Не отводи глаза

Нади Райдер

Не отводи глаза

1

Весь наш двор замело снегом, но ты всё равно пришла.

Сквозь сон я слышала, как мама дернула штору:

— Лиза ждет, поднимайся!

Я спряталась под одеяло. Мама собирала со стола грязные тарелки и кружки, говорила мне, что я свинья. Но я не была свиньей, я просто ненавидела есть за столом с родителями. Потому что отец рассматривал меня, точнее пялился не отрываясь, хотя я просила не смотреть, потому что неловко и мерзко, а мать утверждала, что я грублю.

Ты смотрелась в зеркало в коридоре, ты всегда так делала, крутилась возле него, мой отец сказал бы тебе:

— Не крутись, что за моду взяла? Иди лучше матери помоги

Мама дернула одеяло. Я хлопала по прыщавой лопатке, пытаясь найти его снова. Мама сердилась.

— Тебе не стыдно?

— За что?

Я встала.

Пошла в ванную, хотя не хотела идти, точнее не хотела смотреть в отражение. Включила кран, долго трогала воду. А когда посмотрела, заплакала: надо замазать это беспонтовое месиво. Или вырезать в зеркале дырку. А лучше разбить. И зеркало, и эту ебáную рожу.

Давила прыщи, мечтала найти его: главный прыщ, как Алеф в подвале. Нажав на него, выдавить все прыщи сразу. И стать наконец-то чистой.

Мама открыла дверь в ванную

— Опять давишь?

— А что мне делать с прыщами?

— Не знаю. У меня этой дряни не было. Лучше скажи зачем ты испортила волосы?

— Хотела быть как Кобейн

— Кто это?

Мама открыла дверцу титана, засунула внутрь кучу использованной туалетной бумаги

— Иди, тебя Лиза ждет

Мама ушла. Глаза у меня уже были, как у Кобейна, я взяла карандаш, и еще раз обвела их по кругу. Потом взяла папину бритву. Волосы в подмышках здорово отросли, уже стали мягкими. Я пошебуршила ими: была не была. Быстро побрила сначала одну, потом другую подмышку, тщательно вымыла бритву. Отец орал на меня, когда находил мои волоски между лезвиями.

Я вышла. Натянула колготки, штаны, свитер на белую майку. Свитер купила бабушка, он до сих пор пах ее духами. Магнитофон тоже подарила она. Цветные карандаши, кассеты, постеры на стене. Всё в моей комнате, кроме кровати, стола и стула, было куплено бабушкой. Даже книги на книжной полке были из бабушкиной библиотеки.

Я шла по коридору на кухню. Твой голос становился всё ближе и ближе. Мама слушала тебя, облокотившись на угол плиты, согревая спину теплом от горящей конфорки. Ты говорила про школу. Нет, не про руку Артема на юбке, не про месячные на стуле, не про то, что тебе порезали куртку. Но про глупую стенгазету, про сочинение ветеранам, про сложную литературу девятнадцатого века, про вымытый лучше всех класс.

Мама кивала, а ты ела варенье ложкой и запивала чаем.

— Сбегай отца позови, может выйдет

— Не хочу я

— Иди позови сейчас же

— Я не буду его звать

Я посмотрела на тебя. Ты сидела с остатком бутерброда в руке и икала.

— Ничего попросить нельзя, – злилась мама

Она ушла во двор. Я кинула хлеб и сухую воблу в пакет, чтобы позавтракать позже. Вобла была беременная: с икрой.

— Пошли?

— Наконец-то, я курить вообще-то хочу, - сказала ты

Помню, я взяла санки из гаража, и мы побежали скорее на реку. Бежали то ли от радости, то ли чтобы согреться. Мы бежали так быстро, что санки спотыкались и вобла упала в снег. Серебрилась, блестела на солнце. Как мертвое может блестеть, вот скажи мне? Мертвое пахнет, гниет. А она блестела.

Я оторвала рыбе башку. Жирная. Содрала с нее плавники, любимая часть. У них был особенный вкус, не такой как на ребрах и спинке. Ты любила хвостик. Клала его в рот и сосала всю дорогу.

Мы шли мимо заснеженных домиков. На домиках лежал снег. На снегу были кошачьи лапы. Тетя Наташа копалась во дворе. Она нагнулась, поэтому нас не видела. На ее порванной куртке была грязь. Видимо, опять напилась своей самогонки и упала где-нибудь в огороде.

Дорога тянулась в поле, дома постепенно оставались вдали.

