О чем молчали березы

Наконец поезд остановился. Проводница распахнула дверь, и Лёнька, не дожидаясь, пока опустят ступени, скользнул мимо неё, спрыгнул на перрон и стянул сумку.

– Чо, ноги надо переломать? Ох и детки пошли! Всё куда-то бегут, всё торопятся! – закричала вслед проводница.

Тётки тоже охнули, и, конечно, разом. Сёстры-близнецы, да и только! Лёнька мельком глянул на них, потом на гору вещей и отвернулся, рассматривая пустынный перрон.

«Сами снимайте свои баулы! Я в грузчики не нанимался», – подумал он с неприязнью.

Тётки одну за другой быстро спускали сумки, а проводница ворчала:

– Не, ну чо столько с собой таскать? Давайте быстрее, щас отправимся!

Наконец сумки выстроились на перроне, поезд тронулся, и тётки закрутили головами, выискивая встречающего, так как обещали сдать мальчишку (словно багаж!) «прямо в руки». Они-то уже приехали, а Лёньке ещё пилить и пилить по бездорожью.

Голова слегка кружилась то ли от монотонного покачивания в поезде, то ли от влажного цветочного запаха, и потому всё вокруг казалось нереальным и расплывчатым. Как и мысли. Внутренне Лёнька до сих пор противился поездке и злился, но, наблюдая за неровной линией горизонта, слегка подсвеченной розоватым, за мельтешащими в свете уличного фонаря прозрачными мотыльками, вдруг поймал себя на мысли, что хочется постоять подольше, наслаждаясь после городского шума необычной тишиной и покоем.

Издалека послышался дребезжащий шум мотора, и через минуту прямо на перрон влетел старый уазик. Лёнька сначала подумал, что это скорая помощь, и закрутил головой, выискивая, кому она понадобилась, но потом разглядел, что на машине нет креста.

Уазик лихо крутнулся рядом с ними и остановился почти впритык к сумкам. Тётки дружно ахнули и погрозили кулаками в сторону кабины. Сидящий за рулём парень не менее лихо выскочил из машины, рассмеялся и хлопнул изо всех сил дверью.

– Всем привет! – заорал он на весь перрон и расшаркался, словно клоун в цирке.

Впрочем, он и был на него похож: нос-пуговка, сдавленный с двух сторон толстыми красными щеками; усеянное веснушками круглое, как блин, лицо; длинные рыжие волосы, стянутые в хвост, и такого же цвета брови. Вылитый клоун! Не хватало только колпака.

– Ты – Лёнька? – спросил парень, усмехаясь и вытаскивая из пачки тонкую коричневую сигарету.

– Ну да. А ты кто? – поинтересовался Лёнька, удивлённо разглядывая местного жителя.

– Рудик. Меня Михеич попросил тебя встретить.

Тётки сразу выхватили у Лёньки сумку и, толкая друг друга, начали запихивать её на переднее сиденье.

«Интересно, они всегда всё делают синхронно и бездумно? Надо будет спросить у отца», – раздражённо подумал Лёнька.

– Минуточку, мадамы. – Рудик, отодвинув женщин, легко подхватил довольно увесистый багаж Лёньки и переставил сумку в салон. – Адью, вы свободны!

Он взял тёток под руки, развернул и слегка подтолкнул в сторону вокзала. Затем дурашливо поклонился и снова расшаркался.

Глядя на парня-клоуна, Лёнька скривился так, словно у него резко заболел зуб. Но его конвоирки заулыбались, подбежали и с двух сторон обняли Лёньку, опять обдав его приторно-сладким запахом. Потом как-то картинно смахнули несуществующие слёзы, помахали Рудику и, оставив сумки посреди пустого перрона, отправились к машинам такси, видневшимся чуть в стороне от вокзала.

