же тебе сообщить. Дурачась и толкая друг друга, мы добежали до берега, там сели на сваях и слушали, как у парома бурлит кишечник.

— Наверное, мы скоро уедем, – сказала я

— Куда?

— В город к бабушке. Без отца. Он останется тут

— А я?

Я пожала плечами

— Буду писать тебе письма

Мы молчали. Было слышно, как плещет вода о сваи. Ты сказала:

— Пошли давай, поздно

И мы молча пошли домой. Дошли до рынка. Там, у закрытой Стекляшки, стояла Кувалда в окружении трех ребят. Из красных жигулей громыхала музыка. Кто-то из них попросил сигарету.

— Отстань от них, – сказала пьяная Кувалда и прижала парня к себе

Они обступили ее еще плотнее. Кажется, ей это нравилось. Но потом она вскрикнула:

— Больно, дебил!

Послышались шлепки. Анжела захныкала.

На перекрестке ты сказала:

— Ну ладно, пойду я, пока

И свернула к себе на улицу.

— Давай, – ответила я

Повсюду было темно. Только лампочка вдалеке обозначала здание хлебозавода, и фары машины болтались где-то у берега. Люди спали, люди видели вещие сны о том, как встанут утром, заварят чай, молча выпьют, молча пойдут на работу. Накричат на подчиненных, вернутся, посмотрят мыльную оперу, залезут снова в кровать и уснут.

Но моя мать не спала. Она сидела кухне в окружении тишины, скорее всего с маленькой книжкой в руках, зевала, поглядывала на часы, потом на кровать в зале, и терла глаза, потому что свет становился болезненным, а я до сих пор не пришла.

Зайдя во двор, я еще немного постояла под дверью и только потом вошла.

Мать сказала:

— Бесстыжая. Из-за тебя мы никуда не поедем. Кто будет в городе следить за тобой? Шляешься непонятно где

— Да я с Лизой…

— В кровать. Бабушка, бедная, ждет тебя

Я пошла в свою комнату. В комнате было темно. Бабушка, укрытая одеялом, храпела. Я разделась, легла рядом с ней. Вскоре храп превратился в гром, а я оказалась на улице. В темноте двигались огоньки. Они толкались и задевали меня, как задевают в толпе локтями. Я пошла против них. Шла недолго и вскоре наткнулась на дверь.

За дверью была больница. Меня встретила высокая медсестра, она наклонилась ко мне и спросила:

— Девочка, ты к кому?

Я сказала:

— К Гордей Марии Марковне

— Ну пошли, – медсестра взяла меня за руку

Запах в больнице был непривычным, пахло не лекарствами и вовсе не медициной, а подсолнечным маслом, его навязчивой тяжестью и теплом. Вдруг из больничного коридора послышался голос бабушки:

— Машка, ну кто так жарит оладьи? Я тебя так учила? Зачем я вообще тебя родила, отойди-ка…

Хлопнула дверь. Я открыла глаза. Бабушки рядом не было. Ее сорочка лежала сложенная на подушке. Я встала, и сразу пошла на кухню, минуя ванную и туалет. Хотя в туалет хотелось, но из кухни очень приятно пахло. Бабушка крутилась возле плиты. Мамы не было.

— Спала бы еще. Рано, — ласково сказала она

— Да неохота

—Зря. Иногда гениальные мысли приходят, когда валяешься сонный в постели. Твоему дедушке постоянно они приходили.

— А мама куда ушла?

— Коровам хвосты крутить, - ответила бабушка и воткнула нож в банку с вареной сгущенкой.

Я прислонилась к форточке. Мягкая зеленая сетка на ней пахла пылью, но через нее все равно просачивался свежий прохладный воздух. Матери в огороде не было. Дверь сарая тоже была на крючке. Только из гаража слышался шум, отец с утра пораньше чинил холодильник. Он притащил его со свалки и клялся, что воскресит. Не верю я в эти воскрешения, Лиза, не может такого быть.

Бабушка сзади меня уже жевала оладьи. Я повернулась, она рассматривала календарь над столом. Прожевав до конца, она сказала:

— На картошку его возьмите, с такой-то ножищей

Ван-Дамм с высоко поднятой ногой смотрел с календаря куда-то на стену. А на стене колыхался тюль и ветерок скользил по моим лодыжкам.

