Истинная пара монстра. Дилогия

Вера Тёмная

Истинная пара монстра. Дилогия

Глава 1. Пепел вместо дара

Я проснулась от запаха собственной крови.

Игла аукциониста вошла мне в плечо — проверяла, живой ли товар. Я зашипела, сквозь зубы, но не закричала. Не здесь. Не перед ними.

— Живучая тварь, — пробормотал он и ушел.

Грязная солома под щекой, железная клетка, ржавая цепь на шее — вот и вся моя королевская доля. Пять лет назад меня звали Элиной Огненной, наследницей древнего рода. Пять лет назад я могла спалить дотла целый лес одним щелчком пальцев.

Сейчас я — лот номер семь на аукционе рабов Кровавой Гавани.

Солома воняла мочой и чем-то сладковатым — гнилью. Я попыталась перевернуться на бок, но цепь дернула за шею, впилась в кожу. На ощупь — серебро с рунами. Блокирующий ошейник. Без него я бы уже выжгла этот балаган к чертям.

Без него я — просто девчонка с разбитыми коленями и пустыми руками.

В глубине зала горели факелы. Я прикрыла глаза и попыталась вызвать искру — привычно, как дышать. Представила, как огонь бежит по венам, сжимает кулак горячей волной.

В ответ — лишь пустота.

Холодная, глухая тишина там, где раньше ревело пламя.

Пальцы дрогнули. Не от страха. От бешенства.

— Лот номер семь, — проскрежетал аукционист над ухом, и его голос прошелся по моей спине лезвием. — Последняя огненная. Живой артефакт. Кто даст сто золотых?

В зале зашептались.

Я открыла глаза и увидела их. Покупатели. Толстые, тонкие, в шелках и броне. В первом ряду — вампир с золотыми клыками, рядом с ним женщина с лицом, стянутым шрамами. Все они смотрели на меня как на мясо.

Как на оружие.

Как на игрушку.

— Сто десять! — крикнул кто-то слева.

— Сто пятьдесят!

Меня продавали с голоса. Как корову. Как меч.

Я дернула цепь — бесполезно. Ошейник засветился синим, и в груди кольнуло иглой. Магия глушила даже мои эмоции.

— Двести!

— Двести пятьдесят!

Воспоминание пришло без спроса — как удар под дых.

Тогда, пять лет назад, горел наш замок. Отец запер меня в подвале, сунул в руки амулет и сказал: «Беги, Элина. Не оглядывайся. Если выживешь — никогда не зажигай огонь при чужих».

Я не послушалась. Я выбежала во двор и увидела его — Короля Пепла. Он стоял посреди пламени и не горел. Смеялся. А потом взглянул на меня — и все мое тело свело судорогой. Я потеряла сознание. А когда очнулась — вокруг были только пепел и кости.

Мой род сгорел дотла. Я осталась одна.

И вот теперь я здесь. В клетке. На цепях.

— Триста золотых! — рявкнул аукционист и хлопнул палкой об пол. — Триста раз! Триста два!

Я закрыла глаза. Не хотела видеть их лица.

Тогда я увидела его.

Тьму.

В дальнем углу зала, в нише, где факелы почти погасли, стоял силуэт. Высокий, широкий в плечах. Плащ из черной кожи, капюшон низко надвинут. Но главное — глаза. Я разглядела их сквозь прорезь.

У него не было зрачков.

Только черные провалы, в которых растворялся сам свет.

Он не шевелился. Не торговался. Просто смотрел на меня. И от этого взгляда у меня внутри что-то оборвалось. Не страх. Не надежда.

Узнавание.

Будто мы уже встречались. В том огне. В ту ночь.

В зале вдруг стало холодно. Даже факелы притихли — пламя прижалось к стенам, как испуганные собаки.

Аукционист замер с поднятой палкой.

— Четыреста! — выкрикнул кто-то, и его голос прозвучал глухо, как через вату.

Мужчина в капюшоне не повышал голоса. Он просто поднял руку. Одну. Медленно.

Пять пальцев.

Пятьсот золотых.

Аукционист поперхнулся.

— Господа, тут… пятьсот от…

— Тысяча.

Голос разорвал тишину. Низкий, хриплый, как треск углей. Он сказал всего одно слово, но оно проехалось по моим костям, заставило сердце забиться где-то в горле.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня.

— Тысяча золотых за лот номер семь, — повторил он, теперь громче. — И аукцион закрыт.