Мы стояли у развилки. Ты сказала:

— Куда пойдем? На ерек или попробуем с пляжа?

Хотя здесь куда не пойдешь, везде будет берег. Это был остров. А остров – это могила. Так говорила моя мать. На острове мы резали лески, латали лодки, меняли овощи на молоко и ждали вместе с родителями бухгалтершу возле выхода из «Сберкассы». Когда она выходила, мы обступали ее со всех сторон и твердили одно и то же:

— Зарплата… Не пришла еще? … А когда будет? …А когда нам подойти? …Ну вы уж позвоните еще раз, Елена Георгиевна

А когда зарплата приходила, мы просили, чтобы выдали старыми. Елена Георгиевна говорила:

— Нет теперь разницы тысяча или миллион

А мы всё равно:

— Ну вы дайте все-таки миллион

«Верить теперь никому нельзя» – так говорил мой отец.

В тот день мы решили пойти на ерек. На большую Волгу вставать в январе было опасно, лед казался плотным, но если ночью прошел ледокол, лучше было не рисковать. Ерек был узкий, толстый слой льда на нем был надежнее, чем бетон. По краям торчали желтые камыши, а в камышах под водой были колючие окуни. Чтобы до них добраться, нужно было проделать лунку.

Сделать лунку было непросто, поэтому сначала мы искали чужую. Мы осматривали жухлый камыш, раздвигая его руками. Лунки не было. Мы не знали, возиться ли с новой. Ты достала сигареты.

— Был только вонючий родопи, – сказала ты, – И те нашла в дырке кармана, надеюсь отец не спалит

— Мой больше не курит, бросил. Зато пьет все подряд. И лезет

— Опять приставал?

— Положил свою голову мне на колени лицом и прижался к пизде

— Урод. Надо заявить на него. Отцу моему отнеси записку

— И что я там напишу?

Ты вздохнула. Чиркнула. Аромат сгоревшей спичечной шляпки мягко кромсал воздух. Солнце, хотя и зимнее, грело. Ты расстегнула куртку у шеи. Приподняла шапку, голова под шапкой вспотела, и влажная рыжая челка прилипла ко лбу. Глаза под ней – водоросли. Нос – поплавок. Губы – рот рыбы. Я улыбнулась, и ты это увидела, а что мне еще оставалось? На мое лицо твой бог блеванул и не вытер, я любовалась твоим.

Ты протянула сиги и коробок. Я чиркнула один раз, второй и подожгла поселок: библиотеку, где работала мама, потом гараж с папиным Запорожцем, потом всю эту степь с торчащей из-под снега сухой травой, и даже высоковольтные вышки, беспрерывно гудящие. Бесстрашно. Бесстрашно. Бесстрашно.

Спичка обожгла мне пальцы. Я затрясла рукой.

— Эй ты чего?

— Задумалась

Потом прикурила. Вкус у сигарет был шершавый, коричневый, грубый. Как если бы я курила наждак. Появились «вальты». Состояние от первой глубокой затяжки, принятой на голодный желудок. Степь была белая, заканчивалась нигде, точнее там, где другая паромная переправа. Другое село. Я там никогда не была, отсюда его не было видно. Мы ездили только в город. И только два раза в год, чтобы купить одежду.

Ты снова закурила и вдруг замерла. Звук мотоцикла был слышен издалека, мне казалось, я чувствую запах бензина, хотя никакого запаха не было, но всё равно всё было ясно – он приближался. Моя сигарета упала в снег.

…

В мотоциклетной люльке под серой попоной шевелилась рыба. Дергалась. Дышала ртом – точнее задыхалась. Губы были целые, глаза уставились в темноту.

Дядя Валера глядел на тебя. Ты продолжала нагло хватать сигарету губами. Мы молчали. Было слышно только, как бьется в припадке рыба.

— Ну че, сколько поймали сегодня?

— Мы только приехали, – сказала я

— Ветер поднимается, нечего тут сидеть. Прыгайте, отвезу

— У нас санки, мы сами вернемся, пешком

Дядя Валера слез с мотоцикла и откинул попону.

— Ведра давайте, – скомандовал он.

Окунул одно ведро в люльку, потом второе. Два полных ведра стояли около нас. Ветер действительно поднимался, дядя Валера был прав, я чувствовала, как мелкий колючий снег забирался под шарф. Ты застегнула куртку. Дядя Валера вытер лицо рукой, поднял голову и прищурился:

— Красота, – сказал он.

