Пока ведьмы помнят. Книга I. Проклятые прахом

Ужин прошёл непривычно тихо. Эстер устала за день и говорила мало. Обычно даже за едой она находила повод напомнить мне о каком-нибудь невыполненном поручении или рассказать о заказчице, которая третий раз меняла фасон платья и всё никак не могла угодить самой себе. Сегодня бабушка ограничивалась короткими фразами и почти не притронулась к еде.

Я то и дело замечала, как Эстер погружается в свои мысли. Она подолгу смотрела в одну точку, а поймав мой взгляд, тут же бралась за ложку, делая вид, что ничего не произошло. Похоже, мои расспросы о севере задели её сильнее, чем она хотела показать.

Я пыталась понять причину такой реакции, но недавний разговор достаточно ясно показал, чем закончится очередная попытка. Если Эстер не желала что-то обсуждать, настаивать бесполезно. Поэтому я тоже молчала.

После ужина бабушка убрала посуду и поднялась к себе. Усталость взяла своё — вскоре из её комнаты перестали доноситься звуки. Я подождала ещё немного. Торопиться не стоило.

Когда всё окончательно затихло, я принялась собираться. Платье надевать не стала. Даже свободная ткань за день натёрла повреждённую кожу. Поэтому я ограничилась просторной длинной сорочкой, а сверху накинула тёмный плащ, заранее спрятав атрибуты в карман. Проверила каждый мешочек дважды.

Предстояло незаметно выбраться из дома.

С лестницей пришлось повозиться. Третья ступень сверху имела отвратительную привычку скрипеть именно тогда, когда требовалась тишина, поэтому я перешагнула через неё и медленно спустилась вниз. У двери задержалась, прислушиваясь.

Ничего.

Эстер спала.

Я тихо вышла наружу и осторожно прикрыла дверь. Ночной Коустхейл отличался от дневного. Большинство окон погасло, лавки закрылись, улицы опустели. Где-то ещё слышались голоса и редкий лай собак, но чем дальше я уходила от жилых кварталов, тем реже они нарушали тишину.

До реки идти довольно долго. Я выбрала её не только из-за чистой проточной воды. Этот участок находился далеко от города, чтобы ночью туда никто не забредал. Для меня это имело куда большее значение. Последнее, чего хотелось, — объяснять случайному прохожему, зачем я раздеваюсь посреди леса, раскладываю травы и шепчу слова, за которые можно оказаться на костре.

Жилые дома остались позади. Дорога сузилась, затем и вовсе превратилась в тропу. Лес встретил меня непроглядным мраком. Я остановилась у разросшегося кустарника и отломила тонкую сухую веточку. Провела большим пальцем по нанесённой на кору смеси соли и растёртой травы, затем тихо произнесла заклинание. С первого раза ничего не произошло.

— Ну же…

Повторила более размеренно. На кончике ветки проступила тонкая светлая полоса. Она растеклась по коре, задерживаясь в трещинах. Огонь не появился, дыма тоже. Только тусклое желтоватое свечение, которого хватало лишь на то, чтобы различить землю под ногами, ближайшие корни и камни.

Не слишком впечатляюще.

Я двинулась дальше. Чем глубже уходила в лес, тем плотнее смыкались вокруг стволы. Огромные ели поднимались высоко над головой, их верхушки терялись в черноте. Ветки переплетались, закрывая небо, и изредка между ними проглядывали звёзды. Днём здесь тоже не хотелось задерживаться. Но ночью лес становился совсем другим. Каждый звук приобретал значение.

Где-то справа хрустнул сухой сучок. Я застыла. Вокруг воцарилась тишина, но вскоре донёсся шорох и постепенно стих вдали. Наверное, мелкий зверь. Хотелось в это верить.

В окрестностях водились и те, на кого лучше не наткнуться. Я ни разу не сталкивалась с крупным хищником, хотя следы иногда попадались. Именно поэтому каждый ночной поход к реке сопровождался одним и тем же обещанием самой себе: больше сюда не возвращаться.

До следующего раза.

Свет на веточке постепенно слабел. Ещё несколько минут — и впереди наконец показался просвет. А вскоре до меня донёсся шум воды.

