Тихая вода

Людмила посмотрела. Людмила помнила Михеева, потому что отдел кадров — это тоже архив, просто с фоточками котов. Она прочитала приказ и сказала:

— А это что за «по собственному»?

— Не знаю, — сказала я честно.

— Теперь знаю, — сказала Людмила. — Это Света делала. Она ушла в декрет, а дела у неё были...

Она ни секунды не думала, что действует по просьбе мёртвого. Она думала, что исправляет ошибку бывшей коллеги, — а это было как раз то, чего Михеев и хотел: чтобы всё оформили правильно, при свидетелях, без мистики и без него.

Приказ мы с ней перепечатали в тот же день. Четыре слова. Из всех моих актов этот был самый простой и самый человеческий.

Уволен в связи со смертью. Наконец. Всего и делов было — четыре слова и папка вовремя.

Тут я должна объяснить про счёт, иначе дальше будет путаница. Ночь я считаю по человеку — так я решила в сорок вторую. Пустая ночь по этому счёту не ночь: пустая — это смена, и идёт у меня отдельной строкой, без номера. Смен с тех пор вышло куда больше, чем людей, и про большинство перевезённых я вам не расскажу: у них в «УЧЁТЕ» стоят номера, они не просят славы, они просят мелочь и не хотят, чтобы о ней знали. Здесь я оставляю только тех, кого нельзя забыть.

Что сделал Буксир: просидел полтора часа в отделе кадров и за это время заставил трёх женщин пересмотреть их отношение к служебному долгу. Долг вырос, коты выросли. По-моему, они в нём что-то взломали.

Глава седьмая

в которой снос откладывается по причине, которой нет

Идею дала не я и не Харитина. Идею в конце концов дал Трофим — сам того не зная, чем заслужил пусть маленькую, но настоящую благодарность, которой я его, честно говоря, ещё не выплатила.

Трофим, объясняя, почему бабушкин дом «не нужен покупателю», сказал мне фразу, из-за которой всё и завертелось:

— Да кто его возьмёт, ваш сарай. Он же старее города в этих границах.

Он говорил про продажу. А я услышала про спасение, потому что у нас в городе каждая вторая фраза так и работает: смысл — сломать, а если перевернуть — так и есть.

* * *

Харитина работала в хранилище с той сосредоточенностью, с какой работают смотрители, у которых в фонде триста лет чужой жизни и ни одного нормального шкафа.

Мы искали сарай.

Точнее, мы искали место — то самое, на котором сарай стоит, — и у места оказалось длинное и в общем-то позорное прошлое.

Что мы нашли.

Первое: перечень строений, отошедших городу по инвентаризации сорок шестого года. Строка двадцать четвёртая, почерк канцелярский, чернила цвета чая: «Перевоз № 1, дом лодочника Лебедя, пристань, сарай хозяйственный». Пристань. В сорок шестом она была не «объектом», а пристанью, и никаких опечаток в листе не было.

Второе: акт пятьдесят третьего года. Того самого года, когда приехали люди из столицы, привезли документ, постановили, что реки нет, и уехали.

Акт назывался скучно: «О перечне объектов, подлежащих сносу в связи с ликвидацией водного объекта». Под номером восемь в нём стоял наш сарай. И тут же — отметка, сделанная простым карандашом, рукой нечиновной:

«Снос перенесён. В связи с необходимостью обеспечения переправы через водоём в технических целях».