А мы стояли и думали: да когда ж ты уедешь, оставишь нас тут одних с метелью наедине, не волнуйся за нас, садись, уезжай. Вытерев лицо еще раз, он сел на свой Иж и еще раз взглянул на тебя.

Мы обе знали, что это значит.

Он расскажет все твоей матери. И мать не спросит про деньги на сигареты. Не скажет, что это гадость. Не расплачется, не станет требовать никаких обещаний. Она просто тебя побьет. Ты будешь стоять на коленях, прикрываться руками, она будет запрещать тебе прикрываться, тогда ты научишься держаться за бедра. Вздрагивать тоже нельзя, плакать тем более. Этого ты пока не умеешь.

Потом она не выдержит, и все-таки позвонит тете Поле, жене дяди Рафика, и скажет, что ей было очень стыдно, много раз скажет стыдно, положит трубку и презрительно скажет:

— Сгинь

Ты уйдешь в комнату и прижмешься к теплой трубе над кроватью. В трубе будет шум. Шум тебя успокоит.

Но это будет потом.

А в тот день мы докурили всю пачку. А на обратном пути распевали Нирвану, шаркали снег ботинками, а потом вдруг бежали, смеялись и падали в сугробы спиной.

Мы лежали в степи на краю настоящей жизни. Огромной, вместительной, как река для покойника.

Отец Илия попросил подать ему хлеб. Я бросила ложку, привстала, потянулась к хлебнице, но хлеб подала Лариса.

— Вечно ты лезешь, - сказала я

— Не сердись, Лиза, давай я пододвину, в следующий раз ты подашь

Лариса улыбалась, дьякон икал.

— Отец дьякон, налить вам водички?

— Не переживайте, Лариса, я сам

Дьякон поднял графин с водой, налил в чашку и выпил. Отец Илия спокойно ел суп. Он всегда в тишине, знаешь. Если рядом нет никого, что-то шепчет себе под нос. Молитву Иисусову или Отче наш. Четки черные перебирает. Я просила его подарить мне такие же, он связал похожие, только меньше, тридцать три узелка.

Я свой суп съела быстро, встала из-за стола, пошла к двери, никто меня не окликнул, никто не сказал: куртку надень, там же холодно. Я вышла во двор.

Весна была ледяной, солнце ярким, но равнодушным. Я стояла без куртки, ветер играл, забирался под юбку, трогал колени, я сжалась. В глубине двора пес Мейсон слизывал с камня замерзший борщ. На другой стороне возле ворот стояли двое: одна на костылях, другая обычно. Та другая крикнула:

— Нам настоятеля надо. Здравствуйте!

— Он обедает. Подождите в церковной лавке

— Ой, а она закрыта!

— Сейчас открою

Я вернулась в трапезную, надела куртку, в куртке были ключи.

— Там посетители, к вам отец Илия

— В лавке пусть подождут, я сейчас

— Да, я уже сказала

— Так пусть поедят, с дороги-то, - предложила Лариса

— Это правильно, Лариса, молодец, - похвалил ее батюшка, - Лиза, позовите их, пусть проходят

Посетительницы согласились. Та, что хромая, мне сначала понравилась. Та другая - нет. Но другая уехала, а эту костыляншу звали Машенька. Машенька сказала мне:

— Ты красивая

— Ты тоже, - ответила я

— Врешь ты все, - засмущалась Машенька

Когда мы закончили трапезу, я вернулась в келью. И села писать тебе какое по счету письмо? Двенадцатое. Письма тут, под одеждой в шкафу, запечатанные, с адресом. Я написала твой старый, нового я не знаю.

…

Помню, на следующий день после рыбалки я с побитой жопой утепляла курятник. Латала щели, делала новый настил. Чистила пол от куриных какашек. И трогала курочек. Зимой они мерзли и тянулись в руки, искали тепла. Иногда я садилась на их перекладину и обнимала их, а они, нахохлившись, окружали меня.

Отец был на службе со вчерашнего дня, до сих пор не вернулся. Мать была даже рада.

В прошлый раз он сказал:

— Не бей Лизку.

— Да я и не била

— У нее полосы на ногах

— И как же ты разглядел, куда пялишься?

— Слышь, Эля… Не бей ее, я сказал

— А то что ?

— А то то. Тебя побью

— Не осмелишься

Отец схватил мать за шею одной рукой.

— Пусти, - прошипела она

Он отпустил. И тут же ушел во двор. Колол там дрова весь вечер. Дрова лежали повсюду: в гараже и возле него. К ночи снова поехал на вызов.