В зале взорвался шепот. Кто-то возмущался, кто-то вставал с мест. Вампир с золотыми клыками что-то крикнул, но я не расслышала.

Потому что в этот момент тьма вышла из угла.

Он двинулся к клетке. Медленно, небрежно. Плащ волочился по каменному полу, не поднимая пыли. Когда он проходил мимо факелов, пламя умирало. Не гасло — именно умирало. Сжималось в точку и исчезало, оставляя за ним холодный след.

Я попятилась в клетке, вжалась спиной в прутья.

— Не трогай меня, — прошептала, хотя губы не слушались. — Я сожгу тебя. Я…

Он остановился в шаге от клетки.

Наклонил голову. Из-под капюшона я увидела линию скулы — бледная кожа, словно пепел. И губы. Тонкие, почти белые.

Он усмехнулся.

— Ты не можешь зажечь даже свечу, маленькая огненная. Ошейник блокирует всё. Ты — пустышка.

— Сними ошейник — и проверишь.

Он помолчал. В его черных глазах не было зрачков, но я чувствовала на себе весь их вес.

— Сниму, — сказал он тихо. — Но не здесь. И не сейчас. Ты моя собственность, лот номер семь. Я заплатил за тебя тысячу золотых. А значит, ты умрешь только тогда, когда я решу.

Он повернулся к аукционисту.

— Ключ от ошейника. Сюда.

Я замерла. Он снимает его? Прямо здесь?

Аукционист дрожащими руками протянул маленький серебряный ключ. Мужчина взял его двумя пальцами, покрутил перед моим носом.

— Хочешь свободы? — спросил он.

Я не ответила.

— Тогда сделай одну вещь. Ударь меня огнем. Всей силой. Если получится — я уйду. Ошейник останется здесь.

Я стиснула зубы.

— Ты же сказал, ошейник блокирует всё.

— Он блокирует магию, но не дар. Дар — это не магия, Элина. Это ты. Попробуй. Испугай меня.

Я не знала, откуда он знает мое имя. Но в груди вдруг шевельнулось что-то теплое. Слабое, крошечное. Как искра в мокрых дровах.

Я выбросила руку между прутьев.

Ничего.

Ни пламени, ни дыма. Только холодный металл ошейника давит на горло.

Он покачал головой.

— Жаль. Я рассчитывал на представление.

Он вставил ключ в замок на моем ошейнике. Раздался щелчок — и цепь упала на пол с лязгом.

Я дернулась назад, ожидая боли. Ожидая, что огонь хлынет из меня, сожжет всё к чертовой матери.

Но внутри было пусто. Ошейник сняли, а дар не вернулся.

— Что… — прошептала я. — Что ты сделал?

— Я ничего не делал. Твой дар просто уснул. Слишком долго был взаперти. Но это ненадолго.

Он открыл дверцу клетки.

— Выходи.

Я не шевельнулась.

Он наклонился ко мне. Теперь его лицо было в двух дюймах от моего. Холодный воздух шевелил волосы. От него пахло пеплом и грозой.

— Выходи, Элина, дочь сгоревшего рода, — сказал он шепотом. — Или я вытащу тебя за волосы. Выбор за тобой.

Я вышла.

Ноги подгибались. Босиком по холодному камню я шагнула из клетки в зал, где все смотрели только на нас. Он шел впереди, я — за ним, как собачонка на невидимом поводке.

Когда мы дошли до выхода, он обернулся.

— Запомните, — сказал он залу, — это не рабыня. Это моя последняя ошибка.

И мы вышли в ночь.

Свечи в аукционном зале погасли все до единой. Как только мы переступили порог, их задуло невидимым ветром. Я оглянулась через плечо.

Внутри было черно.

Аукционист что-то кричал в темноте, но я уже не слышала.

Передо мной, в свете двух лун, стояла черная карета без лошадей. Дверь открылась сама.

Мужчина в плаще указал внутрь.

— Садись. Нам ехать до рассвета.

Я посмотрела на свои грязные ноги, на ошейник, который он так и не снял — только расстегнул цепь. Теперь он висел у меня на шее как мертвый груз.

— Ты меня убьешь? — спросила я. Голос не дрожал. Уже нет.

Он усмехнулся. На этот раз в этой усмешке было что-то… человеческое.

— Если бы я хотел тебя убить, — сказал он, — ты бы даже не проснулась на аукционе.

Он помолчал.

