О чем молчали березы

– Ты наш подкидыш, – подбрасывая сына под потолок, весело кричит папа.

Он щекочет усами Лёнькино лицо, живот и снова подбрасывает.

– Любимый подкидыш! Ни на кого не похожий подкидыш, – смеясь, добавляет мама.

Лёньке немного больно, когда папа его ловит, но щекотно от усов, и он заливается счастливым смехом. Какая разница, на кого похож, если рядом и папа, и мама, да ещё так весело!

Первый раз Лёнька обратил внимание на свою внешность, когда в классе появилась Милочка и сразу же дала ему прозвище – Ангелочек.

Другой девчонке он отомстил бы, но новенькой… Она была не такая, как другие одноклассницы. Что в ней было особенного, он понять не мог, как не мог понять и то, почему теперь его голова, словно потерявшая управление машина, крутилась только в одну сторону – в сторону новенькой.

Примчавшись тогда домой, Лёнька долго рассматривал себя в зеркало. Конечно, он был похож на девчонку: огромные, вечно удивлённые, словно кукольные, глаза то ли голубого, то ли зелёного цвета; ресницы – распахнутый веер; резко очерченные пухлые губы и светлые волнистые волосы; на щеках – ямочки. Даже не ямочки, а ямищи! Но больше всего в собственной внешности ему не понравился совершенно безвольный, словно вдавленный в челюсть, подбородок. И тоже с ямочкой.

Глядя на гладкие, без малейшего намёка на пушок, щёки и подбородок, он понимал, что когда-нибудь отпустит бороду и усы и они скроют ямочки, но как это недоразумение исправить сейчас?

«Да никак! Это даже не недоразумение, а уродство», – печально думал Лёнька, с разного ракурса рассматривая собственную физиономию.

Раньше внешность Лёньку не напрягала, теперь же стала его проклятием, заставляя завидовать одноклассникам, которые выглядели как нормальные пацаны. Лёнька стал коротко стричься, даже попробовал побриться папиным станком, но кожа на щеках и подбородке только покраснела, а потом покрылась прыщами и стала чесаться. Весь класс тогда над ним обхохатывался! Пришлось сидеть несколько дней дома. Потом он подстриг ресницы. И сразу стал похож на крота. Такой же слепой и беспомощный. После этого Лёнька махнул на себя рукой и решил прекратить эксперименты. Ресницы отросли быстро и, странное дело, стали длиннее и гуще.

– Прямо пупсик. Няшка! – сказала однажды Милочка.

В тот день Лёнька примчался домой, схватил лезвие и хотел располосовать щёку прямо по ямочке, чтобы получился шрам, но… постоял перед зеркалом и не решился. Слабак! А прозвище Ангелочек прилипло, кажется, навечно. Его подхватили даже друзья! Лёнька был удивлён и уязвлён их предательством.

Он замкнулся и перестал ходить гулять. Все вечера и выходные проводил за компьютером, зависая в социальных сетях, на форумах, играя в любимые танки. Игры для него стали второй жизнью.

При встрече с Милочкой он старательно хмурил брови, выдвигал вперёд подбородок и слегка надувал щёки, думая, что так меньше заметны дурацкие ямочки. Выходило, наверное, нелепо, потому как девчонка только смеялась. А потом пацаны рассказали, что видели её с парнем из одиннадцатого…

Лёнька закрыл кран и уселся за стол. Словно не замечая грустной физиономии внука, дед продолжил прерванный разговор:

– И печку топить не надо – отопление теперь электрическое. Дороговато, конечно, зато всегда чисто, тепло и забот меньше. Правда, в зале печь рушить не стал. Русская печь – это целая жизнь! Без неё старый дом души лишается… Пусть стоит, много ли мне надо места? Одному-то. А в кухне печку разобрал сразу, как вернулся, да плиту купил. Помимо готовки хлебушек да сдобу самому печь приходится, в магазин на автобусе не наездишься. Приспосабливаемся. Хорошо, что сынок помогает.

Очарование старого дома потихоньку рушилось. Именно с печкой, что всегда топилась в кухне, у Лёньки было связано самое уютное и тёплое воспоминание.