Сейчас сижу, думаю: мы были счастливы там, у реки. Там шумели деревья, и дергалась леска на сторожке. И даже когда находил ураган и ронял наши ведра с рыбой, мы не спешили домой. Деревья нервничали, трепали волосы, ласкали шею листвистыми веточками. Кусты задевали бедра. Но мы ждали всегда до последнего. Пусть будет дождь, пусть промокнем. Пусть прилипнет одежда и кожа покроется цыпками. Пусть молния ударит в мокрое дерево, нам не страшно. Это лучше, чем вернуться домой.

Мать тоже знала, что мы любим пропадать у реки, поэтому придумала новую пытку: домашний арест.

3.

Возле дырки в сортире учительница нашла коробок с коноплей. И что она там забыла? У них же свой туалет, теплый. Ты в этот день не пришла, а мама твоя всем говорила:

— Это не моя, моя заболела. Моя дома сидит. Температура, понос

— Так что ж вы с ней не остались, Эльвира Талгатовна

— Так ей с утра было легче, всего 37. Она так хотела прийти, но я запретила, не заражать же других детей.

— Правильно, - отвечали учителя, - какая вы хорошая мать, Эльвира Талгатовна. И учитель прекрасный, хоть и без образования специального.

Эльвира Талгатовна хмурилась, когда слышала про образование, говорила в ответ, что она учитель от Бога.

— Это правда, - соглашались учителя, - а ваш муж когда придет? Мы ему позвонили!

— Так сейчас и придет, он у меня ответственный!

Пришел участковый. Технички засуетились:

— Здравствуйте, Григорь Саныч

— Здравствуйте, здравствуйте. Слышь, Раис Иванна, ну кто? Кто сразу скажите

Тетя Рая что-то шепнула ему. Дядя Гриша все понял. Пришел к нам в класс. Сел за учительский стол, в животе у него заурчало, мы рассмеялись, но он покашлял и мы заткнулись.

Он отряхнул свои погоны и посмотрел на меня:

— Я видел твоего отца, Гордей

Я покраснела.

— Куда это он ездит, а?

— В город, - сказала я

— А на похоронах он был?

— Был.

— Был. А точно был, он же сзади шел, гроб помогал нести. Ну так вот. Все знают кого хоронили?

— Все, - ответили мы

— Нормально. Молодцы. Серега был наркоман. Это тоже знаете да?

— Да, - ответили мы

— Хотел реку переплыть в такую-то холодину. Черт его дернул под наркотой. Мы нашли его мертвым возле моторной лодки. Голого, кверху жопой. В лодке еще белуга лежала. Вспоротая, без икры, но мы все равно ее взяли, башка у нее знаешь какая наваристая?

— Знаем, - кивали мы

Конечно, мы знали про то, какая огромная и жирная башка у белуги, и про Серегу знали. Он был Васькин друг. Серегу мы провожали на кладбище, как положено, всем селом. Хотя и не плакали, не рыдали. Хоронили без крика, без чести. Наркоман, вздыхали женщины с облегчением, прижимая сыновей к подолу. Наркоман, мрачно говорили мужчины, прикуривая сигарету от сигареты.

Ему было всего двадцать пять. А они все равно говорили: пусть уходит. Пусть улетает в небо. Или спускается в ад. Зачем он нам нужен. Соблазнять наших детей. Подсаживать на наркотики.

Только проститутка Анжела Кувалда уселась прямо на рынке, на грязный от рыбы прилавок, колени прижала ко лбу, и рыдала, как рыдают в кромешной тьме, зная, что никто не услышит.

На перемене твой отец подошел ко мне и сказал:

— Женя, это… Лиза дома. Неделю ее не увидишь. Мать посадила ее на домашний арест

Я растерялась. И зачем-то сказала:

— Можете письмо передать?

Хотя никакого письма еще не было. И писать я не собиралась, но я почему-то спросила. Дядя Гриша задумался

— Хорошо, занеси мне в опорку

— Ладно

— Это, слышь… Не знаешь чей коробок?

— Нет, правда, не знаю

— Ну давай, – сказал он

И ушел. Я смотрела ему вслед и думала: странно, когда взрослые тебе помогают. Обычно они говорят: неправильно, это тоже не так, это не по-русски, а это не по-людски. Но мне оставалось немногое: риск, ручка, листок, письмо.

Сначала я написала: Мы с тобой — это юг. А они все – холодный север. А дальше написала рассказ про рыбалку.

Сразу после уроков отнесла письмо твоему отцу. Стоя в дверях, спросила:

— А где вы видели моего отца?

