Дитя запретной крови. Тени прошлого

Н. Войнова

Дитя запретной крови. Тени прошлого

Пробуждение

Первым, что достигло ее сознания, был общий гул – неясный, низкий, доносившийся будто сквозь толщу воды. Он вибрировал где-то в костях, смешиваясь с пульсирующей болью в висках. Попытка открыть глаза потребовала невероятных усилий и закончилась ничем. Даже тусклый свет, пробивавшийся сквозь сомкнутые ресницы, вонзился в мозг раскаленными иглами, заставив ее снова погрузиться в беспамятство.

«Проклятье», – пронеслось в голове, но мысли были вялыми и обрывистыми, а губы не послушались, будто склеенные засохшим соком. Во рту и в горле стояла такая сухость, что казалось, она глотает песок. Жажда стала навязчивой идеей, единственным ясным ощущением в этом тумане. Но даже чтобы пошевелить рукой, не хватало сил. Где взять воду? И где, собственно, она находится?

Ощупью, еще не открывая глаз, она пыталась понять свое положение. Щека и голова утопали в чем-то невероятно мягком и прохладном. Ткань… Настоящая, свежая, дорогая ткань. Такой она себе ее и представляла, хотя никогда не знала наверняка. В доме миссис Помпс ей служила подушкой жесткая подушка, туго набитая сухой травой и зашитая в грубую мешковину.

Все ее тело ощущало ту же непривычную мягкость. Она лежала на чистой простыне, а сверху ее, судя по ощущениям, прикрывало легкое одеяло или плед. Инстинктивно она потянулась рукой к груди, к тому месту, где всегда лежал ее медальон – единственная ценная вещь в ее жизни. Но рука не слушалась, оставаясь тяжелым и неподвижным грузом.

Эти слабые попытки забрали последние крохи сил, и Айлин снова провалилась в небытие.

Следующее пробуждение было резким и оглушительным. Его возвестил громкий хлопок, словно где-то рядом захлопнулась массивная, тяжелая дверь. Звук ворвался в ее сознание, выдергивая из долгого сна. На этот раз открыть глаза оказалось чуть проще. Мир плыл перед ней размытыми пятнами, лишенными четких очертаний. Она моргнула несколько раз, давая зрению сфокусироваться. Голова кружилась, слабость все еще сковывала тело, но постепенно комната начала обретать форму.

Она лежала на узкой, но чистой кровати. Под головой лежали две подушки – одна побольше, другая поменьше, обе в свежих наволочках. Легкий плед из тонкой шерсти укрывал ее до груди. Первым делом, на автомате, ее пальцы потянулись к шее, нащупывая привычный холод металла. Их встретила лишь голая кожа.

Паника накатила мгновенно, горячей и липкой волной.

«Украли!» – пронеслось в голове осознание пропажи. Единственное, что связывало ее с таинственным прошлым, единственная ниточка к родителям, которых она никогда не знала! Инстинктивно она дернулась, желая сорвать одеяло, вскочить и обыскать каждый угол этой комнаты, вернуть свою святыню.

Но, повернув голову, она замерла. На простой деревянной тумбочке у кровати, в мягком свете восковой лампы, на маленьком фаянсовом блюдце лежал ее кулон. Рядом, столь же бережно положенный, лежал ее самодельный нож. Айлин проигнорировала оружие. Ее дрожащие, все еще слабые пальцы сомкнулись на медальоне. Привычный холод металла успокаивающе подействовал на разгоряченное сознание. Медленно, с трудом управляя непослушными руками, она накинула цепочку на шею. Металл коснулся груди, вызвав короткую дрожь, которая тут же утихла, сменившись чувством глубочайшего облегчения.

Этот медальон был единственным, с чем ее нашли. Дед Паби рассказывал, как однажды утром, в бытность свою более крепким, пока холодные ветра Фиштона не высасывали из его костей все тепло, он нашел у порога дома сверток из грубой ткани. В нем лежала девочка-младенец. Ни записок, ни опознавательных знаков. Лишь этот кулон, завернутый в складки ткани. На потертом, тусклом металле с трудом угадывалось выгравированное имя – «Айлин». Самое странное, что ребенок не плакал, хотя утро было прохладным, и пролежать на сырой земле она могла немало времени. Подняв окоченевшее тельце, он поспешил в дом, чтобы отогреть его у огня.

Как потом рассказывали старшие ребята, в тот день в доме кипели нешуточные споры. Миссис Помпс наотрез отказывалась брать еще один «дармовой рот», от которого не будет никакой пользы. Но дед Паби проявил несвойственную ему твердость и настоял на своем. Медальон же он спрятал, зная, что при первой возможности хозяйка попытается его сбыть. Когда Айлин подросла, он рассказал ей эту историю и показал украшение, пообещав хранить его до времени.