Река текла в низине между лесистыми берегами — широкая, тёмная и глубокая. Течение казалось спокойным, однако это впечатление обманывало. Поверхность не тревожили волны, но огромная масса воды непрерывно двигалась вперёд, увлекая за собой всё, что попадало в неё. Ближе к середине сила потока возрастала, поэтому дальше знакомой отмели я никогда не заходила.

Я выбралась из-за деревьев. Луна висела над лесом. На воде её свет растягивался длинной дрожащей полосой. Кроны расступались, и впервые за весь путь открылось небо, усеянное звёздами. На противоположном берегу ели смыкались в сплошную стену.

Ветка в моей руке окончательно погасла. Я бросила её. После леса открытый берег должен был успокаивать. Но тревога никуда не делась. Я огляделась по сторонам. Никого. Всё как всегда. Прислушалась ещё раз. Тишина.

Значит, можно начинать.

Сняв плащ, я расстелила его на траве и разложила заготовки. Не хватало земли. Опустившись на колени, разгребла пальцами влажную листву и набрала горсть почвы. Она была холодной и сырой, напитанной влагой. Добавила щепоть соли, растёрла сухие листья и смешала всё прямо в ладонях. К запаху земли примешался аромат трав. Выложила смесь рядом с плащом.

Впереди ждала самая неприятная часть.

Сорочка скользнула с плеч. Воздух коснулся обнажённой кожи, и поначалу прохлада ощущалась приятно. До тех пор, пока я не шагнула в реку, бережно удерживая приготовленный состав. Ступню обожгло холодом. Я резко вздрогнула.

Каждый раз одно и то же. Можно сколько угодно готовиться, убеждать себя, что знаешь, чего ожидать, но привыкнуть к этому всё равно не получалось. Вода была ледяной. Я заставила себя двигаться дальше и зашла до колен.

— Прекрасная идея, Мелания, — пробормотала я сквозь стиснутые зубы. — Просто замечательная.

Отступать поздно.

До середины реки я никогда не добиралась. Там течение становилось слишком сильным, а дно резко уходило в глубину. Мне хватало места ближе к берегу, где можно полностью погрузиться, не рискуя оказаться унесённой.

С каждым метром идти становилось тяжелее. На уровне бёдер лёгкое покалывание сменилось настоящей болью. Мышцы напряглись, ноги отказывались слушаться, но я выдохнула и продолжила погружаться.

По пояс.

Ещё немного.

Уровень дошёл до живота, затем до груди. Я остановилась, когда до плеч оставалось совсем немного. Тело уже ломило, но руки я по-прежнему держала над поверхностью, сжимая приготовленное.

Закрыла глаза.

Я знала каждое слово наизусть. Сам способ сложился постепенно — через десятки неудачных попыток, ошибки и догадки. Я меняла последовательность, подбирала травы, отказывалась от того, что не работало, пока однажды не добавила соль. Тогда очищение наконец дало нужный результат. С тех пор оно спасало меня каждый месяц.

Я соединила ладони плотнее и начала шептать. Ничего. Только пронизывающая стужа и непрерывное движение реки. К концу заклинания по телу разлилось слабое тепло.

Открыла глаза и медленно опустила руки к поверхности. Вода перелилась через пальцы. Земля потемнела, крупинки соли начали растворяться, травы размокли. И тогда зародилось едва заметное серебристое свечение. Оно не вспыхнуло и не озарило берег. Тонкие светлые нити просочились наружу и потянулись дальше. Я выпустила остатки, и течение тут же подхватило их. Мерцание разошлось вокруг меня.

Кожу на спине защипало.

Я поморщилась. Боль усилилась. Ожоги отозвались одновременно — каждый, даже тот, который уже не беспокоил. По мне прокатилась знакомая горячая волна, и на короткое мгновение показалось, что огонь вернулся.

Я выдержала. Отступать нельзя. Жар постепенно угасал, холод добирался до него изнутри. Напряжение в плечах ослабло. Боль, мучившая меня, стихала. Там, где ткань ещё недавно прилипала, осталось лишь лёгкое покалывание.