— На той стороне. Они дрались с твоей матерью. Я ходил разнимать.

— Он был пьяный?

— Да. И деньги с собой не привез

— И это вы знаете

— Ага. Но я дал твоей матери банку икры, все лучше, чем ничего

— Спасибо

— Слышь, давай, это, дверь там закрой, дует же

Домой я пошла окольными путями, сначала по тротуару прыгала со считалочкой: кто на линию наступит, тот и Гитлера полюбит. Затем завернула к берегу. Паром возвращался с той стороны. Я остановилась и представила, как мать с отцом стоят друг к другу спинами на пароме, а паромщики вежливо говорят:

— Давно вас не было, дядь Коль, вы надолго? Сигарету будете?

Он, кутаясь в черную куртку, разодранную на локте, покашливая, соглашался. Курил, шмыгал носом, смотрел в проем между баркасом и палубой. Проем между баркасом и палубой - страшный. Если упадешь туда ночью, никто не заметит. Пополнишь ряд мертвецов. А мать, что мать, плакала и слезы текли ей в рот, мать вытирала их и все равно плакала.

Все еще не желая возвращаться домой, обходя знакомые кусты и лавочки, я зашла погреться в Стекляшку, покрутилась возле витрины. Продавщица сказала:

— У тебя денег нет, Гордей, чего крутишься?

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что мать твоя мне должна за картошку и за сосиски

— У меня свои

— Тогда говори, что будешь брать, я закрываюсь

— Я передумала, до свидания

— Передай матери, чтобы вернула! - крикнула она вслед

Я вернулась домой, дома пахло дровами, мать затопила титан. Набрала горячую ванну для отца, он туда лег и расставил ноги. Наверное, мылом натерся хозяйственным, даже голову им помыл и подмышки. Лежал, размышлял: «что интересно будет сегодня на ужин. Сосиски с макаронам или с пюре? Что сегодня готовит моя жена, моя бедная, худая жена в цветном халате, который сшила ей моя теща. Моя худая жена в тапочках из собачьей шерсти, которые связала ей моя ненавистная теща. Моя теща никогда ничего мне не дарит, хоть бы бутылочку пива «Волжанин» мне привезла, а то приходит с пустыми руками».

— Спинку потри мне! – услышали мы из ванной

— Помоги отцу

— Ни за что! Только не я

Мать цыкнула.

— Иду, Коля! …Сосиски закинь в воду

Когда он вылез, мама подала ему полотенце. А мне приказала слить воду. Вся вода после него была в серых ошметках. Я убрала затычку и ошметки закружились над сливом, как птички.

Мама любила, когда он приезжал. Иногда, он привозил деньги. Сегодня он привез резиновый коврик. Мы положили коврик за дверь. И даже кинули ключ под него, а потом достали.

— Видишь, как удобно, - говорил отец.

Мать ответила, что ее зарплаты библиотекарши ни в какую не хватит на месяц. А значит надо звонить бабушке.

— Опять ты про деньги, все настроение испортила. Даже есть не хочу

— Надо поесть, Коля, ты похудел

— Ладно, - сердито соглашался отец, - че там, сосиски?

— Да

— У Хабаловой в долг брала?

— Нет. В Стекляшке. А что?

— Ничего. Торгаши проклятые

В тот вечер, вспарывая желток кусочком хлеба, я сказала, что тоже хочу сосиски. На что отец стукнул по столу и сказал:

— Вот, сука. Как ты ребенка воспитываешь? Вечно ей мало. Будет коровой, как ты

— Коля, она ребенок, не понимает пока, как деньги тяжело достаются

— У Горбатого денег попроси

— Коля не начинай

Когда отец вспоминал Горбатого, лучше было уйти. Я ушла, я убежала в комнату, открыла тетрадь и снова написала тебе. Написала вот что: знаешь, Лиза, что у моего отца голубые глаза? Такие же, как у меня. Но отец мой злой, он нас не любит, хотя мама все время твердит: вы не знаете его, он другой, он просто упал, а вы его добиваете, бог вас накажет, а Колю спасет. Спасет как же. Я ненавижу есть за столом с родителями.

4.

— Батюшка, - позвала я его, - Филарет ключи потерял от кладовки

— Лиза, ну что вы переживаете. Филарет разберется. Помогите лучше Алле.

Сегодня батюшке сорок пять. На его черной густой бороде белые трещинки. Еще с утра он болел, лежал с легкой температурой. Простыл на реке. А теперь ворчал на меня, а я же о нем заботилась. Там в кладовке аптечка.

