О чем молчали березы

Тот взгляд понял и с радостной готовностью заявил:

– Так, потопал я, пожалуй, домой. Здесь не город, охранять тебя не собираюсь. Ты волен идти куда хочешь и делать что хочешь. Только не забывай хоть иногда домой заглядывать, – хохотнул он и, довольный, отправился восвояси.

Лёнька, конечно, показал взглядом, что тот может идти и опекать его больше не надо, но слова деда сначала вызвали недоумение и чувство неловкости перед пацанами, а потом он просто ошалел от свободы.

«Вот это да! Вот это дед!» – восторженно подумал он и хотел было крикнуть вдогонку «спасибо», но, открыв рот, неожиданно для себя громко икнул.

Ребята сначала с недоумением уставились на Лёньку, а когда сообразили, что парень городской и наверняка дома был под жёстким контролем, покатились со смеху, глядя на его враз покрасневшую и поглупевшую физиономию.

Севка, вытирая выступившие слёзы, еле выдавил:

– Ну и ржач! Рот закрой, городской, а то всех кур и уток распугаешь своим кудахтаньем. И запомни: у нас здесь деревня, не режимное заведение. Видел бы ты себя со стороны.

– Да-а… классная ссылка! – с восхищением произнёс красный как рак Лёнька.

– А ты думал, будешь, как в городе, по часам вставать, по часам домой приходить и спать ложиться? Деревня – это полная свобода. Здесь никто даже за маленьких детей не боится. Чужаков у нас почти не бывает, а свои – все родственники да бывшие одноклассники, – заявил Севка.

– Я жил здесь. Давно. С мамой ещё… И отцом.

– Да знаем мы, знаем! Михеич запарил всех рассказами про внука, то есть про тебя, – сказал Бунтарь и неожиданно улыбнулся открыто, ясно и так широко, что Лёнька невольно вспомнил записанный ещё на старинную видеокассету мамин любимый фильм – «Приключения Буратино», который они с отцом пересматривали в «мамин день», очередную годовщину её смерти. Внешнее сходство с главным героем дополнили появившиеся на щеках ямочки. Но ни улыбка, ни эти ямочки не делали его, в отличие от Лёньки, похожим на девчонку.

Бунтарь был немного ниже ростом и казался бы хрупким, если бы не прямая спина и широко развёрнутые плечи. Он был явно на кого-то похож. Но на кого? Лёнька вспоминал знакомых ребят во дворе, одноклассников, потом в памяти невольно замелькали герои любимых онлайн-игр. Но ни среди друзей, ни в веренице мультяшных персонажей не было никого, кто даже отдалённо напоминал бы парня.

Лёнька разочарованно вздохнул и тут вспомнил сказку, которую в детстве читала мама. Даже не саму сказку, а главного героя и словосочетание: стойкий оловянный солдатик. Так всегда называла его мама, когда он болел и приходилось пить таблетки или делать уколы. С тех пор эти три связанные по смыслу слова рождали в его воображении образ настоящего парня: мужественного, надёжного и уверенного в себе.

«Вот на кого он похож!» – с облегчением подумал Лёнька и улыбнулся.

Бунтарь уселся на лавку и хлопнул по ней ладонью:

– Падай!

И Лёнька сразу же почувствовал себя так легко и свободно среди ребят, словно знал каждого из них всю жизнь. Это было немного странно, потому что близнецов он хоть и смутно, но вспомнил, а вот Бунтаря не помнил совсем.

Не обращая внимания на пыль, Лёнька уселся и уставился на близнецов, не понимая, как их различать. Потом перевёл взгляд на уши и рассмеялся: у одного из них они были огромные, как два локатора, и торчали почти под прямым углом, у другого – маленькие и прижатые.

Пацаны смотрели на него удивлённо, но, чего он так развеселился, спрашивать не стали. Лёньке же очень хотелось узнать, о чём пацаны так шумно спорили до его прихода, но он понимал, что если бы хотели, рассказали бы сами. Но те словно забыли о споре и начали вспоминать о школьных проделках, решив, видимо, что посвящать незнакомца в свои секреты пока рановато.

Сидели не долго. Вскоре Бунтарь вспомнил, что обещал бабке съездить на родник за водой, а близнецы – что им надо отгородить место для выведенных квочкой цыплят. И они разбежались по домам, пообещав утром зайти и «ввести в курс дела», как заявил Севка. Лёнька нехотя поплёлся домой.