Я села за стол и закинула холодные ноги бабушке на колени. Она забыла про чай и принялась растирать их ладонями.

— Лягушка, – сказала ласково бабушка и стала дергать меня за пальцы.

Я не любила прикосновения, но бабушкины терпела, к тому же это действительно согревало, с утра все еще было холодно. Наверное, градусов семь.

6.

— Там блины пожарили, иди есть! – крикнула Машенька через весь огород

— Не хочу, - ответила я

— А чего ты? – она подошла поближе

— Не люблю я

— Странная ты, блины все любят

Я стояла с мотыгой в руках и смотрела на Машу.

Машеньке было всего девятнадцать, она ходила на костылях и собиралась уйти в монахини. Мы над нею смеялись, потому что она флиртовала со всеми, даже с монахами. Легко признавалась в любви. Обнимала: меня, Ларису и дьякона, гладила по спине. Говорила: родные мои, любимые.

Во время службы Машенька лежала на церковном полу. Ей было трудно стоять, а сидеть «недостаточно». Вот и прижималась всем телом к Богу (так она выражалась), а в конце мы с дьяконом ее поднимали. Она смеялась и больно хватала за руку. Говорила: как хорошо, что есть вы, спаси Господи.

Машенька молилась, Машенька крестилась, Машенька ходила в огороде, стучала костылем по капусте, слушала звон.

— Не созрела еще, – негодовала Машенька

Останавливалась, делала козырек из ладони и смотрела на уходящее солнце.

Я крикнула ей:

— Растолстеешь от блинов еще больше

Машенька делала вид, что не слышит.

...

Помню мы сидели около нашего дома и грызли семечки. Швыряли кожурки прямо под ноги. Кругом полыхало лето, а моя кожа так и осталась белой. Только нос покраснел, а твоя кожа стала заметно темнее. Правда, ты ковыряла ее постоянно, мучала то один прыщ, то другой. На твоей щеке в тот день была размазана кровь. Помню, ты заметила, что я пялюсь и сказала:

— Че зыришь?

— Извини, – вздохнула я

— Нет, просто обидно

— Что мне сделать?

— Ничего. Ну или порежь себе лицо, хотя бы немного

— Схожу за ножом

— Я ж пошутила, сиди

— Я сама хочу

Я побежала в летнюю кухню, туда, где часто ночевал отец, курил там, завтракал, слушал магнитофон. Помню, однажды утром, я стояла в дверях, рассматривала его. Яйца так уютно журчали на сковородке, пока он наливал себе чай. Потом выключал газ, и ел прямо со сковородки: брал горбушку, набирал на нее жидкий желток и жадно кусал. Он стоял спиной и меня не видел. Когда обернулся, отпрянул:

— Чего подкрадываешься?

— Я не специально

А сама прильнула к проему двери, наблюдала. Как он ест, как пьет, одевается. Волосы закидывала себе на плечо и заплетала косичку. Отец ходил по комнате, застегивал рубашку, глядя в пол, попросил заправить постель, вышел. От него очень вкусно пахло, одеколоном наверное.

…

— Чего ищешь, дура?

— Мам?

— Ищешь чего?

— Ничего. Нож нужен

— Нет тут ножа, я все в дом отнесла. Надо мной смеялись?

— Мы не смеялись, клянусь

— Клянешься?

— Клянусь

— Ну и пошла отсюда, че стоишь?

Я проскользнула мимо нее во двор, вернулась к тебе.

Ты безмятежно лузгала семечки

— Взяла?

— Нет. Слушай, побудь со мной хотя бы до темноты

— У меня мать ебанутая, ты же знаешь

— У меня тоже!

— Да что с тобой?

Ты встала, скинув кожурки на землю. Мать снова возникла, так же бесшумно, как в летней кухне.

— Тебе звонит бабушка, - сказала она, — Она приехала из больницы и ждет тебя дома.

— Она врет, никто не приехал

— Лиз, ты чего? Бабушка должна сегодня приехать. Ты же знаешь

— Слушай, не уходи а, - шепнула я

— Иди, иди, Женя, - сказала мать

И ты ушла. Повесила крючок на калитку с той стороны. Он так неприятно скрипнул. Мать стояла в закатных лучах, вытирая руки о фартук. У матери руки загорели гораздо больше, чем у тебя. И кулак был гораздо шире. На голове был завязан платок, а на ногах все время были галоши. Она взяла совок и веник:

— Ноги подними

Я подняла, вжавшись в себя насколько возможно

— Еще раз услышу, что вы надо мной смеетесь, получишь, - сказала она, заметая в совок кожурки

— Хорошо, - ответила я

— Не слышу

— Хорошо, - сказала я громче

— Это еще не всё

Мать смотрела на меня. Я подняла глаза. Она щурилась. То ли улыбалась, то ли пыталась нахмуриться.