— Я отвезу тебя в свой замок. Там ты научишься зажигать огонь снова. А потом…

Он не договорил. Отвернулся и шагнул в темноту кареты.

— Потом ты решишь, убить меня или поцеловать. Но и то, и другое для тебя кончится одинаково плохо.

Я стояла на пороге, смотрела на черную дверь кареты, на луны над головой, на ошейник, который давил на горло.

Где-то внутри, глубоко-глубоко, под слоями пепла и боли, что-то шевельнулось.

Огонь.

Еще живой.

Я шагнула внутрь.

Дверь за мной закрылась с глухим стуком, и карета тронулась без лошадей, без звука — только холодный ветер ударил в стекла.

Мужчина сидел напротив. Снял капюшон.

Я впервые увидела его лицо.

И пожалела об этом.

Глава 2. Цена безмолвия

Карета остановилась так резко, что я ударилась плечом о стенку.

— Мы на месте, — сказал он.

Король Пепла. Я так и не узнала его имени. Он не представился, а я не спросила. Гордость или страх — не знаю, что сильнее зажимало мне рот всю дорогу.

Дверь открылась сама. Снаружи не было ни фонарей, ни факелов, ни лошадей. Только чернота и запах сырой земли.

— Выходи.

Я шагнула босыми ногами на холодный камень. Ошейник всё ещё висел на шее — тяжёлый, бесполезный, без цепи. Он так и не снял его.

Глаза привыкли к темноте.

Мы стояли во дворе замка, но это был не лёд, как я ожидала. Чёрный камень, грубо тёсаный, вросший в скалу. Стёкла в узких окнах отливали синим, будто внутри горел холодный огонь. Вокруг — ни деревца, ни травинки. Только пепел. Земля под ногами хрустела, как прожжённая бумага.

— Добро пожаловать домой, — без улыбки сказал он.

Домой.

Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Мой дом сгорел пять лет назад вместе с семьёй.

— Твой замок похож на могилу, — сказала я.

— Так и есть. Я здесь хороню врагов.

Он пошёл вперёд, не оглядываясь. У меня не было выбора. Босиком по пеплу, за монстром, который заплатил за меня тысячу золотых.

Двери открылись перед ним сами — тяжёлые, кованые, с рунами, которые слабо светились в темноте. Внутри было ещё холоднее, чем снаружи. Ни свечей, ни камина. Только редкие светящиеся камни в стенах, разбросанные как попало.

И тишина.

Не нормальная тишина, когда просто пусто. А та, которая слушает. Она давила на уши, заставляла сердце биться громче.

— Ты живёшь один? — спросила я. Голос прозвучал глухо.

— Не совсем.

Он щёлкнул пальцами.

Из стены, прямо из чёрного камня, вытек мужчина. Буквально вытек — как дым, как тень, которая вдруг стала плотной. Он был высоким, тощим, с кожей цвета старой кости. Глаза — пустые глазницы, но я чувствовала на себе их взгляд. Его ноги не касались пола.

— Это Костяной, — сказал Король Пепла. — Мой слуга. Он тебя не тронет.

— Пока ты не прикажешь, — добавил Костяной. Его голос скрежетал, как камни друг о друга.

— И не прикажу. Она — моя собственность.

Собственность.

Слово ударило по лицу. Я сжала кулаки, хотя внутри не было огня.

— Я не вещь.

— Ты лот номер семь, купленный за тысячу золотых, — спокойно ответил он. — Можешь называть это как хочешь. Суть не изменится.

Он повернулся к Костяному.

— Приготовь комнату в западном крыле. И найди ей одежду.

— Не рабскую? — уточнил призрак.

— Нормальную.

Костяной кивнул и утонул в стене, оставив за собой едва заметную дрожь воздуха.

Король Пепла провёл меня через зал. Пол был из чёрного стекла — под ним я разглядела что-то белое. Кости. Целые скелеты, вмурованные в пол, тянули кверху руки.

— Кто это? — спросила я, стараясь не смотреть вниз.

— Те, кто попытался меня убить.

— Много было?

— Достаточно.

Мы подошли к лестнице. Она уходила вверх и вниз одновременно. Ступени светились слабым синим, как и окна.

— Ты будешь жить здесь, — он указал наверх. — Не спускайся в подвалы. Даже если услышишь крики. Особенно если услышишь крики.

— Что там?

— Моя коллекция ошибок.

