Моя истинная любовь

Паша сказал:

— Не переживай, я слежу.

Он поднялся и будто заслонил меня от всего этого безумия. На миг стало спокойнее. Дело не в том, что опасность исчезла. Просто рядом оказался человек, который не хотел причинять мне боль. Стеша бросила:

— Пока, солнышко! — и так мило помахала рукой, что я только сильнее сжала кулаки. В этом жесте было слишком много желания уколоть.

Даня прошёл мимо нас с ребятами, а Стеша снова громко засмеялась:

— Ого, вы уже освоились тут. Вы на урок? Я с вами!

Паша усмехнулся и сказал:

— Она, конечно, мне родня, но я её недолюбливаю.

— Я от них ушла в другую школу, а они перевелись следом за мной. У меня будто тот же кошмар начался заново, — призналась я, и голос предательски дрогнул, выдав всю боль, которую я так старалась спрятать.

Он прищурился и сказал:

— Эти придурки не отстанут. Пошли на урок.

В коридоре меня кто-то толкнул сзади. Илья бросил:

— Смотри, куда идёшь.

Никита рядом с ним усмехнулся, и эта усмешка ударила почти как пощёчина.

— Широкий, что ли? — огрызнулась я, пытаясь сохранить хоть какое-то достоинство.

Илья ответил: — Шире тебя.

— Скажи мне, вот я ведь перевелась в другую школу. Зачем, зачем вы перевелись за мной следом? — спросила я. В моём голосе не было злости.

Он перекрыл весь проход. Стало так тесно, будто меня загнали в угол и перекрыли кислород.

Никита бросил: — Даня велел за тобой присмотреть.

Паша встал сзади, и я почувствовал себя в безопасности — ну, или хотя бы за его спиной стало чуть спокойнее. только тяжёлая, настоящая обида человека, который хотел всего лишь начать сначала.

Илья сказал: — Потому что мы свободные люди и делаем, что хотим.

Никита добавил: — И потому что Даня ревнует.

Паша схватил Илью за плечо и сказал: — Хватит.

Илья не сдвинулся с места и не отступил, а небрежно откинул его руку. И именно эта неподвижность пугала сильнее всего. Она ясно показывала, что сдаваться они не собираются.

Илья сказал: — Он тебя не отпустит.

Потом вмешался Никита, и в его голосе уже не осталось насмешки, только настоящая тревога:

— Он до сих пор уверен, что ты ему принадлежишь.

Паша напрягся, и я тоже. Казалось, воздух вокруг стал жёстким и колючим, дышать было тяжело и неприятно. Илья, будто хотел немного разрядить напряжение, бросил почти безразлично:

— Это был просто ритуал.

Никита только закатил глаза: — Даня был в ярости.

Илья коротко хмыкнул, но уверенности в этом звуке не было, скорее он пытался спрятать неловкость.

Паша выдохнул: — Пошли.

Он взял меня за руку, а я ничего не сказала. Я просто развернулась и пошла следом. Внутри всё сжималось — то ли от обиды, то ли от какого-то горького тепла. Всё-таки кто-то решил меня отсюда вытащить.

Даня ждал у двери, скрестив руки на груди. Внешне — воплощение спокойствия, но по тому, как побелели пальцы и как напряглись плечи, было ясно: его сейчас просто разорвёт.

— Это моя новая школа, идите обратно в свою старую, — сказала я, стараясь говорить ровно и не выдать своего напряжения.

Даня покачал головой: — Нет, — он холодно усмехнулся, и у меня сразу по спине пробежал неприятный озноб: — Теперь ты моя проблема.

Паша встал передо мной, закрывая меня собой, как щитом: — Вы расстались.

Даня даже не посмотрел на него, будто Паши здесь вообще не существовало:

— Расстались, но ты всё равно моя, — он шагнул ближе, и между нами почти не осталось расстояния: — Я повсюду найду тебя.

Паша напрягся ещё сильнее, его пальцы сжались в кулаки: — Она не твоя игрушка.

— Не надо было меня терять. Ты же сам заставлял меня целовать другого, — слова вырвались сами собой, обжигая горло, словно я слишком долго держала их внутри.

Даня будто и не услышал.

— Я хотел проверить, насколько ты верна, — его глаза потемнели, почти до черноты. — И ты провалилась.

— То есть, по-твоему, верность — это когда я целую другого прямо у тебя на глазах? — спросила я. В голосе было не столько возмущение, сколько тупая боль: он так легко перечеркивал всё, что было мне дорого.

Даня не смотрел на Пашу, его взгляд был прикован только ко мне:

— Ты должна была слушаться. Всегда.

Никита и Илья наблюдали за нами с нескрываемым любопытством, будто перед ними разыгрывали не мою личную драму, а какой-то дешевый спектакль.От этого становилось ещё унизительнее. Даня протянул руку к моему лицу, и я резко отшатнулась, почти испугавшись, потому что знала: если он меня коснётся, я уже не смогу так твёрдо его оттолкнуть.