На улице темнотища, идёт дождь. Дома тепло и вкусно пахнет свежеиспечённым хлебом. Плетёное кресло-качалка стоит напротив печи. Он сидит в нём и смотрит на ярко-оранжевое пламя. Огонь завораживает, рисуя в воображении огнедышащих драконов и неземных чудовищ, с которыми он мысленно сражается. Мама укрывает его пушистым пледом и устраивается рядом, держа в руках очередное рукоделие. Тихо напевая, она вяжет, слегка покачивая кресло ногой. Он таращит глаза на огонь, пытаясь не уснуть, но голова всё валится и валится то вперёд, то набок…

Пытаясь избавиться от воспоминаний, Лёнька тряхнул головой и буркнул:

– Давай свою кашу!

Получилось грубо. Увидев, что дед нахмурился, он попытался замять неловкость:

– Вспомнил, как мама печку топила, в кресле качала, руки заставляла мыть. Как к папке на речку бегал утром.

Лицо у деда сразу стало точь-в-точь как у отца: одновременно и печальное и виноватое.

– Хороший человек была твоя мама, просто замечательный человечек! Царствие ей небесное… Эх, судьба-судьбинушка-а… – как-то сипло выдохнул он и опустился на стул. Лёгкая синева тронула губы деда.

Лёнька, мысленно чертыхнувшись, бросился к нему.

– Дед, деда… Да ты что? Я же просто сказал! Я давно всё забыл!

– Ничего, внучек, ничего. Это я так, разволновался. Ты, Лёнька, поздний ребёнок и потому долгожданный. Она тебя очень любила. Забывать никак нельзя. Мама – это исток. Чистой водицей протекла она по твоей жизни. Не замути её. Сохрани. – Старик вытащил из кармана пузырёк с таблетками и сунул одну под язык. – Всё нормально, внучек, давай завтракать.

Каша была на удивление вкусная, и Лёнька умял всю чашку. Хотел попросить добавки, но дед откинул белоснежное полотенце, и на столе, словно по мановению волшебной палочки, появился запотевший кувшин с молоком, блюдце с золотистым мёдом и целая стопа ещё тёплых блинов.

– Ну ты даёшь! – ахнул Лёнька и чуть было не добавил: «как у мамы», но спохватился и с усердием принялся за блины, макая их в мёд, запивая холодным молоком и щурясь от удовольствия.

Дед, счастливо улыбаясь, сначала наблюдал за ним, подкладывая на тарелку блины и приговаривая:

– Ешь, ешь, Лёнька. Сладкого в твоём возрасте завсегда хочется. – Потом он как-то погрустнел и добавил: – Я это хорошо знаю. В моём детстве и сахарок был на вес золота.

Старик встал, подошёл к окну и надолго замолчал…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Среди ночи раздался стук. Вставать не хотелось. Из-за выбитого взрывной волной окна, хоть и заткнутого тряпьём, изба выстыла так, что изо рта шёл пар. Стук настойчиво повторился. Я выполз из-под одеяла, натянул чуни и завернулся в отцовскую фуфайку.

– Михась! – раздался приглушённый голос со стороны крыльца.

«Буц!» – Я мигом окончательно проснулся и бросился в сени. Влажные от волнения пальцы заскользили по щеколде. Я рванул её и прищемил кожу на ладони. Морщась от боли, распахнул дверь, впуская друга. Тот ввалился в избу и сразу кинулся к печи. Я зашёл следом.

– Ну и холодрыга! Чо так холодно-то? 3-замёрз жуть!

– Печь выстыла, не согреешься. А ты чего рано? Я тебя не ждал нынче. Думал, что в отряде заночуешь. Как мужиков довёл-то? На фрицев не наткнулись?

Стараясь не разбудить мамку, я стянул с полатей тулуп, накинул другу на плечи и зажёг коптилку. Нащупав в углу ухват, вытянул из печи задвинутый в самый дальний угол чугунок с картошкой. Дал другу парочку Буц схватил мгновенно, сжал в руках и даже зажмурился от удовольствия.

– Тёплые карто-охи! В этот раз нормально довёл. Доброе пополнение у партизан. Заночевать в отряде не получилось, дело есть с утречка. Можно я у тебя прикорну? Не хочу своих будить.

– Чего спрашиваешь? Вон на лавку падай, сейчас ещё кожух дам. А картоху я уже в потёмках мамке варил, чтоб не нашли да не пожрали полицаи. Всё шарятся, всё выискивают, что бы стырить! Картоху-то мамка ещё летом притащила аж из Пролесок, закопала в подполе в разных местах и притоптала. Они найти не могут, так взяли привычку: дым пошёл из трубы, и прутся.

– У нас не шарятся – малых куча. Может, жалеют?

Буц торопливо жевал картошку прямо с кожурой, запивая её водой из кринки.