Мы начали подниматься. Ошейник на моей шее качнулся и звякнул — единственный звук в этой мёртвой тишине.

— Зачем я тебе? — спросила я в спину. — Правда. Не верю, что ты купил меня из жалости.

Он остановился.

Не оборачиваясь, сказал:

— Ты — ключ.

— К чему?

— К моей смерти.

Я замерла.

Он повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось вырезанным из того же чёрного камня, что и стены. Но глаза… глаза горели. Не огнём — голодом.

— Твой огонь — единственное, что может убить меня. Я столетиями искал последнюю огненную. И нашёл.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убила?

— Я хочу, чтобы ты попыталась.

Он произнёс это так спокойно, будто речь шла о чаепитии.

— Зачем? — только и смогла выдавить я.

— Потому что проклятие не снять, не умерев. Если ты сожжёшь меня дотла — я воскресну. Если не сожжёшь — я останусь монстром навсегда. А если твой огонь коснётся меня в нужный момент, в нужном месте…

Он замолчал, будто сам не верил в то, что собирался сказать.

— Что тогда?

— Тогда, возможно, я снова стану человеком.

Костяной ждал нас наверху. В руках он держал свёрток — серое платье, грубое, но чистое.

— Твои покои, госпожа, — он указал на дверь из чёрного дерева.

Госпожа.

Я чуть не поперхнулась этим словом. Час назад я была рабыней на цепях, а теперь меня называют госпожой в замке монстра.

— Оставь ошейник, — сказал Король Пепла. — Он тебе больше не нужен.

— Тогда сними.

Он шагнул ко мне. Так близко, что я почувствовала запах пепла и озона. Его пальцы — холодные, сухие — коснулись моей шеи.

Я замерла.

Он расстегнул замок.

Ошейник упал на каменный пол с глухим звоном.

И в ту же секунду внутри меня что-то рванулось. Не огонь. Не магия. Что-то глубже, древнее. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь дышала через трубочку — и вдруг мне разрешили вздохнуть полной грудью.

Пальцы вспыхнули.

Маленькие оранжевые язычки, живые, тёплые, побежали по рукам.

— Твой дар возвращается, — тихо сказал он. — Не сжигай замок, хорошо?

Я подняла на него глаза.

Он улыбался. Криво, неловко, будто разучился это делать.

— Иди в комнату. Отдыхай. Завтра начнём.

— Что начнём?

— Учить тебя управлять огнём. Учить меня быть человеком. И не убить друг друга раньше времени.

Он развернулся и пошёл прочь.

— Подожди.

Он остановился.

— Как тебя зовут? — спросила я. — Настоящее имя.

Помолчал.

— Кайан.

Просто. Коротко. Слишком человеческое для монстра, который купил меня на аукционе.

— Спокойной ночи, Элина.

Он ушёл в темноту. Костяной растаял вслед за ним.

Я осталась одна перед чёрной дверью, с горящими пальцами и колотящимся сердцем.

Внутри, глубоко в груди, огонь просыпался.

И он был голодным.

Глава 3. Метка проклятых

Я не спала.

Всю ночь сидела на подоконнике в своей новой комнате и смотрела, как за окном медленно встаёт серое солнце. Пейзаж был мёртвым: пепельное поле, чёрные скалы, ни одного дерева. Небо висело низкое, рваное, будто кто-то прошёлся по нему когтями.

Огонь внутри меня гудел. Негромко, на низкой ноте, как спящий зверь, который вот-вот проснётся.

Комната оказалась странной. Большой камин, но без дров. Кровать с балдахином из чёрного бархата. Стол, на котором кто-то оставил кувшин с водой, миску с фруктами и гребень. И зеркало в полный рост, покрытое трещинами.

Я подошла к нему.

На меня смотрела чужая девушка. Грязные, спутанные рыжие волосы, синяки под глазами, разбитые губы. Ошейника больше не было — на шее осталась только красная полоса.

Пять лет я бежала. Пряталась. Жила в страхе.

И теперь я в замке монстра, который признался, что купил меня ради собственной смерти.

Гениально. Просто гениально.

Я умылась, расчесала волосы, надела серое платье, которое оставил Костяной. Оно было великовато и пахло пылью, но это лучше, чем лохмотья рабыни.

Дверь не запиралась. Я вышла в коридор.

Коридор тянулся в обе стороны, теряясь в темноте. Чёрный камень, светящиеся жилы в стенах, ни одного окна. Я пошла наугад — туда, где воздух казался чуть теплее.