Часть 2

После ужина Лёнька вымыл посуду и уже собрался было посидеть в саду на качелях, но тут в дверях появился дед.

– Баньку протопил, жар – самое то! Ну что, внучек, пересидишь меня в парилке? – хитро прищурившись, спросил он.

Лёнька хотел сказать, что иногда ходит с отцом в сауну и может высидеть в парилке сколько угодно, но уловил смешинки в голосе деда и, чтобы не попасть впросак, заявил:

– Подумаешь, баня! Ты в сауне не был.

– Не был. Зачем мне ваша сауна, если есть настоящая деревенская баня?

– Сауна тоже настоящая.

– Ну, пошли, – примирительно позвал старик.

Баня у деда оказалась знатная: просторная и чистая. В предбаннике пол застелен войлоком, под которым мягко пружинила, похоже, сухая трава. Над широченной лавкой висели веники, пара банных шапок и полотенец. Маленькое, словно подслеповатое, окно под самым потолком едва пропускало свет, выхватывавший из темноты потемневшие от времени бревенчатые стены.

Лёнька разделся. Дед нахлобучил ему на голову белую шапку, похожую на будёновку, и открыл вторую дверь. Лёнька наклонился и шагнул внутрь. Лицо обдало таким жаром, что он на несколько секунд замер, боясь вдохнуть обжигающий воздух. Немного привыкнув, огляделся: на нижней полке стояли две деревянные бадейки с водой зеленоватого цвета, рядом с ними лежали два веника, мыло и мочалки.

Лёнька сразу забрался на верхнюю полку и растянулся, поёживаясь от жара. Влажный пар с необычным горьковатым запахом жгуче обволакивал тело.

Дед зашёл и устроился на нижней полке, изредка поглядывая в его сторону.

– Ты прям сразу наверх? – удивился он.

– Я всегда в сауне так, – с ноткой бахвальства в голосе заявил Лёнька.

– Ну и как?

– Нормально.

– Жарку поддать?

– Можно.

Дед зачерпнул из деревянного бочонка воды и плеснул на печные камни. Облако белого пара пыхнуло и устремилось к потолку, наполняя воздух тем же странным ароматом.

– Что за запах? – спросил Лёнька и тут же накрыл лицо шапкой, почувствовав, как долетевший пар снова обжигает кожу.

– А это, дружок, настоящая русская баня. Пахнет травами луговыми, – ответил дед. – Ну как? Нормально?

– Угу.

– Гемоглобин твой не бушует?

– В смысле?

– Голова не кружится?

– Нет! Я не больной. Придумали тоже.

– Ну, тогда держись!

Дед поднялся и стал нещадно хлестать его вениками.

– Берёзовый да дубовый веники, запаренные в крутом кипятке с мятой и чабрецом, начисто вышибают болезни. С ними, великими лекарями, ничто не сравнится. А ну, крутись-поворачивайся, чтобы запомнил, что такое целебная деревенская банька, – приговаривал он и охаживал внука то одним, то другим веником. Запыхавшись, снова присел на нижнюю полку.

Лёнька полежал ещё немного. Почувствовав, что голова всё-таки закружилась, сполз и уселся на лавочку, поближе к налитому до краёв деревянному тазу с ручками – шайке, как сказал дед. Прислонившись к горячей стене, долго сидел и плескал на себя прохладной водой, потом стал намыливать тело грубой мочалкой.

Дед снова поддал пару и полез на верхнюю полку. Лёнька посмотрел на него удивлённо, но самому париться больше не хотелось: сил не было совсем. Он сполоснулся чистой водой, вышел в предбанник и с трудом оделся. Потом долго сидел, слушая, как после каждого хлёсткого удара кряхтит и подвывает дед.

Вскоре всё стихло. Окутанный облаком пара старик вышел и рухнул на лавку. Отдышавшись, спросил:

– Ну что, ещё один заход или по кваску?

– О-о-о… не-ет! – взмолился Лёнька.

– Тогда по кваску и спать. Баня – это тебе не сауна, – довольно рассмеялся старик, вытирая жёстким полотенцем раскрасневшееся тело.

День третий

Часть 1

Первый раз в жизни Лёнька понял, что такое спать беспробудным сном. Глухо, словно сквозь толщу воды, слышал он негромкий, но настойчивый стук, будто кто-то кидает в стекло камешки. Слышать-то слышал, только встать не мог.