– Как же, жалеют! Твою мамку боятся, – усмехнулся я, вспомнив, как та пошла на полицаев с вилами, не пуская в избу, где ребятня уминала лакомство – печёную репу.

– Если полицаи прознают, что есть припасы, жалеть не будут. Хотя, пока Афанасий за главного, они хоть не лютуют, как в Пролесках, – сказал друг и украдкой глянул на чугунок.

– Буц! Там мамке осталось, она же болеет.

– Да ты чо? Я просто. Налопался. Ты прикрой картоху-то, вдруг привалит кто утром.

– Не-а. Афанасий сказал, что у них рейд в Пролесках. Днём приходил. Мамке говорил, а на меня зыркал.

– Утром смотаюсь в Пролески. Старшой шепнул, что фрицы и местные полицаи заваруху готовят, надо кое-что выведать.

– Буц, возьми меня с собой!

– Приказ забыл? Ты сейчас занимаешься ранеными, нельзя высовываться. Ни тётка Фрося, ни Дарина без тебя не справятся. Вот поднимут они мужиков на ноги, переправишь к лесным, тогда можно и обмозговать с командиром. Ну, если уж с Воронком или со мной что, тогда и дуй в отряд. Может, успеют нас вызволить.

– Ла-адно, – протянул я, зная и сам, что здесь нужнее.

Просто невыносимо было смотреть на фрицев, а особенно полицаев, чувствующих себя хозяевами в нашей родной деревне.

Буц глянул понимающе и сказал:

– Потерпи, Михась, немного уже осталось. Дольше терпели. Держи пока вот. Старшой передал тебе и Воронку по целому кусману. Награда!

На разодранной осокой ладони Буца лежали два куска колотого сахара с прилипшими к ним крупками махорки.

– Ух-х ты-ы! Откуда?

Я взял сахар и сглотнул враз скопившуюся во рту слюну.

– Лесные постарались, а командир решил раздать особо отличившимся.

– Да ладно! Мне-то за что?

– Ты сколько мужиков в отряд переправил?

– Ну-у… около тридцати, поди, будет.

– Вот. На тридцать человек больше партизанский отряд. Если каждый убьёт хоть по одному фрицу – вот и считай. А они не по одному, а по… В общем, по-взрослому бьют! Так что заслужил. Был ещё шоколад, но его за просто так малым в отряде отдали. Жалко их. Болотные кровососы начисто сжирают. Прям струпьями покрылась ребятня, а отправить некуда. Избы-то разбомбили, отцов да матерей побили…

– Ну и правильно, что раздали.

Я не мог отвести взгляд от белого богатства, лежащего на моей ладони. Не выдержал – меньший кусок лизнул, пытаясь задержать на языке сладость. Забытый вкус перебил запах махорки. Глянув на полати, где спала мамка, я положил сахар под подушку…

– Дед, ты о чём размечтался? – спросил Лёнька, с усмешкой глядя на старика, стоящего к нему спиной.

Тот резко повернулся.

– Размечтался? Да нет, Лёнька, мне уже не о чем мечтать. Думаю просто.

– О чём?

– О том, что в хорошее время ты родился и живёшь.

– Время как время.

– Вот именно: время как время! Потому оно и хорошее.

Лёнька, не понимая деда, пожал плечами и решил перевести разговор:

– Чем займёмся?

– А давай мы с тобой, внучек, сначала отцу позвоним. А то у меня нет телефона, всё по соседям бегаю.

– Чего не купишь?

– Купить не проблема, проблема позвонить.

– Не понял…

– Чего здесь непонятного? У нас не везде можно звонить по вашим новомодным телефонам. Говорят, нет Сети. У меня – если только на сарай залезть. Рудик проверял.

– Ты шутишь, дед? – вытаращил глаза Лёнька. – Как такое может быть в наше время?

– Рудик сказал, что вышка далеко и сигнал слабый. На сарае берёт. Полезешь?

Лёнька посмотрел растерянно и только сейчас понял, какую глупость сделал, что не взял с собой телефон.

– Ну-у… Понимаешь… – протянул он, раздумывая, как выйти из нелепого положения.

Но дед сам подсказал ответ:

– Забыл или боишься с крыши свалиться?

– Ничего я не боюсь!

– Значит, забыл, – вроде бы огорчённо сказал дед, но во взгляде промелькнула лёгкая усмешка. – А я думал, что для нынешней молодёжи телефон – самая первоочередная вещь. Оказывается, ошибался. Это хорошо.

Дед смотрел на него так пристально, что Лёньке вдруг показалось, что тот видит его насквозь.