— Я тебе не вещь, чтобы подчиняться. Я ведь тебе говорила, я другая, не такая, как твои бывшие. Если я люблю, то только одного человека. Остальные мне просто не нужны, — в моих словах сквозило не только раздражение, но и отчаянная надежда: неужели он наконец меня услышит?

Даня замер. Его пальцы дрогнули, словно он и сам испугался того, что сейчас сделает.

— Любишь одного? И это не я? — голос стал опасно тихим. В нем смешались угроза и та боль, которую он отчаянно пытался скрыть.

Паша сделал шаг вперед: — Она имеет право выбирать.

Даня резко обернулся. В этом движении было столько ярости, что, казалось, воздух вокруг наэлектризовался.

— Заткнись.

— У тебя не всё в порядке с головой, — я больше не пыталась сдерживаться. Обида вырывалась наружу, превращаясь в резкие, беспощадные слова.

Даня стиснул зубы и сказал:

— Я хотел, чтобы ты доказала, что я для тебя единственный! — он крепко схватил меня за запястье, и вместо дрожи я почувствовала страх, холодный и липкий: — А ты просто сбежала.

Паша попытался оттащить его: — Отпусти её.

— Я и доказала, когда отказалась целоваться с другим, — мой голос дрожал, но я всё равно старалась говорить спокойно, чтобы каждое слово попало точно в цель.

— Но ты показала слабость! Даня резко, почти судорожно, притянул меня к себе. В его глазах, темных и затуманенных, плескалось неистовое отчаяние — было отчетливо видно, что он сам потерял контроль над собой, но эта разрушительная жажда уже не давала ему остановиться.

— Ты дала мне повод сомневаться, — выдохнул он, и в этом голосе было столько беззащитности, которую он вечно прятал за грубостью.

Паша резко хлопнул его по руке:

— Руки убери! Она тебе не игрушка.

— Если для тебя верность — это слабость,то возвращайся обратно в свою школу и не лезь ко мне, — бросила я, отчаянно желая, чтобы эти слова стали между нами бетонной стеной.

Даня разжал пальцы, но его взгляд остался холодным и острым, как лезвие:

— Я буду за тобой следить здесь.

— Да пошёл ты, — выдохнула я, и в этих словах была вся моя усталость от этой бесконечной борьбы.

Даня чуть приподнял бровь, будто проверял, как далеко я готова зайти:

— Смотри, как заговорила, зубки показываешь, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли тепла: — Интересно, сколько дней ты выдержишь.

Паша окончательно встал между нами, словно провёл линию, которую Даня больше не должен был пересекать:

— Если что, я рядом.

— Я тебе уже говорила, я никогда ни за кем бегать не буду. Сначала разберись со своей головой. У тебя проблемы с пониманием верности, — бросила я. Каждое слово отдавалось тупой болью внутри: где-то глубоко мне всё ещё было не плевать на его мысли и чувства.

Даня прищурился.

— Теперь мои проблемы — это и твои проблемы тоже, — он окинул меня взглядом с головы до ног, но в этом не было ни капли восхищения, только упрямая решимость: — И я с этим разберусь.

Прозвенел звонок на урок, резкий и требовательный, будто он поставил точку в нашем разговоре.

Паша кивнул на дверь: — Пошли на урок.

— Я тебе не собачка, чтобы по команде бегать, — процедила я. Я уже не вслушивалась в Пашины слова. Казалось, весь мир сузился только до нас двоих. На глаза навернулись слёзы, но при нём я плакать не собиралась.

Даня усмехнулся:

— Нет, ты котёнок, — он наклонился к моему уху, и от его дыхания у меня будто вспыхнула кожа. — А котов приручают.

Паша оттолкнул его, не слишком сильно, но этого хватило, чтобы разорвать эту опасную близость.

— Хватит.

— Если ты не считаешь изменой даже поцелуй с другим, то давай я прямо сейчас сделаю это при тебе и просто пошлю тебя, — слова вылетели прежде, чем я успела прикусить язык. В них было всё, что я чувствовала: боль, злость и отчаянное желание показать, что он меня не сломает.

Даня замер. В его глазах вспыхнула ярость, но следом мелькнуло и другое — страх потерять меня, который он изо всех сил прятал.

— Не смей.

Паша напрягся, готовый вмешаться, а Илья и Никита с любопытством ждали, чем всё закончится, будто перед ними была не чья-то жизнь, а просто зрелище.

— Тогда отстань от меня и сначала разберись у себя в голове. Похоже, такую, как я, ты ещё не встречал, — сказала я уже тише, потому что сил почти не осталось.

Даня стиснул зубы, на шее вздулись мышцы.