Почти всю ночь он то покачивался на морских волнах, погружаясь в их тёплое щекотливое дыхание, то взмывал в бесконечную синь, широко раскинув руки, слушая звуки и шорохи проплывающих мимо планет. Тело было лёгким и послушным, земля внизу – яркой и красочной. Лёнька был счастлив и спокоен как никогда и выплывать из безмятежного состояния ему совсем не хотелось, но стук не прекращался.

«Интересно, кому я понадобился с самого утра?» – пробилась мысль сквозь дремотную лень.

Лёнька повернулся на спину и приоткрыл глаза, но сразу зажмурился: солнце светило прямо в лицо! Мгновенно вспомнились ребята, и сон и лень как рукой сняло. Он подскочил и кинулся к окну.

На лавочке перед палисадником сидели близнецы в одинаковых майках и обрезанных по колено и разлохмаченных снизу чёрных джинсах. У каждого из них на коленях лежало по пакету с ягодами. Они громко спорили, трескали ягоды, а косточки раз за разом пуляли в окно. А куда ещё-то?

Лёнька распахнул створки и замотал головой, стряхивая остатки сна.

– Стекло же разобьёте! – цыкнул он на них, разглядывая пустынную улицу.

– Чем? Косточками от черешни? – усмехнулся Севка.

Денис затеребил красное ухо и пробасил:

– Ну ты и горазд спать! Сразу видно – городской! Мы на полигон хотели тебя позвать да не можем дождаться, пока ваше величество выспится.

Лёнька вскинулся:

– На полигон! Военный?

– Нет, на свалку городскую, блин! – хохотнул Севка.

«Ух ты! Вот будет что рассказать в школе. Пацаны обзавидуются!» – мелькнула счастливая мысль, что, возможно, приезд в деревушку может оказаться ничуть не хуже, чем поездка на Байкал.

– Сек, пацаны, я мигом! Только деду скажу.

Лёнька натянул бриджи и футболку и выскочил на крыльцо.

– Он в саду! – крикнул вдогонку Севка.

Вечером, когда Лёнька шёл с дедом в баню, в темноте он не обратил внимания ни на сад, ни на огород. Сейчас же, открыв калитку, замер, разглядывая ровные ряды деревьев и кустов. В памяти снова замелькали картинки из далёкого прошлого: цветущий сад, куча песка под низкорослой яблоней и он, ползающий с машинкой по этому песку. А ещё Лёнька услышал голос мамы, зовущий его ужинать, и закрыл глаза, пытаясь задержать ускользающее воспоминание. Не получилось. Перед глазами мелькали только неясные тени.

Лёнька вздохнул, открыл глаза и машинально повернул голову влево: именно там когда-то росла яблонька, под которой был насыпан песок, где он возил машинки.

«Есть! – обрадовался Лёнька. – Точно, есть яблонька!»

И хотя дерево стало большим и раскидистым, а кучи песка и в помине не было, он сразу узнал это место. А главное, рядом на перекладине, закрепленной между двумя столбами, всё так же висела длинная (свежевыкрашенная!) доска – его любимые качели. Когда-то он взлетал на них, казалось, до самого неба. Всё было как в детстве. Почувствовав за спиной лёгкое движение воздуха, Лёнька оглянулся: никого…

Он вздохнул и пошёл по тропинке, что вела к похожему на блиндаж насыпному погребу. Лёнька шёл и рассматривал кусты, густо облепленные ещё зелёными ягодами, ровные ряды деревьев, ветки которых гнулись от тяжести пока незрелых плодов, и желтые проплешины ковра из одуванчиков под ними.

Лёнька вспомнил свой заасфальтированный двор и небольшую квартирку на девятом этаже, где у деда не было даже своей комнаты, и впервые подумал, что, возможно, дед и правильно сделал, что вернулся в деревню.

Лёнька подошёл к ближайшей яблоне и приподнял одну из нижних веток. Маленькие плоды приятно холодили ладонь. Он взял лежащую рядом палку, подставил под ветку, чтобы та не переломилась от тяжести, когда плоды поспеют, и, глядя, как на землю упало яблоко с небольшой червоточинкой, отчего-то счастливо улыбнулся.