Уже лучше. Но ритуал ещё не закончен. Я набрала воздуха и опустилась под воду. Река сомкнулась над головой. Исчезло всё: лес, ночное небо, звуки, мысли. Волосы поднялись вокруг лица и заколыхались. Свет, искрившийся вокруг меня, стал заметнее. Серебристые полосы кружили, задерживаясь там, где оставались раны. Я терпела. Считала про себя.

Один.

Два.

Три.

Жжение на спине усилилось, но вскоре прошло. Именно ради этого я приходила сюда после каждой такой ночи. Вода забирала то, что оставлял после себя огонь. Не сразу. Не навсегда. Но достаточно, чтобы я могла снова надеть платье, спокойно спать и не вздрагивать от каждого случайного прикосновения.

До следующего полнолуния.

Продержавшись ещё немного, я поднялась. Воздух ощущался удивительно тёплым. Мокрые волосы прилипли к лицу и плечам. Я отвела их назад. Река вновь выглядела обычной — тёмной, холодной, отражающей луну.

Торопливо выбравшись, я обхватила плечи в тщетной попытке согреться. Зубы стучали. Оказавшись на берегу, я осмотрела себя. Следы побледнели. Некоторые пропали полностью. Даже ранка, которая кровоточила по дороге домой, затянулась тонкой новой кожей. Когда ощупала спину, то застыла. Один участок всё ещё болел.

Я нахмурилась.

Такого раньше не случалось. После ритуала могли сохраниться покраснения, иногда болезненность не проходила до утра, но сами ожоги всегда заживали. Я ведь действовала точно так же, как обычно. Мой метод исцеления сработал, но по какой-то причине не до конца.

Холод набросился с новой силой. Меня затрясло. Я торопливо натянула сорочку, следом — плащ. Но пальцы слушались настолько плохо, что застегнуть его удалось лишь со второй попытки. Мокрые волосы тяжело легли на спину, и одежда пропиталась влагой, окончательно лишая надежды согреться. Собрав оставшиеся вещи, я поспешила прочь.

Обратно возвращалась быстрее. Страх перед лесными зверями сменился другим беспокойством.

Почему очищение не завершилось?

Я проводила его не впервые. Меняла травы, когда не удавалось достать привычные, ошибалась в пропорциях, однажды даже перепутала последовательность слов — и всё равно ритуал работал. Бывало по-разному, но ожоги неизменно исчезали. Сегодня остался один.

Мысль не давала покоя.

До дома я дошла глубокой ночью. В окнах царила темнота, и это немного успокоило: Эстер не проснулась. Я так же осторожно пробралась внутрь, поднялась по лестнице и закрылась в своей комнате.

Спать следовало немедленно. Через несколько часов бабушка встанет, откроет мастерскую и непременно найдёт для меня занятие, которое, по её мнению, нельзя отложить ни на минуту. Но стоило лечь, как сон окончательно пропал. Оставшийся ожог ныл. Я перевернулась на бок и закуталась в одеяло с головой, стараясь сохранить хоть немного тепла. После ледяной реки меня всё ещё пробирало до костей.

Что не так?

Объяснения я не находила. Дар проявился, когда я была подростком, и с тех пор привыкла разбираться во всём самостоятельно. Эстер о нём не знала, как и никто другой, кроме Розали. Так безопаснее. Но существовал вопрос, на который я никогда не имела точного ответа.

Мама.

В ту ночь, когда мы с бабушкой покинули прежний дом, я ещё мало что понимала в происходящем. В памяти остались отрывки: крики, чужие люди, страх и одно слово, которое тогда ничего для меня не значило.

Ведьма.

Позже Эстер отказывалась говорить о случившемся. По мере взросления я всё яснее осознавала правду, от которой она так упорно меня берегла.

Если способности проявились у меня, могли ли они передаться от мамы?

Я давно это подозревала, но никаких доказательств у меня не было. До сегодняшней ночи меня это мало волновало. Теперь — нет. Если мама тоже владела даром, возможно, после полнолуния она просыпалась с такими же ожогами. Или знала другой способ от них избавляться.

Спросить Эстер?

Я сразу отбросила этот вариант. После сегодняшнего разговора о севере бабушка и без того вела себя странно. А вопрос о магии потребовал бы объяснить, откуда у меня внезапно появился такой интерес. Нет. Нужно попробовать иначе.