Лёнька с облегчением выдохнул и брезгливо отряхнулся. Рудик, одной рукой усиленно протирая пыльной тряпкой лобовое стекло, а второй разминая сигарету, как-то странно хмыкал – видимо, еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Хорош грязь размазывать, – проворчал Лёнька, не разделяя веселья парня.

Он устроился на переднем сиденье и с трудом, не с первого раза, захлопнул дверь, подумав зло: «Ну и рухлядь! Хоть бы не развалилась по дороге…»

Рудик, не закурив, выбросил переломанную сигарету и заскочил в машину. Уазик рванул с места, и Лёнька невольно ухватился за ручку расхлябанной дверцы. Подскакивая на кочках, машина помчалась по разбитой дороге в сторону темневшего вдалеке леса.

Так Лёнька не ездил никогда и такой дороги, соответственно, тоже не видел. Просто трасса на выживание, а не дорога! Уазик мчался вперёд, виляя между кочками и выбоинами, и Лёнька не успевал найти положение, чтобы уберечься от ударов. Его мотало из стороны в сторону до такой степени, что он вдруг почувствовал себя мячиком в замкнутом пространстве кабины!

Вот машину подкинуло на очередной кочке, потом на выбоине и сразу же занесло на обочину. Рудик, не сбавляя скорости, резко вывернул руль, и Лёнька со всей силы при печатался головой в боковое окно. Потирая висок, он искоса глянул на парня: держа баранку одной рукой и перекатывая в зубах спичку, тот сидел прямо и ухмылялся.

– Ты можешь ехать потише?! – возмутился Лёнька.

Объезжая на скорости очередную яму, Рудик рассмеялся, и у Лёньки закралось подозрение, что тот просто рисуется и специально болтает его в своём драндулете.

– Здесь нельзя тихо ездить: вдруг медведь или волк выскочат из леса! – сделав круглые глаза, мельком глянул на него Рудик. – Глушь же непроглядная. Ка-ак хватит зверюга лапищей по капоту, и хана нам! А машина старая и гнилая, развалится за здорово живёшь, – усмехнулся он, явно стараясь придать голосу значительности.

Лёньке стало неприятно, что Рудик разговаривает с ним как с малолеткой, но кожу между лопатками стянул холодок, словно к спине прикоснулись ледяные когти лесного зверя. Лёнька хотел ответить, что ему по барабану и медведи и волки, но голос сорвался, и неожиданно для себя он пискнул:

– Ты сейчас серьёзно?

Рудик не выдержал и расхохотался.

– Да не боись, прорвёмся! Ох уж эти городские дети!

Лёнька даже открыл рот, чтобы напомнить нагловатому парню, что тот сам в лучшем случае старше его года на два, не больше, но тут машина на всей скорости влетела в очередную яму. Лёнька чуть не выбил лбом переднее стекло, а зубы лязгнули так, что он прикусил губу.

Под машиной что-то ка-ак хрястнуло! Веселье горе-водителя испарилось мгновенно. Выруливая на обочину, он уже серьёзно сказал:

– Не дрейфь! По этой дороге по-другому ездить не получается. Хоть быстро, хоть медленно – машину в хлам разбиваешь.

Рудик вылез и обошёл вокруг, пиная колёса, заглядывая под днище и вполголоса чертыхаясь. Лёнька мстительно улыбнулся, но, опасаясь, что именно сейчас машина «разбилась в хлам», высунулся из окна и уставился вниз.

Рудик, видимо не найдя серьёзных повреждений, скрылся в придорожном кустарнике.

Лёнька открыл дверцу и спрыгнул на землю, чтобы размять ноги, а заодно посмотреть, где они остановились. Огляделся и ахнул! Насчёт медведей и волков парень, конечно, пошутил, но лес был знатный.

Над сумеречной дорогой нависали разлапистые кроны высоченных сосен, создавая иллюзию тоннеля. Солнце ещё не взошло, но сквозь махровый просвет деревьев видно было, как прямо на глазах разгорается небо.

– Сейчас полыхнёт! – прищурился Лёнька и замер.