– Что, внучек, яблочка с утречка захотелось? – услышал он голос деда за спиной. – Так они не поспели, рановато чуток. Ты погоди, я тебе яишенку сейчас сооружу. Из домашних-то яичек она совсем другая.

Лёнька обернулся:

– Откуда ты появился?

– В погреб вот спускался, огурчики у меня прошлый год получились на славу: ядрёные, хрустящие. Попробуешь сейчас.

– Сад стал таким классным, а я помню его совсем маленьким.

– Новый сад заложили в честь твоего рождения. Ты же весенняя птаха. Вот с роддома принесли тебя, через недельку и сад посадили. Ты вырос, и деревья выросли.

Дед с гордостью обвел взглядом действительно чудный сад.

– Старый-то я вырубил потихоньку, отжил он своё.

Лёнька помотал головой, пытаясь избавиться от непонятно откуда возникшего странного чувства собственничества, и тут вспомнил о ребятах.

– Я не буду завтракать, не хочу. Мы с пацанами собираемся на полигон.

– Полигон – дело хорошее, – кивнул дед. – Как же мальчишкам без полигона? Недалеко от рощи есть ещё и старые окопы, там ребятня в войнушку играет, – добавил он, погрустнев.

Но Лёнька, представляя, как будет рассказывать в классе о настоящем военном полигоне, даже не обратил внимания на изменившийся голос деда.

– Ещё и окопы? Ух ты! Точно! Здесь же в сорок третьем проходила линия фронта, а до этого была оккупация. Мы в школе по истории проходили. Я запомнил потому, что названия деревень были знакомые, – хвастал он, но, взглянув на деда, осёкся: тот смотрел очень внимательно, и в его взгляде сквозил лёгкий холодок.

Лёнька сразу всё понял, и его словно молнией прошила вина, что историю родной деревни он изучал в школе, а не по рассказам родных. А ведь когда здесь стояли немцы, деду было столько же лет, сколько и ему сейчас…

Дед никогда не рассказывал о войне, но Лёнька и не просил. А чего просить? Это было так давно! Его семьи война вроде не коснулась. Никто же не погиб. Так он считал всегда, но сейчас…

Поёживаясь от пробежавшего по телу озноба, он впервые задумался: «А как жилось среди фашистов таким пацанам, как я? Чем можно было заниматься, глядя, как на твоей родной улице бряцают оружием полчища врагов? Ведь не сидели же они по домам, а наверняка пытались воевать. Как могли… Деду в то время было тоже четырнадцать, у него были друзья, одноклассники. Сколько их пережило оккупацию? А сколько не пережило?»

Щёки полыхнули от стыда за невнимание к деду. Лёнька опустил голову и прошептал:

– Прости…

Старик тяжело, с надрывом прокашлялся в кулак и сиплым голосом сказал:

– Да ничего, внучек, ничего. Не твоя это вина. Жизнь теперь совсем другая настала. Слава богу – хорошая жизнь! А нам, мужикам, на роду написано защищать родную землю от всякой напасти чужеземной, чтобы дети и внуки жили лучше. Во все времена так.

И тут у Лёньки глаза чуть не выкатились из орбит! Он вдруг понял, что мужиком дед назвал себя, четырнадцатилетнего. Так получается, что он и правда воевал? В оккупации?

– Дед, ты что, воевал?

– Как тебе сказать…

– Понятно. Значит, воевал. Дед, ты вечером расскажешь мне о войне? Твоей войне.

– Расскажу, внучек. Только не вечером, как-нибудь потом… – словно с облегчением выдохнул старик и уже спокойно продолжил: – Так вот, а полигон появился за колхозным полем уже в наше время. Воинская часть здесь была. Только расформировали её в девяностые. Сказали, что в опасной близости от деревни. Может, оно и так, может, и нет. Бардак в те годы был такой, что голова кругом шла. Солдатики разъехались по домам, а начальство что могло увезти – увезло, остальное мокнет-ржавеет под дождём на радость местной детворе. Пацанята всё лето там пропадают. Да и ты беги. Небось интересно. Вон как глазюки-то горят! – Дед слегка хлопнул его по спине. – Беги!

Любопытство пересилило чувство вины. От нетерпения Лёнька рванул с места так, что зацепился футболкой за калитку.

– Порвал, непоседа? – рассмеялся дед.

– Не-ет!

– Поесть что-нибудь возьми! На целый день, поди, убегаешь, – крикнул старик вдогонку.