— Ты особенная, поэтому ты МОЯ! — и сделал шаг назад, но не ушёл, словно даже это считал проявлением слабости. — И я тебя не отпущу.

Паша тихо выдохнул. В этом звуке было столько усталости, что мне захотелось просто прижаться к его плечу и больше не спорить.

— Я больше не твоя, — прошептала я. И эти слова обожгли меня изнутри, потому что в них была и правда, и невыносимая боль.

Даня чуть наклонил голову, а его голос стал тише и опаснее.

— Ты стала моей, когда согласилась быть со мной. И я не разрешал тебе уходить.

Паша положил мне на плечо тёплую, уверенную руку, словно удерживал меня на месте во время шторма.

— Она идёт в класс.

— Да, пойдём, Паш, — кивнула я, цепляясь за его присутствие, как за спасательный круг.

Паша повел меня к кабинету, то и дело оглядываясь на Даню. Тот провожал нас взглядом, сжимая кулаки до белизны костяшек; в его глазах читалась мучительная внутренняя борьба.

В коридоре Паша заговорил вполголоса, подбирая слова: — Он совсем не в себе.

— Да он больной на голову, — отозвалась я. В моей грубости была лишь усталость от того, что это не закончится.

Паша замер у двери класса: — Садись куда-нибудь. Стеша потом подсядет.

В классе уже сидели ребята, их взгляды были холодными и неприятными.

— Я не хочу с ней сидеть, — пробормотала я, чувствуя нарастающее раздражение.

Паша прищурился: — Почему? Она тебя задела?

— Она влюблена в Даню, а он бегает за мной. Уверена, что я его увела. Вот и весь цирк, — я пожала плечами, но тяжесть на душе не исчезла.

Паша почесал затылок, и на секунду на его лице мелькнуло то же отчаяние, что и у меня.

— Блин, это будет проблемой.

Из дальнего ряда нам махнула Стеша, и её улыбка выглядела натянутой, как струна перед разрывом.

— Не обращай на неё внимания, — предупредила я, но в голосе уже не было прежней уверенности.

Паша усмехнулся. — Она упрямая.

Он показал на свободное место у окна.

— Там спокойнее.

— Она тупая, — прошипела я и сама вздрогнула от собственной резкости.

Паша коротко усмехнулся, но весёлого в этом не было.

— Главное, вслух это не ляпни.

— Я и вслух могу сказать, — буркнула я, хотя уже понимала, что толку не будет.

Паша чуть приподнял брови. — Ну попробуй.

Стеша поднялась и пошла к нам. В каждом её шаге чувствовались и злость, и обида, и решимость. Паша вздохнул.

— Сейчас и посмотрим.

Стеша остановилась перед нами, скрестила руки на груди. Она выглядела так напряжённо, будто вот-вот сорвётся.

— Привет, Милана. Давно не виделись!

— Знаешь, я ушла из вашей школы не для того, чтобы и дальше смотреть на тебя. Даня с друзьями пришёл за мной, а ты, как собачка, побежала следом, — слова вырвались сами собой, злые и безжалостные. Я тут же пожалела о них, но вернуть их уже не могла.

Стеша ахнула от возмущения, её щёки вспыхнули.

— Я не собака!

Паша закатил глаза, словно только этого и ждал.

— Тогда убирайся из моего поля зрения, — процедила я, не поднимая на неё глаз, потому что в её взгляде уже блестели слёзы. Стеша упёрла руки в бока, и голос у неё дрожал.

— Ты мне не указ! — потом она ткнула пальцем в стол. — Это моя территория.

— Ты попутала что ли?! Зачем ты вообще перевелась за мной? — спросила я, и в голосе уже не осталось злости, только усталость.

Стеша запнулась, её взгляд метнулся в сторону, будто она искала, куда спрятаться.

— Даня... — она резко осеклась, поняв, что чуть не сказала лишнее. — Это... не важно!

Паша снова закатил глаза.

— Ой, да ты за Данечкой сюда прибежала, а сама твердишь, что не собачка, — ляпнула я и тут же пожалела. Сказала слишком резко, почти жестоко.

Стеша сжала кулаки, и её голос задрожал, теперь уже не от злости, а от обиды.

— Закрой рот!

Паша шепнул мне на ухо: — Милан, успокойся.

Но меня было не остановить. Я продолжала, не глядя на него:

— Он ведь перевёлся в другую школу из-за меня, а ты всё равно побежала за ним следом,— словно эта злость была единственным способом заглушить собственную боль.

Стеша подняла на меня глаза, и в них уже не осталось гнева, только отчаяние.

— Он мой парень!

Из её глаза выкатилась слеза и медленно потекла по щеке. Паша встал между нами, как преграда, которая должна была остановить эту бурю.

— Обе успокоились.

— Он вообще знает, что он твой парень? — спросила я, и сама испугалась своей жестокости.

Стеша шёпотом вытерла щёки, но слёзы всё равно продолжали падать.