После родителей осталось совсем немного вещей. Большую часть пришлось бросить, когда Эстер увозила меня из прежнего дома, но кое-что всё-таки сумела сохранить. Я знала это точно. Возможно, среди них найдётся что-нибудь мамино. Записи. Письма. Книга. Что угодно.

Размышления понемногу растворились, и я наконец уснула.

Разбудил меня негромкий стук за стеной. Несколько секунд я всматривалась в темноту, не понимая, что происходит. Потом услышала шаги в коридоре.

Эстер.

— Не может быть… Уже? — простонала я.

За окном ещё даже не рассвело. Тело протестовало против одной мысли о подъёме, а голова налилась тяжестью. Я закрыла глаза, решив подарить себе хотя бы ещё минуту. Снизу звякнула посуда. Рабочий день начался.

Я нехотя выбралась из постели. После похода к реке движения давались значительно легче. Большая часть кожи не болела, однако один упрямый ожог напомнил о себе. Значит, мне это не приснилось.

Приведя себя в порядок, я оделась, спустилась вниз и застала Эстер на кухне. На столе уже стояли две чашки горячего кофе, а бабушка просматривала записи с заказами.

— Выглядишь ужасно, — заметила она. Как всегда в своём репертуаре. Отличное приветствие вместо доброго утра.

— Спасибо.

— Я не о внешности, — поправила Эстер.

Я села напротив неё, подавляя зевок. Бабушка подвинула одну чашку ко мне.

— Пей. Через полчаса начинаем работу.

Я обхватила её ладонями, наслаждаясь исходившим от неё теплом. Радовало, что после купания в ледяной воде я хотя бы не заболела.

Дом просыпался вместе с нами: потрескивали дрова, где-то скрипнула старая доска, а из мастерской доносилось мерное тиканье часов. Эстер сделала глоток и снова опустила глаза к записям. Вчерашнее беспокойство вроде прошло. Или она хорошо умела его скрывать. Я постучала ногтем по фарфоровому краю.

Сейчас или никогда.

— Бабушка…

— Что?

— У нас осталось что-нибудь от мамы? — спросила я как ни в чём не бывало. Эстер не подняла головы. Но страницы переворачивать перестала.

— Что именно?

— Не знаю. Какие-нибудь её вещи.

Она кивнула на цепочку у меня на шее.

— У тебя есть подвеска.

— Кроме неё.

Эстер ненадолго замолчала, а вместо ответа поинтересовалась:

— Зачем тебе?

Вопрос прозвучал настороженно.

— Захотелось посмотреть.

В принципе, я не обманывала — всё действительно так. Просто в подробности вдаваться не собиралась.

Бабушка приподняла бровь.

— Спустя столько лет?

— А что в этом странного? — не выдержала я.

— Ничего. — Эстер отпила кофе. — Вчера тебя внезапно заинтересовал север, сегодня — вещи матери.

Вот этого я не учла.

— Одно с другим никак не связано, — пробубнила я и уже спокойнее добавила: — Я почти не помню родителей, бабушка.

Строгость в её лице уступила место усталости.

— Иногда мне хочется знать о них больше, чем несколько историй из моего детства. Посмотреть, чем они пользовались, что любили… Подержать в руках что-нибудь их.

Эстер отвела глаза.

— Многое пришлось оставить. Мы уезжали в спешке.

В её голосе появилась та интонация, после которой я обычно прекращала расспросы. Но не сегодня.

— Что-то ведь осталось?

Эстер задумалась.

— Кажется, да.

— Кажется?

— Прошло много лет, Мелания. — Она нахмурилась, вспоминая. — На чердаке должна стоять коробка. Я складывала туда то немногое, что удалось забрать с собой. Потом мы переезжали, всё перемешалось… Я её давно не открывала.

Сердце забилось быстрее.

— Можно посмотреть?

Эстер снова взяла паузу. Я уже приготовилась услышать отказ, но она неожиданно пожала плечами.

— Если тебе хочется.

— Правда?

— А почему нет? Это вещи твоих родителей. Только не жди там сокровищ. Насколько помню, ничего ценного не осталось.

Это интересовало меня меньше всего.

— Где именно коробка?

Бабушка махнула рукой куда-то вверх.