Замок был живым.

Я слышала это. Стук, похожий на сердцебиение, доносился из-под пола. Иногда стены вздыхали. Раз в коридоре мелькнула чья-то тень без хозяина.

— Костяной? — позвала я.

Никто не ответил.

Я прошла мимо десятка дверей. Все заперты. Из-за одной доносился женский плач. Из-за другой — звон цепей. Я ускорила шаг, стараясь не думать о том, что там внутри.

Коридор вывел меня в галерею.

Это было огромное помещение с высокими стрельчатыми окнами. Свет падал на пол полосами, в каждой пылинке танцевал. Вдоль стен висели портреты. Люди в старинных одеждах, с пустыми глазами, смотрели в одну точку. Я подошла ближе.

Под каждым портретом была табличка с именем и датой.

«Лиран, павший от меча. 312 год».

«Серафина, сожжённая за измену. 408 год».

«Алдрик, раздавленный троном. 497 год».

Монстр коллекционировал не только врагов в полу, но и картины. Картины мёртвых.

— Это моя родословная.

Я вздрогнула. Кайан стоял в дверях галереи, прислонившись плечом к косяку. На нём была чёрная рубашка с закатанными рукавами — я впервые видела его без плаща.

Бледные предплечья, тонкие шрамы на пальцах. И странная татуировка на левой руке — спираль, уходящая в локоть.

— Твоя семья? — спросила я.

— Бывшая. Я убил большинство из них. Остальные умерли сами.

Он говорил это так, будто рассказывал о погоде.

— Ты чудовище, — сказала я.

— Да. Я не скрывал этого. Проходи, завтрак готов.

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь меня. Я поколебалась секунду — и пошла следом.

Столовая оказалась такой же мрачной, как и всё остальное. Длинный стол из чёрного дерева, два стула, никаких свечей. На тарелках лежал хлеб, сыр, виноград. И кувшин с чем-то красным.

— Вино, — сказал Кайан, заметив мой взгляд. — Не кровь. Моя диета куда скучнее, чем ты думаешь.

Я села напротив него. Есть не хотелось, но я заставила себя отломить кусок хлеба.

— Ты сказал, что будешь учить меня управлять огнём.

— Сказал.

— Когда начнём?

— Сегодня. Но сначала ты должна кое-что понять. Твой огонь — это не оружие. Это эмоции. Ты не сможешь вызвать его холодной головой.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Раньше ты злилась — и огонь приходил. Но твоя злость была детской, беспорядочной. Чтобы управлять пламенем, ты должна научиться ненавидеть осознанно.

— Ненависть — это легко, — усмехнулась я. — Я ненавижу тебя.

Он поднял бровь.

— Докажи.

Кайан встал, обошёл стол и остановился напротив меня. Медленно, не отводя взгляда, протянул руку ладонью вверх.

— Ударь меня огнём. Всей силой.

Я отшатнулась.

— Ты с ума сошёл? Я сожгу тебя.

— Ты не можешь меня сжечь. Проклятие защищает.

— А если нет?

— Тогда умру. Но это маловероятно.

Он стоял неподвижно, как статуя. Его чёрные глаза смотрели на меня без страха, без сомнений.

— Трусовая, Элина? — тихо спросил он. — Я думал, ты последняя огненная. А ты просто девочка, которая боится своей собственной силы.

В груди что-то щёлкнуло.

— Ты… — прошептала я.

— Что? Не нравится правда?

Огонь рванулся изнутри. Не постепенно — одним ударом, как вырвавшийся на волю зверь. Моя рука взметнулась сама. Пламя ударило в его ладонь — яркое, белое, обжигающее.

Я закричала.

Не от боли — от ужаса. Потому что огонь выходил не только из руки. Он вырывался из груди, из горла, из глаз. Я горела вся, превращаясь в живой факел.

И тогда он схватил меня за руку.

Пальцы Кайана сомкнулись на моём запястье. Его кожа зашипела, пошла дымом — но он не отпустил.

— Дыши, — приказал он сквозь зубы. — Дыши, Элина. Успокой огонь.

— Не могу!

— Можешь. Он не враг тебе. Он — ты. Успокой себя, и он успокоится.

Я попыталась. Сквозь боль, сквозь панику, сквозь вой в ушах. Я вспомнила, как мать учила меня в детстве: «Огонь — это не ярость. Огонь — это жизнь. Уважай его, и он будет служить».