— Я не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет! - сказала я

— Так это же хорошо! - в конце концов рассмеялась мать, - На, убери в сарай

Она кинула веник с совком у лавочки. Сама ушла в дом. Когда небо осыпало звездами и запели сверчки, свет в доме погас, я пошла в летнюю кухню. Поставила раскладушку, у двери поставила стул. Легла прямо в одежде, крутилась, думала о тебе. Скрип пружин раздражал и заснуть не получалось.

А ты, наверное, спала рядом с бабушкой. Ты, наверное, видела сны. О Петербурге, о том, как ты уедешь туда, будешь, как Достоевский, или кто там, кого ты любишь. Я в ту ночь тоже мечтала увидеть хотя бы во сне монастырь. Где живут монахини, молодые и совсем дряхлые, красивые от природы, вроде меня и самые обыкновенные. Монахини не дерутся, монахини не сквернословят. Они выращивают цветы в палисаднике, а в огороде капусту. Рано утром они молятся Богу за весь мир.

А я молилась в продавленной раскладушке: хоть бы мать действительно крепко уснула. Ведь если свет в доме выключен, это не значило ничего. Она могла спрятаться за окном, могла подглядывать за мною, могла постукивать, или даже шагать по крыльцу, но похоже мать крепко спала.

Под утро я услышала шум во дворе. На часах было шесть.

— Выходи!

Я вышла. Мать возилась в курятнике, куры кудахтали, прыгали ей на спину. Моя же спина едва разгибалась, в голове было вязко.

— Не выспалась? – спросила мать

— Выспалась почему

Она выпрямилась и протянула мне миску с яйцами.

— Ну иди есть, я блины пожарила

— Со сгущенкой?

— Конечно. Как ты любишь

— Ладно, - я проглотила слюну

Мать расшугала кур, погнала их во двор щипать траву. Сама взялась за мотыгу. Дома, на кухне, действительно стояла тарелка с блинами. Блины были тоненькие, прозрачные. Лежали сплюснутые, один к одному. Я налила сгущенку на блин, накинула края и заточила разом. Облизала липкие пальцы. Пальцы были все равно сладкими, пальцы дрожали.

7

Мне сложно представить, что я могу жить без тебя. А ведь мы познакомились только в школе. Нет, до школы я видела тебя на рынке несколько раз, и там у ларька с жвачками. Папа постоянно тебе покупал. Ларек со жвачками назывался Союзпечать. Однажды мама вернулась с работы, ходила по квартире и как заведенная причитала: союз развалили, союз развалили.

— Какой еще союз? - спросила я. - Тот со жвачками? (Только б не его, только б не его)

— Какая ты глупая, Женя, - говорила мама. – Союз - это страны. Армения, Грузия, Россия…

— А что такое страны?

Мама достала атлас, а тогда я подумала, что это просто какая-то книга или журнал, раскрыла его, и стала крутить пальцем вокруг розового пятна, страницы были старые, желтые, с подтеками наверху, пахли пылью и той маленькой комнаткой на работе у мамы, где стояло ведро со шваброй и веник, я закрыла нос пальцами, как прищепкой и выдала: фу!

Мама выдернула эту страницу, скомкала и кинула в угол. Она никогда не поступала так с книгами, наоборот, мы часто сидели у нее на работе, мазали ленточки клеем, прикладывали ко шву меж страницами и плотно придавливали рукой. Мама протирала их мягкой тряпочкой, давала чуть-чуть полежать, а потом относила на полку.

Мама открыла сервант, достала звездочку, и сказала:

— На, ты же хотела

— Это ж для школы. Я в школу теперь не пойду?

— Пойдешь, – сказала мама

Потом села на диван и заплакала. Я подошла к ней, она поцеловала меня в лоб. Изо рта приятно пахло халвой, в трещинках губ скопились остатки губной помады, карие глаза стали зеленоватыми. Она отвела меня на кухню, достала из пакета откусанный кусок халвы, сказала: ешь. А сама ушла в ванную.