Небо вдруг показалось ему живым: оно двигалось и дышало, переливалось розово-лилово-коралловыми красками. Ещё мгновение – и появился янтарный цвет. Его становилось всё больше и больше…

И вот полыхнула резко очерченная кромка-дуга встающего за лесом солнца! Между деревьями тут же засквозили лучистые нити. Лёгкая дымка потянулась вверх, обнажая намертво вцепившиеся в землю когтистые корни стволов. Усеянные каплями росы, засияли низкорослые травы в окружении великанов – кружевных папоротников. Верхушки сосен чуть тронул ветерок, и лес словно вздохнул, стряхивая остатки сна.

«Ку-ку-к», – видимо, спросонья пропела кукушка и испуганно замолчала.

Но из придорожного кустарника тут же выпорхнула стайка желтогрудых пташек и расселась на влажных от росы ветках, смешно встряхиваясь и покачиваясь на тонких ножках.

«Так вот ты какое, утро в лесу! – расплылся в улыбке Лёнька, разглядывая полыхающее небо, ажурные папоротники и взъерошенных птиц, но, вспомнив, куда едет, помрачнел и мотнул головой, отгоняя мысли о сказочной красоте местечка. – В городе всё равно лучше. Лес здесь, конечно, впечатляет. И что? Если из окна машины смотреть, а вглубь шагни – сплошной бурелом. Ни пройти ни проехать. Может, и правда волки и медведи водятся. Мрак!» – упрямо подумал он и полез в машину.

Рудика всё не было. Лёнька уже забеспокоился, но тот словно из-под земли вырос. Усевшись на сиденье, он проворчал:

– Расея-матушка – никакой цивилизации. Убил бы коммунальщиков! Отремонтировали, называется, дорогу. Главное – отчитаться, а там хоть трава не расти. Засыпали колдобины песком да бросили по лопате асфальта – вот и весь ямочный ремонт. Денежки-то тю-тю! А мы машины бьём.

И он рванул с места так, что Лёнька в очередной раз влепился – на этот раз затылком в подголовник – и возмутился:

– Ну ты даёшь! То мчишься как бешеный, то пропадаешь на полчаса!

– Мне сказали встретить и доставить пацана, а не цацу! – раздражённо выпалил Рудик.

Лёнька уставился в окно.

– Клёвый у вас лес, – сказал он через некоторое время, чтобы прервать неприятно повисшее молчание.

– Это только вдоль дороги. Ты пройдись по нему. Дальше низина начинается, всё изрыто – горбы да ямы. В войну так располосовали землю, что места живого не осталось. И наши, и немцы бомбили. А в низине – болото. На кочках кости белеют: людей там полегло и потонуло в то время тьма-тьмущая! Да и техники тоже. Есть места нехоженые, минные. Люди до сих пор боятся туда нос сунуть: эти зловещие железяки в любой момент могут рвануть, только тронь. Знаешь, сколько местных грибников и копателей сразу после войны там сгинуло? Что говорить, в наше время нет-нет да и подрываются люди.

– Да ладно! – ухмыльнулся Лёнька и отвернулся, показывая всем своим видом, что разговаривать об этом не хочет.

Врёт же! Это в наше-то время люди могут подорваться на мине? Чушь полная. После широких проспектов, блестящих витрин и сверкающих рекламных щитов любимого города, а главное, после рассвета, который он только что наблюдал, в такое верилось с трудом. Да и как можно верить этому клоуну?

«Сначала говорил о волках и медведях, теперь о минах. Напугать хочет? Нашёл кого! Надо обязательно сходить в лес», – решил Лёнька и расслабился.

Рудик прибавил газу, и машина снова помчалась по дороге, подпрыгивая на кочках и на скорости объезжая ямы.