Первой ее реакцией тогда была ярость, что очень огорчило старика. «Мы могли бы продать его! – кричала она, захлебываясь слезами. – Купить нормальной еды, хорошей одежды! Или даже билет на корабль, чтобы уплыть отсюда подальше!» Весь тот вечер она проплакала – не от злости на деда Паби, а от обиды на всю свою жизнь. Она понимала, что нагрубила единственному человеку, желающему ей добра, но не могла справиться с бурей эмоций.

Кто эти люди, бросившие ее в поле? Родители? Но зачем тогда оставлять с ненужным ребенком хоть что-то ценное? Этот кулон был явно сделан для нее. Может, они надеялись, что, продав его, новые хозяева лучше позаботятся о девочке? А если бы его просто украли, а ее оставили замерзать? Какие же это родители?

Тот вечер стал для Айлин переломным. Злость и обида на неизвестных родителей постепенно сменились полчищами новых, еще более мучительных вопросов. А что, если они не могли поступить иначе? Зачем дарить младенцу дорогое украшение, если он для тебя ничего не значит?

Спустя время, когда буря в душе утихла, оставив после себя лишь пепелище и смутную тоску, Айлин попросила отдать медальон ей. Это была ее единственная связь с прошлым, слабая надежда когда-нибудь найти ответы.

Сейчас она вертела в пальцах овальный, каплевидный кулон. Серебро за долгие годы потускнело и потерлось, гравировка почти слилась с фоном, а витиеватые узоры, обрамлявшие когда-то ее имя, стали едва различимы. Но для нее он был бесценен.

Спрятав медальон под воротник рубашки, она наконец обратила внимание на саму одежду. На ней была просторная светлая рубашка из мягкой, приятной на ощупь ткани, явно ночная. Ее собственная, выстиранная и аккуратно сложенная, лежала на скамье у стены.

В голове с новой силой зароились вопросы. Если это работорговцы, то зачем такая забота? Чтобы дороже продать? Но судя по склянкам с настоями и мазям на тумбочке, ее не просто содержали, ее лечили. Зачем? Кулон не отняли, вещи постирали. Кому это нужно?

И тут воспоминание накрыло ее с новой, леденящей силой. По телу побежали мурашки, а сердце на мгновение замерло.

«Шторм…» – с трудом выдохнула она.

Теперь она все вспомнила. Зияющую дыру в борту, леденящую воду, хлынувшую в трюм, крики Геральда и Дафны, которых разлучил с ней водоворот. И самое страшное – тела, разбросанные по острым скалам, застывшие в немых криках агонии. От этих картин ее снова затошнило, горло сжал спазм.

«Дыши, – сурово приказала она себе. – Глубоко дыши».

Она сделала несколько медленных, глубоких вдохов, пока тошнотворный ком в горле не отступил, оставив после себя липкий, трудносмываемый страх. Мягкая кровать и чистое белье внезапно показались ей душными и неудобными. Захотелось распахнуть окно и вдохнуть полной грудью свежего, холодного ночного воздуха.

Она окинула взглядом комнату. Высокие стены уходили вверх, к потолку, где каменные своды сходились в замысловатом узоре. Помещение было многоугольным, почти круглым. Вдоль стен стояли такие же койки, как ее, но все они пустовали. Лишь одна лампа на ее тумбочке отбрасывала на стены длинные, пляшущие тени. Бледный лунный свет, просачиваясь сквозь высокие витражные окна, рисовал на каменном полу причудливые разноцветные узоры. В его лучах медленно кружились миллионы пылинок.

Поняв, что до окон ей не добраться, она снова сжала в ладони медальон. Привычный холод металла немного успокоил нервы.

«Как я выжила?» – этот вопрос не давал ей покоя. Шторм такой силы не должен был оставлять шансов. Воронка от тонущего корабля должна была затянуть ее на дно вместе с остальными. Даже если ее и отнесло на обломке, как она удержалась на нем в беспамятном состоянии? Как доплыла до берега? Кто ее спас? Или… может, она мертва, и так выглядит жизнь после смерти? С чистыми простынями и витражами?

Мысли метались в голове, пока изможденное тело снова не погрузилось в беспокойный, прерывистый сон.

Проснулась она уже под вечер. Комнату заливал мягкий, золотистый свет заходящего солнца, который играл бликами на стенах и витражных стеклах. Моргая, Айлин медленно возвращалась к реальности. И тут она заметила, что в ногах у ее кровати сидит высокая фигура. Серебристая мантия и такие же седые волосы сливались с сумеречным светом. Сфокусировав взгляд, в памяти возникли далекие мутные образы старца, которого видела мельком при пробуждении. Он наблюдал за ней внимательным, задумчивым взглядом. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, ободряющей улыбке, когда он понял, что она окончательно пришла в себя.

– Ох, слава Арханосу, ты наконец-то проснулась! – раздался звонкий, полный облегчения возглас у двери.

К кровати, шурша пышными юбками, засеменила невысокая, круглолицая женщина. Она ловко поставила на тумбочку деревянный поднос, заставленный склянками и баночками, которые жалобно звякнули при этом. В небольшой чаше плескалась ароматная жидкость, рядом лежала губка и аккуратно свернутое полотенце. Женщина с деловым видом откупорила одну из склянок и добавила несколько капель в чашку с уже готовым отваром. Над ней поднялся душистый пар, и Айлин, вдыхая знакомый травяной аромат, с тоской вспомнила Клариссу и ее успокаивающие чаи. Увидится ли она с подругой когда-нибудь снова?

– Вот, выпей, дорогая, – женщина с улыбкой протянула ей чашку. Ее пухлые, веснушчатые щеки так и сияли добродушием.

– Можно мне… сесть? – тихо спросила Айлин.

– Боже мой, конечно! Что это я совсем! – Женщина тут же отставила чашку и бросилась помогать ей, ловко подкладывая подушки под спину и поправляя сползший плед. – Удобно? Ничего не давит?

Айлин лишь молча кивнула, сбитая с толку такой неожиданной заботой.

– Миссис Ханнингтон, благодарю за ваши хлопоты, – медленно произнес старейшина. – Может, вы позволите себе отдохнуть, раз наша гостья пришла в себя?

– Я знаю свою работу, старейшина Альвадрин, – парировала женщина, складывая губы в упрямую ниточку. Но ее доброе лицо отказывалось выглядеть сердитым. – Вы пытаетесь выпроводить меня из моего же лечебного крыла?

– Что вы! – Таддеус Альвадрин поднял руки в умиротворяющем жесте, и его улыбка стала шире. – Я лишь беспокоюсь о вашем покое.

– Что это? – перебила их Айлин, кивнув на чашку.

– Настой целебных трав, – пояснила миссис Ханнингтон, ее голос снова стал мягким и сочувствующим. – Чтобы помочь тебе окрепнуть. Нелегкое испытание выпало на твою долю, дитя мое.

От нее пахло сушеными травами и медом. Ее пухлые пальцы беспокойно теребили край полотенца. Было видно, что ее распирает любопытство, но задавать вопросы она не решалась.

– Миссис Ханнингтон, отдохните, – снова, но уже более мягко, настаивал Альвадрин. – Я прослежу, чтобы наша гостья приняла ваше снадобье.

Женщина посмотрела то на него, то на Айлин, вздохнула и, наконец, кивнула.

– Хорошо, – сказала она и, бросив на них последний взгляд, вышла. Дверь за ней закрылась с глухим, основательным стуком.

– Где я? – Айлин нарушила наступившую тишину.

– В лечебном крыле цитадели Этельгард, – тихо ответил старейшина. Он сидел, чуть склонившись вперед, и его пронзительные серые глаза внимательно изучали ее.

– Вы… вы с ними? С работорговцами? – выпалила она, хотя память подсказывала, что корабль пошел ко дну. Но спросить она была обязана.

Старик мягко усмехнулся, и его усы шевельнулись. – Нет, дитя мое. Мы не торгуем людьми. Это отвратительно.

– Тогда… могу я спросить, – он сделал паузу, давая ей освоиться, – что с тобой случилось?

Айлин замешкалась. Стоит ли доверять незнакомцу? Но что-то в его спокойном, мудром взгляде внушало доверие. Да и разве стали бы те, кто хочет ей зла, так за ней ухаживать?

– Я попала в шторм, – начала она осторожно. – Корабль разбился о скалы.

– Как тебя зовут?

– Айлин.

– Айлин, – повторил он, как бы пробуя имя на вкус. – Прекрасное имя. Я – Таддеус Альвадрин. Старейшина этой цитадели. – Он сделал широкий, плавный жест рукой, очерчивая пространство вокруг. – А что ты делала на том корабле? Куда держала путь?

Вопрос был задан так мягко и участливо, что она ответила почти не думая:

– Не то что бы я по своей воле плыла. В Фиштоне меня похитили работорговцы. Они везли меня на рынок. Но корабль не дошел.