Не глядя в глаза, он кивнул и отвернулся, чтобы дед не увидел, как от стыда полыхнули щёки. Врать Лёнька не любил.

– Ладно, бывает. Тогда давай твою комнату приведём в порядок. Я не стал ничего делать, не под силу мне мебель заносить да выносить. Да и посчитал, что ты сам знаешь, как всё обустроить.

– Это точно, – с облегчением выдохнул Лёнька, удивляясь проницательности деда.

Вроде такой пустяк – навести порядок и разложить вещи, но они провозились почти до вечера: то двигали мебель из комнаты в комнату; то что-то заносили из сарая, то снова выносили; то выбирали шторы, гладили и вешали их, при этом шутили и смеялись. Причём Лёньке показалось, что дед не устал, а даже помолодел! Зато когда закончили и Лёнька помыл пол, комната, хотя и со старой мебелью, напомнила ему комнату в городской квартире.

Потом они поужинали, и дед ушёл в спальню, а Лёнька разобрал сумку, развесил одежду в шифоньере и прилёг отдохнуть, но сразу же уснул.

День второй

Часть 1

На следующий день дед решил представить Лёньку дальним родственникам, то есть почти всем жителям деревни. Знакомиться со стариками, хоть и родственниками, Лёньке не хотелось, но сидеть дома было глупо, да и надо было узнать, есть ли в округе пацаны. После завтрака он вернулся в свою комнату, открыл шифоньер и задумался, перебирая плечики с развешанной на них одеждой. Представив, как круто будет выглядеть в стильном комплекте, купленном в Испании, выбрал белые бриджи и светло-серую рубашку поло. В тон подобрал серые летние кроссовки и белые носки. Оделся, оглядел себя со всех сторон и, довольный, вышел на кухню. Дед, увидев его, хмыкнул, но промолчал.

Они обошли уже с десяток дворов, но экскурсия Лёньку не радовала: одни старики! Да и те таращили на него глаза, словно он не через двери зашёл, а с неба спустился. Пацанов его возраста ни в одном из домов не было. Правда, по дороге им встретился Рудик, но тот снова куда-то спешил. Да и общаться с этим клоуном желания не возникало. Настроение портилось с каждой минутой.

Искоса поглядывая на внука, дед только молча улыбался. Зайдя в очередной дом, спросил у хозяйки:

– Маруська, твои сорванцы дома?

– Нет. Всё где-то носятся, всё секреты у них. А дома дел по горло! – отставив миску с пышным тестом, проворчала полная женщина, неспешно вытирая цветным передником руки и с нескрываемым любопытством рассматривая Лёньку.

Михеич рассмеялся.

– Дела – они нескончаемые, а детство у мальчишек одно. Тебе-то грех на сынков обижаться. Всё хозяйство на себе тянут, можно иногда и погулять, – сказал он и, погрустнев, добавил: – Мы с твоим дедом, царствие ему небесное, много наиграли? Наше детство война растоптала грязными сапожищами.

– И то правда, Михеич… – всхлипнула женщина и вытерла передником повлажневшие глаза. – А у тебя, смотрю, радость: внучок приехал погостить?

– Дождался вот, в кои-то веки. – Дед положил руку на плечо внука.

Лёнька передёрнулся, скинул руку и отошёл к двери.

– Пошли домой, ёж колючий, отыщутся архаровцы, – успокоил старик.

– Ничего не ёж… – проворчал Лёнька и первым вышел во двор.

Всё ещё надеясь увидеть архаровцев, Лёнька огляделся: во дворе было пусто. Следом на крыльцо вышел дед, и они отправились дальше.

Лёнька шёл по пустынной улице и недоумевал: чем можно заниматься в этой глуши?

Дед, увидев грустную физиономию внука, сказал:

– Не кисни. Детворы в деревне, конечно, мало, но твои ровесники имеются. В доме, где мы только что были, живут братья-близнецы: Денис и Севка. Основательные такие ребятки, хозяйственные. Без отца растут, но мать за ними как за каменной стеной. Денис – молчун упёртый, а Севка – тот порох. Внешне сильно схожи, по ушам только и различают. У Дениса они всегда красные и торчат, как два пропеллера, за что бедным и достаётся. У Севки уши прижатые – не ухватишься. – В глазах у деда заплясали смешинки. – Но ребята, хоть и великие спорщики, хорошие. Друг за друга горой! А на соседней улице, где мы никого не застали, живёт Ванька Бунтарь. Этот не местный. Каждое лето мчится к бабушке аж из самого Мурманска. Манька прозвала его Бунтарём, когда он был маленький, уж больно фамилия у малого была подходящей – Бунтарёв. Под стать фамилии и малец был – дюже буйный. Говорят, вся улица от него страдала. Но вырос парнишка хороший, заботливый. Бабку любит. Рукастый, дай бог каждому мужику. Надёжный. Сказал – сделал. А прозвище так и осталось. Пацаны вначале кривились – Бунтарь. Вроде как атаман. Только в деревне так: если уж прилипло прозвище, то навсегда.