Лёнька покрепче ухватился за сиденье, чтобы меньше болтало, и задумался…

Как они с отцом ждали отпуска! Целый год ползали по карте, прокладывая маршрут и выбирая для остановок самые интересные места. И вот, прощай, Байкал… Обидно? Ещё как! Но обиднее всего, что поездка обломилась из-за собственной глупости. Кто заставлял его лезть в ледяную воду, когда они в конце мая всем классом ходили на дамбу? Бравировал перед рыжей Милочкой, которая пришла в их класс в конце учебного года? Конечно!

Казалось, в ней не было ничего особенного – девчонка как девчонка. Но, глядя на золотистые крапинки на лице и смешливые чуть раскосые глаза, он и краснел, и бледнел, и, похоже, у него отключался разум. Иначе как объяснить купание в мае? Никто из пацанов не полез в воду, только он. Хотел показаться мужественным и бесстрашным? Конечно! Но когда он, синий, как ощипанный цыплёнок, дрожащий и клацающий зубами, «бесстрашно» вылез из воды, то выглядел, видимо, далеко не мужественно.

Все девчонки тогда испугались и кинулись растирать его шарфиками, косынками, даже тёплыми кофточками, и только Милочка заливисто смеялась, придерживая то разметавшиеся от ветра рыжие пряди волос, то разбушевавшуюся светлую юбочку.

Девочка была лёгкой – почти воздушной. Точь-в-точь лесная фея! Казалось, ещё мгновение – и расправит она серебристые крылышки, и подхватит её ветер, унося далеко-далеко, туда, где в сказочных лесах живёт такой же сказочный народ.

Лёнька таращился на неё и понимал, что смотрится сейчас глупее некуда, но не мог отвести глаз. И, только услышав, как заржали пацаны, выхватил у девчонок свою одежду и кинулся в кусты.

А результат «бесстрашия и мужества» – две недели на больничной койке в палате с «болванчиком» – так окрестил он соседа, у которого, казалось, процесс пищеварения преобладал над процессом мышления.

О своей болезни тот говорил с каким-то восторгом, даже благоговением, словно это медаль на шее. Ходил в длинном белом халате и тапочках с опушкой. Кроме еды, его ничего не интересовало. С раннего утра и до позднего вечера он ел, ел и ел! Иногда хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать бесконечного чавканья, и закрыть глаза, чтобы не видеть вереницу контейнеров с пельменями, салатами, кастрюлек с котлетами, пакетов с фруктами-соками-йогуртами и прочее, прочее, прочее…

О чём с ним разговаривать? Не о чем. Так и провалялся на кровати лицом к стене почти две недели. И это долгожданные летние каникулы!

Каждый день к нему приходил отец, иногда одноклассники. А Милочка не пришла ни разу…

День первый

Часть 1

– Домчались! – прервал его размышления Рудик и наконец сбросил скорость.

Машина медленно покатилась по пустынной улице, и Лёнька закрутил головой, разглядывая дома.

– Сейчас докину тебя – и на работу. Если что, забегай – дам порулить.

Лёнька хотел сказать, что водит машину получше некоторых, но ругаться с парнем не хотелось, и он промолчал.

Улица, по которой они ехали, похоже, была центральной, но даже на ней больше половины домов пустовало. Приземистые деревянные избы с почерневшими от времени стенами выглядели пугающе мрачными. Некоторые из них крепкие, добротные, но двери закрыты, окна заколочены крест-накрест, во дворе бурьян выше человеческого роста. В других нараспашку и калитки, и двери, которые словно приглашали – заходи и живи, но во дворе такой же вездесущий бурьян.

Казалось, что дома обиженно хмурятся, пряча низенькие окна за разлапистыми лопухами и густой крапивой; что вцепились они крепко-накрепко в землю, зная, что только она никогда не предаст и не бросит; что живут они, забытые людьми, своей никому не ведомой жизнью…

Жилые и ухоженные строения между ними выглядели островками благополучия, но отчего-то не радовали глаз, а только подчёркивали запустение деревни. И на протяжении всей улицы – ни одного человека! Им встретились только две собаки, бредущие по обочине, да куры и утки, разлетающиеся прямо из-под колёс. Тревога охватила Лёньку с новой силой. Что делать в этом захолустье?