Я ведь тоже простыла в тот день у трапезной, подхватила цистит. Но потом даже обрадовалась. Ведь отец Илия пришел ко мне в келью, сел на край кровати, спросил меня почему не пришла на службу. Заболела, наверное? Я погладила низ живота. Он заметил мой шрам над губой. И я все ему рассказала. Про мать, про отца, про наш мистический остров. Про тебя, про десантника, про Асель. Еще про призвание, про чутье, про мой длинный путь в монастырь. Отец Илия перекрестил меня и чмокнул в лоб. Так я узнала, как пахнет его дыхание.

Оставшийся вечер я, счастливая, пила горький отвар укропа и сидела на унитазе. Сидела, смотрела на кафель. На мокрую дверь кабинки. На шланг, небрежно висящий, как трубка от телефона. На полку с шампунем. На полотенце, забытое утром Ларисой.

Сырость. Сырость. Сырость.

Думала: может быть, мне вернуться? К тебе в Петербург, в нашу комнату на Фонтанке. Вернуться, чтобы снова сидеть на лестнице по утрам, курить и здороваться со старым соседом. Кусать твое плечо в шутку и придумывать странные рифмы к словам. Не врубаться, почему подъезд называют парадной, а чинарик хабариком. Слушать твои разговоры о смысле страдания в творчестве, и вообще страдает ли автор, если автор, как автор, мертв. Ты рассуждала так глубоко, так умно, а я считала секунды до того, как ты скинешь меня с плеча.

Сегодня батюшке сорок пять.

Ты бы сказала: сорок звучит как «шкрябает». Или «шаркает», или «сморкается» или «срам». В общем, старый, сказала бы ты. А ты стариков-то видела? Ну бабушка твоя, ладно, хотя и она не была такой уж старой. Вот прошлый настоятель отец Андрей, тому было восемьдесят или сто, я таких старых не видела, он еще и беззубый был, смешно шепелявил:

— Лизонька, чему ты порадовалафь фегодня?

— Не помню, чему порадовалась, – огрызалась я

Ему можно было грубить. Он смеялся над грубостью, ему она даже нравилась. А потом он ушел в небеса, умер, короче, и мы ругались между собой, кто останется в трапезной, а кто пойдет мокнуть на улицу. Такой дождь был в день похорон! Дождь заливал могилу, монахи устали пока возились. Вымазались, как бродячие псы. Но когда принесли гроб, вышло солнце. Монахи переглянулись, сказали: это не просто так. И крестились, крестились.

А отцу Илие всего сорок пять. Ему на день рождения прихожане привезли яблоки, груши. Мы положили их в большую плетеную миску. И когда после обеда батюшка снова затягивал проповедь, мы скучали и ели фрукты. Почему он не обижался, ведь мы почти что не слушали?!

Я держала ладонь под подбородком, чтобы грушевый сок не попал на платье. Но подол все равно оказался в мокрых и липких пятнах. В самом конце отец Илия сказал:

— Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце

А я сидела и думала: у меня в руке остался только жалкий грушевый хвостик, а он ни разу на меня не взглянул. Солнце он хочет видеть, ага, а какое тут солнце? Может быть, только поздней весной или летом.

5.

В Петербурге апрель разогнал тепло до семи. Я прижалась коленями к батарее, зыркала на весну, такую неопрятную, раннюю. Вспоминала тебя. Как ты звала меня у калитки:

— Мать меня выгнала, пошли гулять!

Я впрыгнула в сапоги, надела куртку на руку, а второй не могла найти рукав, и бабушка помогла мне, приговаривая, точнее отговаривая, называя тебя деревенщиной. Она говорила, что мать твоя малограмотная, только семь классов кончила, значит и ты глуповата, глуповата и миловидна, бабушка говорила – это опасное сочетание. Но ты не обижайся, бабушка про всех говорила плохо. И профессии ей не нравились: торгаши – позор, библиотекарь – мелко.

А маме нравилось работать в библиотеке, она долго стояла меж стеллажами, подбирала для читателей книгу. Иногда она говорила им:

— Эта написана плохо… Тут плохой перевод…Возьмите лучше другую, сейчас я вам принесу…

Обычно все соглашались, и тогда мама бежала вприпрыжку назад за стеллаж, и только наглый звонарь Костик отказывался:

— Не надо мне ваш перевод, я люблю тот старый, безмозглый, как вы выражаетесь

Тогда мать цедила сквозь зубы: