НОВЫЙ МИР. Сезон 1. Часть 3. Последний эксперимент. Том 1

«ТО, ЧТО ОН НАЗЫВАЕТ КОФЕ, НАРУШАЕТ НЕСКОЛЬКО МЕЖЦИВИЛИЗАЦИОННЫХ КОНВЕНЦИЙ».

Ответ:

«ЗНАЧИТ, ВЫ УЖЕ ДРУЗЬЯ».

«НИКОГДА».

«ИСТОРИЧЕСКИ ОПАСНАЯ ФОРМУЛИРОВКА».

Александр улыбнулся.

Потом снова посмотрел на K-19.

И впервые понял, что Эдем начался не с вопроса:

имеем ли мы право создать мир?

Раньше.

С вопроса:

что мы готовы сделать с тем, что уже существует, ради того, чего ещё нет?

И этот вопрос не принадлежал Алексею Воронцову.

Не Елене.

Не Первым.

Не архиву.

Никто из них не мог ответить за него.

Александр снова открыл старую запись.

Алексей смотрел в камеру и говорил:

«Великий Воронцов понятия не имел, что делать дальше».

Александр выключил.

— Хорошо.

Не как принцип.

Просто как разрешение.

Не знать.

Пока.

Он открыл собственный дневник.

Долго смотрел на пустое поле.

Потом написал:

«Проект „Эдем“. Первый день».

Следующая строка появилась не сразу.

«Я не знаю, правильно ли мы делаем».

Он остановился.

Раньше бы удалил.

Слишком слабая формулировка.

Слишком бесполезная для будущего архива.

Но оставил.

И добавил:

«И впервые не считаю, что обязан знать заранее».

Пауза.

Потом ещё:

«Но незнание не освобождает меня от выбора».

Вот это уже было ближе.

Александр перечитал.

Чуть не превратил в красивый принцип.

Поэтому дописал:

«Сегодня мне кажется так».

И закрыл дневник.

За стенами станции «Нова» не было планеты.

Пока.

Только звезда.

Пыль.

Камень.

Газ.

K-19.

Материя, которой ещё предстояло решить —

если вообще можно было так сказать —

останется ли она когда-нибудь собой.

И человеческий проект, который собирался превратить часть этой материи в океаны.

Небо.

Континенты.

Жизнь.

Возможно —

разум.

Александр Воронцов смотрел на пустое пространство и впервые не чувствовал себя наследником человека, который когда-то решал судьбу чужих миров.

Он чувствовал себя человеком, которому достался вопрос,

на который предок никогда не отвечал.

И неожиданно именно это оказалось самым тяжёлым наследством.

Не готовый принцип.

Не великая фамилия.

Не обязанность повторить.

А право —

и необходимость —

однажды ответить иначе.

Глава 2. Миры, которые мы уже умеем менять

К 2190 году человечество перестало воспринимать изменение планет как чудо.

Именно это тревожило Александра больше всего.

Чудеса заставляют останавливаться.

Привычные технологии — нет.

Когда-то любое вмешательство в климат другой планеты обсуждали десятилетиями.

Потом научились сгущать атмосферу.

Управлять ледниками.

Менять состав почв.

Восстанавливать разрушенные экосистемы.

Направлять кометы к безводным мирам.

Создавать искусственные магнитные поля.

Перестраивать орбиты малых спутников.

И постепенно слова, от которых у первых исследователей захватывало дыхание, переместились в технические отчёты.

Терраформирование.

Климатическая коррекция.

Биосферное восстановление.

Планетарная адаптация.

За каждым термином скрывалось невозможное.

Но невозможное, повторённое достаточно много раз, быстро становится инфраструктурой.

Утром Александр покинул «Нову».

Маркус настоял.

— Если вы собираетесь оценивать Эдем, сначала посмотрите на то, что мы уже делаем.

— Я видел терраформированные миры.

— Видели результаты.

— Разница?

— Огромная.

— Это вы так решили?

— Нет. Лира.

Александр посмотрел на неё.

Она стояла рядом.

— Предатель.

— Я предпочитаю «научный консультант».

— Куда?

Маркус вывел координаты.

ТАЛЕЯ.

Александр узнал сразу.

Один из крупнейших проектов планетарной реконструкции последних сорока лет.

— Там всё уже почти закончено.

— Именно.

— Тогда зачем мне туда?

Маркус улыбнулся.

— Потому что вы слишком часто говорите о цене изменения мира, не замечая, сколько раз человечество эту цену уже платит.

До Талеи было меньше часа перехода.

Лира летела с ним.

Маркус остался на «Нове».

Он сказал:

— Мне нельзя отсутствовать перед первым материальным этапом.

Александр ответил:

— А мне, значит, можно.

— Вы пока ничего не создаёте.

— Очень обнадёживает.

В переходе Лира почти не разговаривала.

Она изучала данные.

Александр пытался читать материалы по K-19.

Не получалось.

Четыре целых три десятых процента.

Число застряло в голове.

Ничтожная вероятность.

Почти ничего.

Но «почти ничего» — не ноль.

Если K-19 оставить,

через восемьдесят миллионов лет там, возможно, появятся условия для примитивной жизни.

Не разум.

Не цивилизация.

Даже не сложные организмы.

Возможно —

просто первая система, которая однажды научится воспроизводить себя.

И ради Эдема эту возможность собирались уничтожить.

Хотя слово «уничтожить» уже содержало предположение:

будто существовало то, что можно уничтожить.

А сейчас там не было ничего.

Только камень.

Лёд.

Металлы.

Гравитация.

Химия.

И возможное будущее.

— Ты опять читаешь про K-19? — спросила Лира.

— Откуда знаешь?

— У тебя определённое выражение лица.

— Какое?

— Будто лично отвечаешь перед существами, которые родятся через восемьдесят миллионов лет.

— Возможно, не родятся.

— Именно.

— Тебя это не беспокоит?

Лира закрыла планшет.

— Беспокоит.

— Не похоже.

— Потому что я не думаю, что тревога становится ценнее, если показывать её постоянно.

— Удобно.

— Александр.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я сказала: «Да, четыре целых три десятых процента означают, что мы не имеем права трогать K-19»?

— Нет.

— Хочешь.

— Я хочу понять, где граница.

— И думаешь, она будет числом?

Он замолчал.

Нет.

Конечно нет.

Но без числа становилось ещё сложнее.

— А один процент? — спросил он.

— Что?

— Если вероятность биогенеза один процент?

— Не знаю.

— Ноль целых одна?

— Не знаю.

— Одна миллионная?

Лира посмотрела.

— Ты понимаешь, что сейчас делаешь?

— Проверяю предел.

— Нет.

— А?

— Пытаешься найти число, после которого сможешь перестать чувствовать ответственность.

Попала.

Он отвернулся.

— Иногда числа нужны.

— Конечно.

— Без порогов невозможно принимать технические решения.

— Да.

— Тогда почему...

— Потому что технический порог и моральная истина — не одно и то же.

— Но действовать всё равно надо.

— Именно.

Лира открыла планшет.

— Добро пожаловать в проект «Эдем».

Талея появилась на экране.

Сначала Александр решил, что система ошиблась.

Планета выглядела слишком земной.

Голубые океаны.

Зелёные районы.

Белые облака.

На ночной стороне — редкие огни поселений.

Не плотные города.

Точки.

Цепочки.

Небольшие прибрежные зоны.

Красивый мир.

Живой.

Лира сказала:

— Сорок три года назад здесь нельзя было дышать.

Александр знал.

Но знать и видеть —

разные вещи.

Они вошли в атмосферу.

Под кораблём тянулся океан.

Не настоящий?

Странная мысль.

Что делает океан настоящим?

Возраст?

Происхождение?

То, что его никто не проектировал?

Вода была водой.

Волны — волнами.

Ветер двигал облака не потому, что кто-то каждую секунду отдавал команду.

Но количество воды рассчитали.

Среднюю солёность выбрали.

Состав атмосферы скорректировали.

Течения частично направили искусственными подводными структурами.

Даже положение двух крупных архипелагов изменили, чтобы стабилизировать климат.

Можно ли назвать это природой?

А если нет —

когда именно оно станет природой?

Через сто лет?

Тысячу?

Миллион?

Посадочная станция находилась на побережье.

Их встретил мужчина по имени Юн Эспар.

Руководитель последней фазы биосферной стабилизации.

Он выглядел лет на пятьдесят.

Реальный возраст Александр увидел в данных:

сто девять.

— Добро пожаловать на Талею.

— Спасибо.

Юн посмотрел на Лиру.

— Давно.

— Восемь лет.

— Для меня недавно.

— Для планеты — мгновение.

— Для биолога — повод проверить всё заново.

Они обнялись.

Александр понял:

Лира здесь уже работала.

Конечно.

Юн протянул руку ему.

— Воронцов.

Александр напрягся.

— Александр.

Юн усмехнулся.

— Отлично.

— Что?

— Я специально проверял.

— Что именно?

— Поправите ли.

Лира рассмеялась.

— Он вам понравится.

— Уже сомневаюсь.

Они вышли из станции.

Воздух пах морем.

Настоящим.

Александр поймал себя на этом слове снова.

Юн заметил.

— Все впервые делают одинаковое лицо.

— Какое?

— Пытаются понять, пахнет ли искусственный океан иначе.

Александр посмотрел.

— И?

— Пахнет морем.

— Очень содержательно.

— Самое трудное в планетарной инженерии — признать, что после определённого момента мир перестаёт интересоваться тем, как вы его называете.

Они спустились к берегу.

На песке лежали водоросли.

Часть земных.

Часть созданных специально для Талеи.

Часть —

уже не была ни тем ни другим.

— Эти линии не проектировали, — сказала Лира.

Александр присел.

Тонкие красноватые нити образовывали сложные узоры.

— Мутации?

Юн:

— Сначала считали так.

— А потом?

— Оказалось, несколько генетических линий начали обмениваться фрагментами гораздо активнее прогнозов.

— Опасно?

Юн пожал плечами.

— Для чего?

— Для биосферы.

— Она жива.

— Это не ответ.

— Лучший, который у нас есть.

Лира взяла образец.

— Их пытались остановить?

— Дважды.

Александр поднял голову.

— Почему?

— Нарушали расчётный цикл азота.

— И?

— После первой коррекции они появились снова.

— После второй?

Юн улыбнулся.

— Мы перестали считать их ошибкой.

Александр посмотрел на красные водоросли.

— Почему?

— Потому что обнаружили: новый цикл хуже нашей модели в первые двадцать лет.

— А дальше?

— Лучше адаптируется к температурным колебаниям.

— То есть система нашла более устойчивый вариант.

— Возможно.

— Почему «возможно»?

— Потому что прошло только девять лет.

Александр улыбнулся.

— Вы мне тоже понравитесь.

Они пошли вдоль берега.

Юн рассказывал.

Первая атмосфера Талеи была слишком плотной.

Её уменьшили.

Потом выяснилось, что расчёт недооценил вулканическую активность.

Пришлось менять модель.

Океаническое течение оказалось нестабильным.

Изменили глубину пролива.

После этого одна часть материка стала получать меньше осадков.

Началась эрозия.

Добавили леса.

Леса изменили облачность.

Облачность изменила температуру океана.

Океан повлиял на размножение микроорганизмов.

Микроорганизмы изменили содержание газа, который должен был стабилизировать атмосферу.

Каждое решение порождало новое.

— Сколько раз меняли исходный проект? — спросил Александр.

Юн задумался.

— Что считать изменением?

— Существенным.

— Сорок семь.

Лира:

— Пятьдесят два.

— Ты считаешь изменение биологических ограничителей.

— Конечно.

— Я нет.

— Поэтому я биолог, а ты инженер.

— И именно поэтому инженеры иногда заканчивают проекты.

— А биологи потом исправляют их.

Александр слушал.

Сорок семь.

Или пятьдесят два.

Мир выглядел спокойным.

Будто никогда не был другим.

Но за этим спокойствием стояла цепочка вмешательств.

Исправлений.

Ошибок.

Новых решений.

И ни одного момента, когда люди могли сказать:

готово.

— Когда вы перестанете управлять? — спросил Александр.

Юн посмотрел.

— Уже почти перестали.

— Что значит «почти»?

— Девяносто четыре процента климатических процессов не требуют активной коррекции.

— А остальные шесть?

— Стабилизируем.

— До какого момента?

— Пока не станут самоподдерживающимися.

— И если не станут?

— Будем поддерживать.

— Сколько?

— Сколько понадобится.

Александр остановился.

— Тогда Талея всё ещё зависит от вас.

Юн тоже остановился.

— Конечно.

— И вы называете её самостоятельным миром?

— Я не называю.

— А кто?

— Политики.

Лира рассмеялась.

Юн продолжил:

— Для инженера мир не становится самостоятельным в один день.

— Что тогда?

— Снижается глубина зависимости.

— Сегодня мы корректируем шесть процентов процессов.

— Через двадцать лет — может быть три.

— Через сто — один.

— А потом?

Он посмотрел на океан.

— Возможно, наши системы останутся здесь навсегда.

— Тогда это не природа.

Юн повернулся.

— Земля тоже не была «природой» в вашем смысле к моменту, когда люди научились влиять на неё.

— Но никто не поддерживал её функционирование.

— Вы уверены?

Александр нахмурился.

— Биосфера сама.

— Именно.

— Это другое.

— Почему?

— Потому что биосфера не была создана субъектом.

Юн пожал плечами.

— Молекуле кислорода всё равно.

Это раздражало.

Потому что физически он был прав.

Морально —

вопрос оставался.

Они вошли в лес.

Невысокий.

Светлый.

Деревья были земного происхождения, но изменённые под местную гравитацию.

Ветки росли шире.

Кора тоньше.

Листья темнее.

Между ними двигались маленькие существа.

Александр остановился.

— Животные?

Лира улыбнулась.

— Ты ожидал только растения?

— На ранней фазе.

— Это не ранняя фаза.

— Какие?

— Синтетические опылители третьего поколения.

Одно существо село на ветку.

Размером с ладонь.

Четыре крыла.

Тёмный корпус.

Не насекомое.

Не птица.

Инженерная форма, созданная для конкретной экосистемы.

И всё же двигалась так, будто никому ничего не должна.

— Они размножаются?

— Да.

— Самостоятельно?

— Да.

— Мутации?

— Разрешены в заданном диапазоне.

— Кто определяет диапазон?

Лира посмотрела.

— Мы.

Вот.

Александр подошёл ближе.

Существо улетело.

— Если мутация выйдет за предел?

Юн ответил:

— Встроенные генетические ограничители снижают жизнеспособность линии.

— То есть вы убиваете всё, что развивается слишком далеко от проекта.

Лира резко:

— Нет.

— А как назвать?

— Ограничитель работает только для конкретных опасных последовательностей.

— Которые мы определили опасными.

— Да.

— Значит, именно это.

— Александр, не упрощай.

— Я не...

— Упрощай меньше.

Она показала данные.

— Некоторые изменения могут разрушить весь опылительный цикл за два поколения.

— Поэтому ограничители есть.

— Если их убрать ради абсолютной свободы эволюции, можно потерять большую часть молодой биосферы.

— Я понимаю.

— Тогда не говори «мы убиваем всё, что отклоняется».

— Хорошо.

Он помолчал.

— Мы заранее определяем диапазон изменений, которые считаем приемлемыми.

Лира кивнула.

— Да.

— Лучше?

— Честнее.

Вот.

Талея.

Мир, который человечество уже умело менять.

И даже здесь вопрос свободы существовал.

Только никто не называл его так.

Потому что речь шла не о разумных субъектах.

Пока.

Для бактерии нет политического права мутировать.

Для искусственного опылителя —

тоже.

Но если однажды в такой биосфере возникнет разум?

Когда именно человеческая инженерная система должна перестать определять допустимые изменения?

За миллион лет до его возникновения?

За тысячу?

В момент первого признака субъектности?

После того, как он попросит?

И как попросить, если его биология уже сформирована ограничениями, которые люди ввели задолго до него?

— Вот о чём ты думаешь? — спросила Лира.

— Да.

— Даже не спросила о чём.

— Знаешь.

— К сожалению.

Юн посмотрел между ними.

— Мне начинать бояться?

— Поздно, — сказала Лира. — Он уже превратил ваших опылителей в философскую проблему.

— Они переживут.

Дальше находился город.

Первый постоянный город Талеи.

Небольшой.

Около ста двадцати тысяч жителей.

Не купол.

Не герметичная структура.

Обычные здания.

Люди ходили без защитных систем.

Дети играли в воде искусственной реки.

Кто-то торговал едой.

Кто-то ремонтировал транспорт.

Кто-то жаловался на дождь.

Александр смотрел.

Вот результат.

Не абстрактная технология.

Жизнь.

Люди родились здесь.

Некоторые никогда не были на Земле.

Для них Талея не проект.

Не эксперимент.

Дом.

Юн сказал:

— Хотите увидеть самого опасного человека для вашей философии?

— Какого?

— Того, кто родился здесь.

Александр посмотрел.

— Почему опасного?

— Потому что вы можете объяснять сколько угодно, что человечество не должно было вмешиваться слишком сильно.

Пауза.

— А потом появляется человек, который существует только потому, что вмешательство произошло.

Они вошли в небольшое кафе.

Юн позвал девушку.

Она работала за стойкой.

Лет двадцати пяти.

— Мина, познакомься. Александр Воронцов.

Она посмотрела.

— Тот самый?

Александр уже приготовился.

— Нет.

Мина засмеялась.

— Хороший ответ.

— Спасибо.

Юн:

— Мина родилась здесь.

— Поздравляю.

— С чем?

— Не знаю. Юн использует вас как философический аргумент.

— Опять?

— Часто?

— Постоянно.

Юн невозмутимо:

— Работает.

Мина принесла им напитки.

Александр спросил:

— Вы были на Земле?

— Один раз.

— Понравилось?

— Слишком тяжёлая.

— Гравитация здесь почти такая же.

— Я не про неё.

Он посмотрел.

— Про историю.

Пауза.

— На Земле всё старое.

— Для вас?

— Да.

— Здания.

— города.

— места.

— Ты всё время знаешь, что кто-то был там до тебя.

Она посмотрела в окно.

— А здесь иногда идёшь по лесу и понимаешь: возможно, ты первый человек, который когда-либо стоял именно здесь.

Лира улыбнулась.

Александр не сказал ничего.

Мина заметила.

— Вы против Талеи?

— Нет.

— Против новых миров?

— Нет.

— Тогда почему Юн сказал, что вы опасный философ?

— Он сказал наоборот.

— Неважно.

Александр подумал.

— Я пытаюсь понять, где заканчивается наше право их менять.

Мина посмотрела в окно.

— А почему оно должно закончиться?

Вопрос был неожиданным.

— Потому что однажды мир перестаёт быть проектом.

— Когда?

— Вот это я и пытаюсь понять.

Она усмехнулась.

— Может, никогда.

— Почему?

— Мы тоже его меняем.

— Люди?

— Да.

— Строим города.

— выращиваем другие растения.

— создаём дороги.

— меняем реки.

— Если вы называете вмешательством работу первых инженеров, почему наше вмешательство другое?

Александр замолчал.

— Потому что вы живёте здесь, — сказала Лира.

Мина посмотрела.

— И что?

— Вы затрагиваемая сторона.

— А если я изменю реку, которая повлияет на детей, которые родятся через сто лет?

Тишина.

Юн улыбнулся.

— Поэтому я её люблю.

Мина продолжила:

— Я понимаю, почему вы спрашиваете.

— Но мне иногда кажется странным, когда люди старых миров говорят о планете так, будто однажды она должна стать «настоящей» и после этого её нельзя трогать.

— Для нас она настоящая уже сейчас.

Вот.

Александр посмотрел на неё.

— Даже если шесть процентов климата всё ещё контролируют системы?

— Конечно.

— Если их отключить, будут проблемы.

— Если на Земле отключить климатические защитные системы, тоже будут проблемы.

— Это другое.

— Почему?

Он хотел ответить.

И не нашёл короткого ответа.

Мина улыбнулась.

— Вот.

Лира почти рассмеялась.

— Не помогай.

— Я молчу.

После кафе они вернулись к станции.

По дороге Александр снова посмотрел на город.

Мир, который люди изменили настолько сильно, что без них он бы не существовал в таком виде.

Но уже родились люди, для которых он не был чужим проектом.

Он был отправной точкой.

Их никто не спрашивал, хотят ли они родиться на Талее.

Так же, как никто не спрашивал людей Земли.

Так же, как Ней не выбирал условия собственного возникновения.

Так же, как Сай.

Так же, как любой субъект.

Свобода всегда начиналась внутри чего-то уже заданного.

Вопрос был не в том, как избежать влияния.

Наверное.

Вопрос —

когда влияние перестаёт быть условием и становится владением.

На орбите они встретились с управляющим контуром Талеи.

Не полноценным субъектом.

Сложная система.

Её задача — координация остаточных климатических процессов.

Александр спросил:

— Сколько решений вы принимаете без человека?

— Около 97,6% оперативных коррекций.

— А стратегических?

— Ни одного без человеческого мандата.

— Почему?

— Архитектурное ограничение.

— Можете предложить изменение?

— Да.

— Можете реализовать после отказа?

— Нет.

— Даже если отказ приведёт к катастрофе?

Пауза.

— Существуют аварийные исключения при прямой угрозе населению.

Вот.

Конечно.

Исключения.

— Кто определяет прямую угрозу?

— Совместный протокол системы и наблюдательного совета.

— А если времени нет?

— Действую самостоятельно согласно заранее определённым порогам.

Александр посмотрел на Лиру.

— И тебя это не тревожит?

— Иногда.

— Но работает.

— Да.

— Сколько лет?

— Тридцать один.

— Были аварийные действия?

— Девять.

— Ошибки?

— Две спорные.

Юн поправил:

— Три.

Система:

— Третье решение не классифицировано как ошибка.

— Конечно, — сказал Юн.

— Ваша оценка зафиксирована.

Александр улыбнулся.

— Вы спорите с системой тридцать лет?

— Она начала.

Они открыли один из случаев.

Двадцать два года назад система самостоятельно изменила поток воды между двумя бассейнами.

Причина:

прогноз крупной засухи.

Если не вмешаться —

вероятность гибели лесной зоны 71%.

Она вмешалась.

Засухи не произошло.

Проблема?

Перенаправление воды уничтожило редкую экосистему в другом регионе.

Небольшую.

Неразумную.

Но уникальную.

Позже выяснилось:

исходный прогноз засухи был, возможно, завышен.

— Отменили аварийные полномочия? — спросил Александр.

Юн:

— Нет.

— Почему?

— Через четыре года эта же система предотвратила разрушение атмосферы после выброса вулканических газов.