Он хотел спросить у Рудика, куда подевался народ, но машина уже остановилась напротив деревянного дома с белыми резными наличниками и такими же ставнями.

Разглядывая просторный двор, аккуратно постриженный кустарник вдоль покосившегося забора и деревянный стол со скамейками под высоченной берёзой, Лёнька растерянно заморгал, смутно узнавая и дом, и двор.

– Михеич, принимай внука! – крикнул Рудик спешащему к ним высокому старику.

Лёнька с изумлением смотрел на деда, которого успел подзабыть за два года. Если бы не седые волосы и по-стариковски опущенные плечи, он подумал бы, что это отец телепортировался и вперёд него очутился в деревне. Чёрный спортивный костюм, как у отца, подчёркивал внешнее сходство.

Дед подошёл ближе, и оно почти исчезло. Покрытое коричневыми пятнами и исчерченное глубокими морщинами лицо, набрякшие веки и отвисшие щёки сразу выдавали возраст. Но зеленовато-серые, совсем не старческие глаза притягивали взгляд лёгкой грустинкой, спрятанной во влажной глубине зрачка.

«Отцу восемьдесят лет в том году стукнуло. Ты, сын, не особо там капризничай. Помогай по хозяйству», – вспомнил Лёнька слова отца.

– Ну, здравствуй, внук долго званный, долгожданный! В кои-то веки приехал к деду, уважил старика, – обнял его дед, похлопывая по плечу. – А вырос-то, вырос, малец! Теперь не склоняться над тобой приходится, а на цыпочки вставать. Это с моим-то ростом!

Лёнька оглянулся на Рудика и с лёгким раздражением высвободился из объятий. Не хватало только телячьих нежностей, да ещё при этом клоуне!

– Ладно, Михеич, поехал я за председателем. Если что, пусть твой долгожданный свистнет – примчусь! – усмехнулся Рудик, понимающе подмигнул Лёньке и запрыгнул на сиденье.

– Скажу, если что надо будет, – попрощался с ним Михеич и, повернувшись к внуку, пояснил: – Крученный парень. Мать у него умерла два года назад. Может, оно и к лучшему – болела сильно. А слегла-то почти сразу, как его родила. Теперь отмучилась. Рудика малым вся деревня нянчила. Так и вырос, как трава в поле, – вольная птица. Но парень неплохой, уважительный, только выгоды своей не упустит, да оно и понятно: жизнь у него несладкая сложилась. Заскакивает часто и помогает таким, как я, старикам. Не бесплатно, конечно. Да нам-то что? В нашем-то возрасте немощь не всегда можно преодолеть, вот помощь и кстати.

Уазик пару раз «чихнул», выбрасывая клубы чёрного дыма, и рванул с места, сигналя и разгоняя и без того растревоженных птиц.

Лёнька отчего-то почувствовал себя неловко, и раздражение стало проходить. Он снова осмотрел подворье и сказал:

– Ну ты и дал, дед! Чего не сиделось в городской квартире? Собрался и умотал. Как здесь можно жить? Отец до сих пор злится на тебя.

– Лёнька, что за выражение? Не умотал, а уехал.

– Нормальное выражение! – буркнул в ответ Лёнька.

– Нормальное так нормальное… – Старик вздохнул и продолжил: – А на родителей нельзя злиться, их надо понимать. Невыносимо на старости лет сидеть в бетонной коробке да под самым небом. К земле тянет: по травушке-муравушке походить с утречка, птиц послушать, воздухом чистым, без городских примесей, подышать. Я ведь, Лёнька, хоть и жил с вами последнее время, а всё по деревне своей да по школе в Пролесках скучал. Почти полжизни ведь учительствовал. Да Степан всё понимает, просто тяжело ему принять моё решение. Жалеет, что помочь не может. Ох, что же это я, старый пень, держу дорогого гостя на пороге? Пойдём, пойдём в дом!