Старик слегка запыхался и присел на лавочку перед полуразрушенным домом. Лёнька немного потоптался рядом, косясь на слой пыли, и сесть не решился.

Разглядывая заросший бурьяном двор, разваливающуюся от времени избу и крепкую свежевыкрашенную лавочку, он вопросительно посмотрел на деда.

– Дом – развалюха полная, а лавка целая.

– Так пацаны прошлый год соорудили.

– Зачем? В доме же никто не живёт.

– В доме, может, и не живут, а в деревне – живут.

– Здесь что, местные посиделки проходят? – с иронией спросил Лёнька.

– Вот мы шли, устали и сели. Это посиделки или как?

– Я не в том смысле… – фыркнул Лёнька.

– Ты, внучек, зря усмехаешься. Смысл здесь один: человек устал, сел отдохнуть, потом пошёл дальше. Для этого пацаны сделали лавочку. Ты посмотри внимательно. Улице конца-края не видно, а жилых домов на ней кот наплакал. А живут в этих домах только старики, молодёжи в нашем крае почти не осталось. Пока доковыляем друг до друга, устанем, хочется где-то передохнуть. Не на землю же старикам плюхаться. Вот Ванька Бунтарь с близнятами и соорудили нам лавочку.

Лёнька слушал, изредка поднимая на деда глаза, но ничего не говорил. Его-то он понимал, а вот пацанов, что сделали лавочку, – нет. Им что, заняться больше нечем? Ему бы такое даже в голову не пришло!

Какое-то время они оба молчали, думая каждый о своём, потом дед продолжил:

– Ну так вот… А у самой речки, куда мы ещё не дошли, живёт Петька. Этот тоже местный. Рыбак заядлый. Летом каждый день с утречка в камышах с удочкой сидел, а в этом году отец лодку купил с мотором, так он гоняет теперь, только гул на реке стоит. Ничего не боится – смел, чертяка, до безрассудства. Но пройдо-оха: денежки любит о-го-го как! Всё что-то продаёт да меняет. Есть ещё пара-тройка ребят. Их молодёжь привозит к бабушкам на лето, но то совсем малые: по кустам в войнушку играют да на палках по деревне гарцуют. Ну и Рудик – этот чуток постарше тебя будет. Работает. Раньше всё с ребятами мяч гонял, а как Оошник появился да к себе на работу взял, загордился и нос теперь воротит. А ребятне-то что? Им и без него не скучно.

– Какой Оошник? – удивился Лёнька, до этого слушавший деда не перебивая.

– Лукас. Директор ООО – общества с ограниченной ответственностью. Совсем ограниченное. Лишку даже. Только никакое это не общество, скажу я тебе, так – шарашкина контора. Лукас недавно приехал в деревню и сразу к Рудику. Живёт теперь в его доме. Говорят, лесопилку старую выкупил да оформил почему-то на Рудика. Тот и рад.

Сразу решили восстанавливать, вроде для ремонта даже стройматериал завезли. Мужики местные поначалу обрадовались: хоть работа будет. А они пошумели чуток да и притихли. А Лукаса Оошником так и прозвали. Деревня же. С виду будто бы ничего человек: культурный, обходительный. Всё улыбается да кивает, но как глянет порой, словно зверь дикий: глазки маленькие, кабаньи, так и впиваются в тебя, аж мураши по коже. Я поначалу всё маялся, думки гонял, уж больно он мне кого-то напоминает. Потом рукой махнул. Жизнь прожил долгую, может, где-то ненароком и столкнулись. А может, и не столкнулись, похожих людей на свете много. Только чует моё сердце – плохой человек. Большую беду может принести в деревню.

Дед поднялся с лавочки, постоял немного, словно размышляя, в какую сторону податься, и махнул рукой.

– Давай домой! Что-то не рассчитал я силы, даже лавка не помогла. Завтра отправимся на другой конец улицы, там ещё с пяток жилых домов, – сказал он и, не дожидаясь ответа, пошёл к дому.