– И ты выжила? Одна из всей команды?

– Да, – тихо сказала Айлин. – Для меня это такая же загадка, как и для вас.

– Значит, ты все-таки… человек? – в его голосе прозвучала легкая, почти шутливая нотка.

Айлин невольно фыркнула, не ожидая такого. – А кто же еще?

– Ну, конечно, конечно, – он покачал головой, словно отгоняя глупые мысли. – Что ж, Айлин, тебе нужен отдых. Солнце садится, а тебе нужно набираться сил. – Он многозначительно кивнул на чашку с отваром и подмигнул ей, словно они были старыми сообщниками. – Я поручился за тебя. Выпей все до дна, прошу. А то миссис Ханнингтон не только тебе, но и мне уши прочитает. А они мне еще пригодятся.

Легонько похлопав ее по одеялу в районе ног, он медленно поднялся и направился к массивным дубовым дверям.

– А где это… цитадель? – окликнула она его, когда он был уже у выхода.

Старейшина обернулся. – Это долгий разговор, дитя. Давай отложим его до твоего полного выздоровления. А сейчас – отдыхай. – Он ласково улыбнулся ей через плечо, вышел и так же основательно закрыл за собой дверь.

Айлин поднялась повыше на кровати, затем медленно сползла к краю и свесила ноги. Приятно было сменить позу, размять затекшие мышцы. Каменный пол был холодным под босыми ступнями. Она встала. Сил было не так много, но ноги держали ее уверенно – серьезных травм, похоже, удалось избежать. Радость от этого открытия была светлым пятном в груди.

Она подошла к витражному окну и выглянула наружу. Лечебное крыло находилось на втором этаже. Внизу раскинулся большой двор, засаженный деревьями, с деревянными скамьями и статуями неизвестных существ, которых она не могла опознать. Солнце уже скрылось, и двор был почти пуст. Лишь изредка промелькнет чья-то фигура в строгом одеянии, явно куда-то спешащая.

Она не узнавала это место. Фиштон и его окрестности – вот и весь ее мир. Она пыталась припомнить рассказы матросов на пристани, описания далеких земель, но ничего похожего в памяти не всплывало.

Вернувшись к кровати, она вспомнила про отвар. Сделав глоток, она обнаружила, что он не только пахнет, но и на вкус довольно приятен. Где же она оказалась? Неизвестность сжимала сердце холодными пальцами. Даже в ненавистном доме миссис Помпс она знала правила игры. Здесь же все было чужим и непонятным.

Она сделала еще несколько глотков. Травяной настой мягко разливался теплом по телу, немного усмиряя рой тревожных мыслей. И снова она вспомнила Клариссу. Как же ей не хватало подруги! Та всегда говорила: «Сначала чай, потом разборки с судьбой». Горькая, тоскливая улыбка тронула губы Айлин. Она допила отвар до дна. Когда пустая чашка заняла свое место на подносе, а голова коснулась подушки, ее настиг сон – на этот раз глубокий и спокойный.

Следующие несколько дней прошли в размеренном ритме, под неусыпным, хоть и добродушным, надзором миссис Ханнингтон. Айлин настаивала, что уже здорова, но рыжеволосая целительница была непреклонна в вопросах постельного режима. И Айлин, движимая скорее благодарностью, чем страхом, покорно пила все предлагаемые отвары и снотворные зелья.

Она снова и снова пыталась выведать у миссис Ханнингтон, где же она находится, но та лишь отмахивалась: «Вот вернется старейшина Альвадрин, у него все и спросишь. Мое дело – лечить».

Однажды утром целительница вошла без своего традиционного подноса со склянками.

– Ну как самочувствие, дорогая?

– Превосходно. Как и три дня назад.

– Что ж, отлично, – засуетилась она, доставая из небольшого шкафчика одежду Айлин и аккуратно раскладывая ее на кровати. – Я постирала твои вещи и залатала, где надо. В них, конечно, можно ходить, но я очень надеюсь, что старейшина вскоре подберет тебе подобающую форму. В таком виде в цитадели появляться… – она нахмурила свои рыжие бровки, и ее щеки надулись от неодобрения.

– Это моя одежда, – с легким вызовом ответила Айлин, собирая вещи в охапку. – Да, она старая. Но другой у меня нет. И мне ее носить не стыдно. – Затем, смягчившись, она добавила: – И… спасибо вам.

– Пустяки, дитя мое, – миссис Ханнингтон отвернулась, давая ей переодеться, и ее голос прозвучал вдруг тепло и почти грустно. – Я бы и рада сделать больше.