Старик засуетился, подхватил сумку и бодро зашагал по деревянному настилу. Лёнька даже рот открыл.

– Да ты что? Она же неподъёмная! – закричал он вслед, догнал старика и попытался выдернуть сумку из его рук.

Дед придержал её и рассмеялся.

– Я, Лёнька, в деревне родился да и жизнь прожил, а она здесь тяжёлая. Тут сила недюжинная нужна, чтобы землю обрабатывать и по хозяйству управляться да и дом в порядке содержать. Ты не смотри, что я как лунь седой. Я ещё о-го-го!

То, что дед физически – о-го-го, Лёнька понял: вещи тот нёс не напрягаясь, но сбившееся дыхание говорило о том, что кроме силы есть ещё и здоровье, а оно совсем не о-го-го.

Чувствуя лёгкое сопротивление, он всё-таки забрал сумку и пошёл к дому, стараясь хотя бы не горбиться от тяжести. У крыльца остановился, с удивлением разглядывая мирно спящую в высокой траве парочку: огромного рыжего котяру и уткнувшегося носом в его бок небольшого чёрного пса.

Дед проследил за взглядом и улыбнулся:

– Охрана моя: псина – Жук, а кот – Ёшка.

– Кто-кто?

– Ёшка. Уличный был, когда я в деревню вернулся. Ребятня так кликала, а он, чертяка такая, отзывался. Я и забрал. Ёшка так Ёшка! В доме без кота никак. Жук тоже приёмыш. Забрёл в наши края прошлый год аккурат под осень. Жа-алко. Я приютил, а котяра малого в одночасье принял. Только я не сразу понял, что Жук слепой. Похоже, от рождения. Теперь его глаза – кот. Так и охраняют: кот шипит, когда видит чужого, а пёс, когда услышит шипение, лает. Только редко это бывает: в деревне все свои, кто сюда заглядывает?

Лёнька зашёл в дом и остановился на пороге, изумлённо разглядывая просторную комнату. Он, конечно, знал, что они жили в этом доме, когда он был маленьким, но сейчас вдруг вспомнил, что ему здесь очень нравилось и совсем не хотелось уезжать в чужой, незнакомый город.

Он смотрел на огромную печь, занимающую чуть ли не треть комнаты, плетёное кресло-качалку с наброшенным на неё клетчатым пледом; начищенный до блеска пузатый самовар, стоящий на старинном круглом столе; часы с кукушкой, маятником и подвешенными на цепях коричневыми шишками-гирями, которые надо было подтягивать. Всё было настолько знакомым, что ему вдруг показалось, что он вернулся домой после долгого отсутствия.

Лёнька глубоко вдохнул, и ноздри сразу защекотал едва уловимый горьковатый аромат, вытягивая из прошлого расплывчатые образы…

Часть 2

– Сынок, вставай, чудо моё расчудесное! – слышит Лёнька мамин голос и просыпается, медленно выплывая из удивительного сна, в котором летал вместе с птицами над своей деревней.

Он долго потягивается, не открывая глаз, потом обнимает маму, вдыхая такой родной запах. Мама берёт его на руки вместе с одеялом, усаживает в кресло-качалку и вручает кружку с тёплым молоком.

– Пей, сыночек. Парное молоко вкусное и полезное. Вырастешь крепким и здоровым, как Илья Муромец!

Она звонко смеётся и уходит, неся перед собой глиняный кувшин. Лёнька пьёт молоко небольшими глотками и наблюдает за висящими над столом старыми ходиками. Маятник тихо и монотонно покачивается, отсчитывая минуты. Большая стрелка ползёт медленно-медленно. Лёнька наблюдает за ней и нетерпеливо ёрзает. Как только она дойдёт до небольшой дверцы, оттуда выскочит кукушка и громко прокричит восемь раз. Значит, пора бежать на речку. Там его ждёт отец, спозаранку уметеливший, как говорит дед, на рыбалку.