Лёнька поплёлся следом. Ему-то побольше, чем деду, надоело ходить и слушать охи и ахи стариков.

Они почти подошли к своему дому, когда до них донеслись какие-то крики.

– Отыскались голубчики! – сразу встрепенулся и повеселел дед. – Сейчас я тебя, внучек, представлять буду. Пошли напрямки, а то уметелятся опять, – сказал он и свернул в проулок, заросший крапивой и репейником.

Лёнька – за ним. Продираясь сквозь густые заросли, он едва поспевал за стариком, удивляясь его выносливости. Полдня на ногах, а вон как вперёд бежит – не догонишь. Помнится, когда в городе жил, всё болел, даже еду в комнату приносили.

Проулок вывел их на соседнюю улицу, прямо к дому, в который они уже заходили. Но тогда в доме никого не было, хотя он и стоял открытым.

Пока Лёнька потирал обожённые крапивой ноги и руки да отрывал намертво вцепившиеся в одежду, особенно в носки, кругляши репейника, дед завернул за угол, откуда слышались крики. Лёнька, чертыхаясь, помчался следом.

Теперь на лавочке перед домом сидели трое ребят примерно его возраста. И даже издалека было понятно, как двое из них похожи.

«Близнецы Денис и Севка, а третий, наверное, Бунтарь или Петька», – вспомнил он рассказ деда, разглядывая пацанов.

Те громко спорили, постоянно переходя на крик. Увидев Михеича с явно городским парнем, разом замолчали и уставились на Лёньку.

– Вот, хлопчики, привёл внучка. Знакомьтесь! – горделиво приосанился дед, поглядывая то на Лёньку, то на ребят.

Те, только что спорившие до хрипоты, переглянулись и дружно захохотали.

Лёнька, не понимая причины такого веселья, покраснел и буркнул:

– Ты скажи ещё: прошу любить и жаловать.

– Да ладно, внучек! То они надо мной смеются, сорванцы этакие.

Близнецов даже вблизи невозможно было различить: оба плотные, коренастые, на голове густой тёмно-каштановый ёжик. Носатые и лобастые такие пацаны, они чем-то неуловимо напоминали парочку грибов-боровиков.

Один из них присвистнул:

– Салют! Ну ты и каланча!

– Нормальный я… – нахмурился Лёнька.

– Баскетболист?

– Нет.

– Ясно. Короче, я – Севка, а это мой брат Денис, – кивнул он на второго «боровичка».

Тот тоже вставать не стал, чуть приподнялся, кивнул и сразу же повернулся к брату. Они снова зашептались, с интересом поглядывая на пришедших.

Третий парень осмотрел Лёньку с головы до ног и ухмыльнулся:

– И вам здрасте! Дед за ручку привёл знакомиться, щёголь?

Лёнька, уязвлённый насмешкой, вспыхнул:

– Мы просто мимо шли, а тут крики. Дед и рванул сюда.

– Прямо-таки рванул?

– Ну да! После того как я два года назад ему в комнату каши и борщи таскал, сейчас – именно рванул.

Парень смотрел на него с лёгким ироничным прищуром, а в тёмно-карих глазах вспыхивали и пропадали смешливые искорки.

Лёнька нахмурился, не зная, как реагировать на такую встречу. Отвечать тем же не хотелось, обидеться и уйти – как-то по-детски, не обратить внимания и протянуть руку не позволяла гордость. Он молчал и исподлобья разглядывал парня.

Взгляд у того изменился – стал серьёзным и внимательным, словно теперь он оценивал нового знакомого.

И вдруг, несмотря на явную насмешку и неприветливость, Лёнька почувствовал симпатию к колючему пацану. Странно, но тот словно понял, улыбнулся и примирительно сказал:

– Да ладно. Мы видели, как Михеич умеет ускоряться, – и подмигнул близнецам.

С этим, видимо, была связана какая-то история, так как те прыснули, вскочили с лавочки и играючи отбежали от старика.

Михеич с облегчением выдохнул и отвёл напряжённый взгляд от Лёньки и Бунтаря. Затем, принимая игру мальчишек, произнёс нарочито строго:

– В следующий раз солью заряжу! Посмеётесь у меня, бесенята.

Парень, откинув пятерней падающую на лоб косую чёрную чёлку, подал Лёньке руку:

– Иван. Можно по-деревенски – Бунтарь.

– Леонид или просто Лёнька. – Он пожал протянутую руку и оглянулся на деда.