Я не успела съесть ни кусочка, вернулся папа, папа ругался на маму, а мама его утешала. На следующий день папа перестал надевать рубашку и выходить из дома. Он ходил только в туалет и на кухню. Еще он спал, ночью, и после обеда, отвернувшись к стене. Я спрашивала:

— Когда мы пойдем на автобус?

А он говорил:

— Никогда

Но ведь автобус все еще был, я его видела. Правда народу стало гораздо меньше. А до этого, по крайней мере раз в месяц, мы ехали с ним на этом автобусе через поле, через степные овраги, через мелкое половодье, к заводу, к нему на работу. Он надевал белый халат, очки и показывал мне вулкан из соды и уксуса, я смотрела, смеялась и так хотелось еще, еще, а теперь эти колбы стояли брошенно под толстым слоем пыли на верхней полке у нас в гараже.

Однажды, спустя год после «развала союза», ко мне снова пришел сосед Сашка, мы украли две колбы и разбили их во дворе. Мы играли с ними, а потом хоронили возле летнего туалета.

На следующий день Сашка, как и обещал, взамен колб стащил мне бутылку пепси из дома. Мы сидели на крыльце и пили ее на двоих. У Сашки на голове была кепка синего цвета с надписью USA. Я попросила померить, он сказал, что для меня она слишком большая, но все равно надел мне на голову.

За дверью было слышно, как мать будит отца:

— Коля, вечер, вставай, потом всю ночь спать не будешь

— Я теперь свободный человек

— А есть что будем? Мне до сих пор аванс не дали

— А ты у Горбатого спроси

— А чего Горбатый? Это все Седой

— Седой в это время знаешь где был? – заорал отец

Слышно было, как он вскочил. Мать выбежала на крыльцо.

— Вы чего тут? – она прижала собой дверь

Отец кидал мебель.

Мы с Сашкой переглянулись.

— Я ее жених, – зачем-то сказал он

— Женихи не бывают ниже невест. Иди давай, жених.

— Ну, мам, – посмотрела я на нее

Отец кинул чем-то в дверь. Сашка схватил пепси и рванул к калитке. Про кепку он забыл. Кепка осталась на моей голове. Я, конечно, могла за ним побежать, но не стала, было даже радостно, что он ее забыл (хоть бы навсегда, хоть бы навсегда).

Отец толкал дверь. Мать сопротивлялась. Еще и еще. Еще. Не удержала, отошла. Отец замахнулся, но увидел меня.

— Это че у тебя? Дай сюда!

— Это Сашкина

— Дай сюда, говорю

Я протянула бейсболку отцу. Он покрутил ее в руках и кинул на грядку

— Чтобы я этого говна здесь не видел

— Ой, Коля, что ты натворил?… Зеркало-то зачем, - причитала мать, заглядывая с порога в дом

Отец был доволен собой. Закурил. Мать ушла убираться. Я сидела на крыльце рядом с отцом. Его большие волосатые икры были сбоку от моей головы. Он почесал одну икру сначала тапочком, потом рукой. Потом все смотрел на соседский двор и ухмылялся, выпуская дым.

— Во дает. Уже баню выстроил. Машка, слышь? Николаич баню выстроил. А ведь безработный, как я

Мать не отвечала. Отец кинул бычок в жестяную банку

— Тварь, – сказал он и открыл дверь, - Слышь, че говорю…

Только отец ушел, я посмотрела на отцов окурок. Он продолжал дымиться и, казалось, выкуривал сам себя. Я набрала побольше слюны, наклонилась и плюнула. Он благодарно зашипел и погас.

…

На следующий день Сашка вернулся, мы побежали бить траву палкой и показывать друг другу письки. Но мать увидела меня и отругала. Сашка сказал, что больше он мне не жених. Тогда чтобы не потерять его дружбу, я сказала, что у моего папы есть иномарка, такая же как у отца Сашки. На что он возмутился:

— Не может быть, мой папа ходит «загранку» на корабле, а твой папа – сумасшедший, он строит храм и спит на навозной куче

— Он не спит на навозной куче, он спит дома

— Я видел его на прошлой неделе пьяным

— И все равно, у него иномарка

— Покажи

— Пошли

Я взяла его за руку и повела к гаражу. Папа вышел с сигаретой в зубах и подтвердил, что уже несколько месяцев так оно и есть. У него иномарка. Сашка заплакал. А папа загоготал, выплюнув сигарету.