— На чердаке. Где-то у дальней стены, за старым сундуком. Если её ещё не съели мыши вместе со всем содержимым.

Я поднялась с чашкой, направляясь к лестнице.

— Тогда я сейчас…

— Сядь, — строго велела она.

Я остановилась.

— Но ты сказала…

— Посмотреть можешь. После работы.

Я вернулась на место.

— Жестокая женщина, — прошептала я себе под нос, но она всё равно расслышала.

— Именно поэтому моя мастерская до сих пор существует.

Я улыбнулась.

Коробка могла подождать ещё несколько часов. Я — нет.

Оставшееся утро тянулось мучительно медленно. Эстер, разумеется, нашла для меня достаточно занятий, чтобы о чердаке пришлось забыть как минимум на несколько часов.

Сначала я относила готовые платья из одной части мастерской в другую, затем перебирала застёжки, после помогала расправлять новый отрез шёлка на большом столе. Когда мне показалось, что всё наконец закончено, бабушка вручила список заказов и попросила проверить, какие из них необходимо подготовить до конца недели. Обычно подобная работа меня не раздражала. Но сегодня не покидало ощущение, что я трачу время впустую. Мысли постоянно возвращались к коробке.

Что там?

Эстер сказала — ничего ценного. Но меня и не интересовали драгоценности. Хотелось найти что-нибудь, принадлежавшее маме. Записи, письма, книги. Любую мелочь, способную подтвердить или опровергнуть подозрения, не дававшие мне покоя с ночи.

Если дар достался от неё, могла ли она переживать то же самое?

Я машинально коснулась бока. Оставшийся след всё ещё отзывался неприятным покалыванием.

— Мелания.

Я отвлеклась. Эстер расправляла на манекене отрез светлой ткани, прикидывая будущий фасон.

— Что?

— Ты уже третий раз пересчитываешь одни и те же застёжки.

Я посмотрела на лежащие передо мной металлические крючки.

— Зато теперь я совершенно уверена в их количестве.

— Очень предусмотрительно.

— Я всегда отличалась ответственностью, бабушка, — парировала я. — Ты же знаешь.

Она издала короткий смешок.

— Особенно когда хотела поскорее закончить с делами.

Эстер покачала головой и вернулась к своему занятию. Скрывать нетерпение у меня получалось плохо.

Спустя час бабушка наконец сняла очки и отложила иглу.

— Всё. Иди поешь.

Я чуть не вскочила.

— Уже?

Эстер подозрительно прищурилась.

— Обычно эта фраза вызывает у тебя больше радости.

— Я очень рада.

— Вижу.

Я собрала со стола остатки ниток и быстро убрала их на место.

— Через час жду обратно, — предупредила она.

— Конечно.

Есть я не пошла. Поднялась по лестнице, миновала второй этаж и добралась до узких ступеней, ведущих на чердак. Дверь поддалась не сразу. Пришлось навалиться плечом, прежде чем она со скрипом открылась, выпустив запах старого дерева и пыли. Я чихнула.

Прекрасно. Если Эстер спросит, почему вместо обеда я решила измазаться, придётся придумать что-нибудь убедительнее обычного «мне стало интересно».

Здесь царил полумрак. Свет проникал через небольшое окно под самой крышей, выхватывая старую мебель, свёрнутые ковры, корзины и вещи, необходимость которых Эстер, по всей видимости, не могла определить уже много лет.

Она должна быть у дальней стены, за сундуком. Найти его оказалось нетрудно. Сундук стоял почти под окном. За ним обнаружились две корзины и небольшая деревянная коробка с потемневшей от времени крышкой. Я опустилась перед ней на колени. На мгновение стало не по себе. Около пятнадцати лет она простояла здесь, а я даже не знала о её существовании.

Сдула пыль и заглянула внутрь. Первой попалась сложенная мужская рубашка. Я подняла её. Ткань давно потеряла прежний цвет, на манжете не хватало пуговицы. Ничего особенного. Самая обычная вещь.

Папина?

Я попыталась представить отца в ней и не смогла. От него в памяти осталось ещё меньше, чем от матери. Иногда мне удавалось вспомнить голос, сильные руки, подхватывающие меня с пола, смех. Лицо каждый год становилось менее отчётливым.