Но Лёнька только отмахнулся.

– Да не хочу я, дед! Вернусь – поем.

Михеич посмотрел вслед, с силой потёр ладонями лицо и глухо выдохнул:

– Беги, Лёнька, беги. Это хорошо, когда ребятки в войну только играют… По нашему-то детству танками проехались да гранатами прошлись…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Мы топали в Пролески менять картошку на муку. Буцу и Воронку выделили по ведёрку, я взял чуть меньше, но зато выкопал в огороде чекушку.

Мамка сильно берегла её, часто перепрятывала – батю ждала с фронта. Но теперь-то чего уж? Похоронку я ей не показал. И про чекушку сейчас промолчал, чтобы не плакала.

Мамка болела давно. Сначала ела всё меньше и меньше, потом совсем перестала, только воду пила. А вчера не поднялась и даже воду не могла глотать, куталась в лоскутное одеяло и что-то неразборчиво шептала. Потом вроде очнулась и попросила лепёшку. Но не из картофельных очисток с опилками и крапивой, а настоящую – хлебную. Я сначала не знал, что делать, а потом решил: немного картошки, что мамка обменяла на кофту, в подполе осталось. Можно ещё раз обменять. Хотя бы на несколько горсточек муки. На одну лепёшку хватит.

Пацанов уговорил быстро. Буц давно собирался раздобыть муки для затирки. Малых у него в семье добрый десяток. Он – старший. У ребятни животы раздуло от супа из лебеды и очисток, которые они собирали за фашистской столовой. Иногда такой вой в избе стоял – хоть уши затыкай. Ну а Воронок пошёл с нами за компанию.

И вот мы втроём шагаем в Пролески, где у местных полицаев, да и у жителей, можно на картошку, а особенно на чекушку, выменять всё что хочешь.

День для осени был тёплый. Если не глазеть на обочины, где ржавели подбитые танки и развороченные гаубицы, можно было подумать, что нет никакой войны, а шагаем мы на базар, который раньше в выходные и в праздники гудел-шумел в Пролесках.

Мы уже подходили к сосновому бору, откуда до села рукой подать, как услышали треск мотора. Фрицы или полицаи на мотоцикле!

Воронок тихо скомандовал:

– Идём, не оглядываемся и не дёргаемся.

– Вот чёрт, откуда они взялись? Если полицаи, то заберут картоху, – заворчал Буц, потуже перетянул солдатским ремнём фуфайку и высыпал клубни прямо за пазуху, пояснив: – Так-то надёжнее.

У нас ремней не было и прятать, получается, было некуда. Я сунул чекушку под мышку и прижал узел к груди, чтобы сзади не увидели.

Шум приближался.

– А ну стоять! – послышался голос, и мотоцикл заглох.

Мы остановились, но не оборачивались.

– Тьфу! – со злостью сплюнул Воронок. – Шухман. Будь ты неладен!

Он мог бы и не говорить: этот голос мы узнали бы из тысячи. Староста из Пролесок – самый гадский и злючный, как цепной пёс. Всё выслуживается. Всё лебезит перед немцами – в бургомистры метит. А ещё учитель!

– Пацаны, дело-то швах. Слышите, фрицы с ним, – зашептал Буц, услышав немецкую речь.

– Ну-у сейчас начнётся! – У меня даже мурашки побежали по спине. – Может, дёру дадим?

– Воронов, Буцев и Михеев, вы куда направляетесь? Что в узлах? – снова раздался скрипучий голос Шухмана.

До соснового бора было метров двести, не больше. Невдалеке виднелись окопы. Можно добежать, спрыгнуть и по ним домчаться до опушки, а там густющие заросли дикого шиповника. По заросшей бурьяном пашне они на мотоцикле не попрутся и стрелять вряд ли будут. Шухман преподавал физику в нашем классе и, ясен перец, знает нас как облупленных. Чего стрелять-то?

– Не оборачиваемся. На счёт три мчимся к окопам, – велел Воронок.

Мы рванули, не дожидаясь отсчёта. За спиной раздался хохот.

– Фу-у, пронесло! – выдохнул я и тут услышал..

– Das sind kleine Partisanen![1]

– Ох, ни фига себе! – ошарашенно крикнул Буц. – Ну, держись, ребзя! Фрицы нас за партизан приняли. Рассыпались по одному!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это маленькие партизаны! (Нем.)