А через год они всей семьей укатили в Германию, а мы остались, и всю весну копали грядки, удобряя навозом. Точнее копала мать, я собирала котяхи по селу, а отец, уж как есть, помогал строить храм. Пока однажды не поссорился с Анатолем.

Анатоль пришел вечером к нам, крикнул во двор:

— Николай, выходи поговорим по-мужски

А отец кричал ему с грядки:

— Убирайся отсюда, святоша.

Отрывал клубнику и кидал себе в рот

— Не дело это. Воровать – грех

— Кто не без греха, пусть бросит в меня камень

— Не ерничай, не издевайся над писанием

— Иди, иди отсюда, преподобный

— Да я пока что еще не преподобный, так, сельский дьяк

— Так и чего ты приперся тогда?

Отец подошел к забору

— На кой тебе этот титан? На кой он тебе в церкви, я спрашиваю?

Выбежала мать

— Коля, нельзя так, не ори на батюшку

— А нам ребенка мыть, – продолжал отец, -У тебя дети-то есть? А?

— Коля, отдай ему ради бога

Он отряхивал ее с плеча

— Отдай? А мне кто отдаст? Двадцать лет науке! А теперь: мы вас сокращаем! Вы больше не ценный специалист

Отец кривлялся, слюни летели у него изо рта

— Коля, ну батюшка-то при чем?

— А он бездельник! Он пошел в церковь побираться. Ему этот титан подарили! А мне кто что подарил?

Батюшка перекрестился и, понурив голову, пошел прочь

— Машину. Машину подарили, – успокаивала мама

— Дура! Дура! – орал отец, – Это все Горбатый!

— Нет, Седой! Он алкаш, по лицу видно

— Горбатый!

— Нет, Седой, – смеялась мама

Отец ворчал.

— Нет, а чего ты смеешься?

— Женя, пошли домой! Поздно. …Коля, ну что теперь делать, надо дальше жить. Вот Николаич вагончик открыл, иди к нему водителем или грузчиком.

Отец разбил новое зеркало.

Я заперлась в ванной комнате. Села на крышку унитаза и смотрела на подтекающий кран. Струйка воды касалась фаянса, шурша о поверхность, звук был тихий, мне хотелось втиснуться в него, стать его частью, но не хватало сил. Потом я взяла спички из холщовой сумки и начала жечь их одну за другой. Зажигала и подставляла под воду. Они гасли, а запах серы все еще плавал в воздухе.

Папа ворвался в ванную. Сорвал крючок. Тряс пальцем над полусогнутыми огарками в раковине, объяснял что-то важное, тыкая пальцем в них. Что он говорил я не помню, помню, что пахло потом. Белая майка над синим трико дергалась, я схватила ее и посмотрела наверх. Отец замолчал, опустил руку, глаза снова стали обычными.

Он отвел меня в комнату, накрыл одеялом, поправил подушку и хрипло сказал: всё! Поднес руку к выключателю, а я, глядя на книжную полку, волнуясь, все же окликнула:

— Пап!

— М, – он нехотя повернулся

— Что это за буква К на обложке. Что она значит?

— Это классика.

— А что такое классика?

— Спи, – вздохнул отец, выключил свет и ушел.

Классика. Это типа нашей игры думала я. Когда мы прыгаем по клеткам одна нога, снова одна, потом две, потом одна, потом снова две. Потом разворот. Главное не наступить на солнце. Кто оступился, тот проиграл.

Кто оступился, тот проиграл. Повторила я вслух и незаметно заснула.

...

Эти книги все там же, на той же полке, на них все так же падает утренний свет, и буква К, потрепанная, потертая смотрит на стену напротив. В школе сказали, что К — это классика, а не классики, а в Петербурге ничего не сказали, только кивнули в сторону пьяного прощалыги, лежащего под балконом с лепниной.

В Петербурге бумажные книги я покупаю редко, нет денег, а читать электронные все равно, что молиться карандашу.

8

Закончился пост. Мы все приготовили, накрыли на стол. Весна наступила давно, но знаешь какая весна тут, хуже, чем в Питере. Снег делает больно глазам, а монастырский двор кажется скатертью, люди на нем, как крошки.