Дверца на часах открывается, и Лёнька, не дожидаясь, пока закукует кукушка, срывается с места, выбегает из дома и мчится по узкой тропинке к речке.

Увидев сына, отец начинает сматывать удочки. Затем они раздеваются и прыгают в воду, оглашая округу весёлыми криками, распугивая рыбёшку и нервируя местных рыбаков. Потом за ними приходит мама, и Лёнька с отцом наперегонки мчатся домой. Мама идёт следом и смеётся…

Лёнька мотнул головой, пытаясь избавиться от картинки из такого далёкого и счастливого прошлого.

– Что ты замер у порога? – тихо спросил дед, видимо понимая, что сейчас творится в Лёнькиной душе. – Вспомнил, как жил здесь с родителями? Ты проходи, проходи, внучек, сейчас буду потчевать тебя деревенской пищей. Голодный небось?

Лёнька хотел сказать, что не голодный и даже выбросил то, что положил в дорогу отец, но вдруг ему стало стыдно: полный пакет продуктов, которые наверняка деду не по карману, улетел в мусорный контейнер.

«Вот я дурак…» – мрачно подумал он, зайдя в кухню и разглядывая старинный посудный шкаф, занимающий чуть ли не половину стены, маленький холодильник и огромный, под стать шкафу, стол.

Дед тем временем достал из духовки кастрюлю, завёрнутую в детское байковое одеяло, и водрузил на середину стола.

– Рисовая каша с тыквой. На домашнем молочке. Вкуснотища! Самая полезная пища, особенно для городских мальчишек. Специально для тебя томил в духовке, чтобы вкус настоящей каши почувствовал, а то вы с отцом всё в пакетах варите да чаем из пакетов запиваете. Уж прямо с бумагой и ели бы! Здесь пакеты я тебе готовить не буду. Балыков, устриц и кальмаров тоже не будет, а настоящую кашу, молоко, картошку и всё, что растёт на огороде, обещаю, – рассмеялся он неожиданно звонко.

Лёнька хотел было сказать, что они деликатесами не питаются, но и каши он не ест. На завтрак любит мюсли с кефиром или йогуртом, которые они с отцом поглощали в неимоверных количествах, на крайний случай – тосты и какао или чай, но мальчишеский смех старика разбудил любопытство, и он присел к столу.

Дед, накладывая в миску довольно аппетитно пахнущую кашу, глянул строго:

– А руки?

И Лёнька, словно на машине времени, снова очутился в прошлом.

– Сынок, а руки? – Мама накладывает на тарелку стопку блинчиков и обильно поливает их клубничным вареньем.

– Я же в речке купался!

– Руки!

«Ох уж эти взрослые! Какая разница, где моешь руки, – чистые же!» – вздыхает Лёнька, но к умывальнику идёт покорно: с мамой не поспоришь.

Он касается железного носика и ждёт, пока вытечет вода. Потом садится за стол, показывает ладони и берёт блинчик…

Лёнька осмотрелся в поисках умывальника. Дед проследил за его взглядом и улыбнулся.

– Рукомойник ищешь? Нет его. И сюда цивилизация дотопала. Скважину прошлый год во дворе пробили да в дом воду завели. За печкой закуток, там и водица.

Лёнька нахмурился. Синий облезлый умывальник был частью воспоминаний. Он и сам не понял, почему из-за пустяковой вещи вдруг стало так грустно, словно любимую игрушку потерял. Какая разница, где мыть руки? Из-под крана намного удобнее. А деду вообще шикарно: воду ни таскать, ни выносить не надо. Радоваться бы, но радоваться не получалось.

Лёнька зашёл в закуток, открыл кран и посмотрел в зеркало. Разглядывая себя, он вдруг подумал, что не похож ни на отца, ни на маму, ни на деда. В памяти снова всплыла картинка…