Я положила рубашку рядом. Под ней нашёлся кожаный ремень, несколько писем, перевязанных выцветшей лентой, старый гребень с отсутствующим зубцом и небольшая шкатулка. Внутри лежали две серьги. Маленькие потускневшие серебряные капли.

Я коснулась одной. Передо мной на мгновение мелькнуло чужое отражение в зеркале. Светлые волосы, поднятые наверх, тонкая рука возле уха. Женский смех. Затем маленькие пальцы потянулись к одной из них, и та качнулась. Видение оборвалось так же внезапно, как появилось. Я моргнула, и последние образы рассеялись.

Стряхнув оцепенение, я продолжила разбирать содержимое. Ничего связанного с магией. Никаких записей о полнолунии. Ни трав, ни символов — даже намёка на то, что я права. Впрочем, чего я ожидала? Что мама оставила записку с подробным объяснением всего, что произойдёт с её дочерью?

Я уже собиралась сложить всё обратно, когда заметила в самом углу коробки тонкую книжицу. Она скрывалась под старой шалью. Я вытащила её. Небольшая, в потёртой кожаной обложке, с загнутыми краями. Ни имени, ни надписи. Пара листов почти выпала из переплёта и держалась чудом.

Я раскрыла первую страницу. Этот почерк видела впервые. На второй тоже ничего примечательного: какие-то расходы, перечень дел, несколько строк о погоде. Я перелистнула дальше.

«Мелания сегодня впервые сама дошла до лестницы.»

Я перечитала строчку. Потом ещё одну.

«Мама говорит, что я слишком радуюсь, потому что через месяц буду мечтать, чтобы она снова разучилась ходить.»

Уголки губ приподнялись.

Значит, это принадлежало маме.

Я устроилась удобнее, прислонившись спиной к сундуку, и принялась листать дальше. Большинство записей оказались совершенно обычными. Что приготовить. Кого встретила. На что рассердилась Эстер. Несколько раз упоминался отец. Иногда — я. Ничего из того, что искала. Ни одного слова о даре. Ни одного упоминания ожогов.

К середине дневника я уже начала думать, что ошиблась. Возможно, мама никогда не обладала никакими способностями. Я связывала события той ночи со своим даром лишь потому, что другого объяснения не находила.

Палец замер у края. Запись занимала всего несколько строк. Я пробежала их глазами и перечитала ещё раз.

«Сегодня снова думала о старой дороге у скал. Не понимаю, почему меня так тянет туда. Мама сердится и просит больше об этом не спрашивать. Говорит, в тех местах нет ничего, что мне следует искать. Я обещала оставить эту затею, но с каждым днём выполнить обещание всё труднее.»

Я задумалась.

Вчера спросила Эстер, что находится там. И получила тот же ответ. Её поведение вдруг приобрело совсем другой смысл. Она не просто не хотела, чтобы я шла на север. Такой запрет уже звучал однажды. Для моей матери.

Я снова вгляделась в строчки. Много лет назад мама испытывала то же странное влечение к этому месту. Тогда мы жили в другой части города, всё вокруг выглядело иначе, но это ничего не меняло. Теперь туда тянуло меня. Почему — я не знала. Но собиралась выяснить.

Я закрыла книжицу, крепче сжав потрёпанную обложку.

Эстер могла сколько угодно запрещать мне приближаться к скалам. Но я всё равно туда пойду.

Глава 3. Сюрприз в лавке лекаря

К тому моменту, как я спустилась с чердака, отведённый Эстер час почти закончился. О еде я вспомнила, когда живот недовольно заурчал.

— Только не сейчас, — пробормотала я.

Если вернуться голодной, Эстер обязательно заметит. А следом выяснит, на что я потратила всё отведённое время. Ничего страшного в этом не было, она сама разрешила посмотреть вещи родителей, но объяснять, почему мне внезапно понадобилось сделать это именно сейчас, совершенно не хотелось.

Я наскоро отрезала хлеб, положила сверху кусочек сыра и прихватила то, что получилось, с собой. Последний кусок дожёвывала уже по пути в мастерскую. Эстер сидела там же, где я её оставила. Перед ней лежало платье из тёмно-зелёного шёлка, рядом теснились катушки ниток, булавки и обрезки ткани.