Сказки, которые нельзя рассказывать детям

В холле снова зазвучала музыка. Дверь приоткрылась, впуская следующую семью – другую мать, другого отца, другого ребёнка с другим взглядом. Августа выпрямилась, улыбка включилась, как свет.

А где-то глубоко внутри Дома, в небольшом комнате с двумя креслами и торшером, ещё стояла в воздухе тень леса и тихий шорох невидимых ветвей, которые только что в последний раз забрали у кого-то голос, чтобы мир вокруг стал немного тише.

Глава 3. Архив сломанных детств

В холле снова зазвучала музыка. Дверь приоткрылась, впуская следующую семью – другую мать, другого отца, другого ребёнка с другим взглядом. Августа выпрямилась, улыбка включилась, как свет. Десятилетний Илья уже ушёл вместе с родителями, растворился в стеклянной двери, и Дом успел сделать один короткий вдох между историями.

Сказочник стоял чуть в стороне, у начала коридора. Он видел только край стойки, кусок входной двери и силуэты – как в театре теней. Но этого было достаточно: по тому, как люди заходили, как держали ребёнка за плечо или вообще не прикасались, он почти безошибочно угадывал, какая папка позже появится в архиве.

Сейчас вошли втроём, но чувствовалось только двое. Мужчина – высокий, в тёмной куртке, с застывшим лицом человека, который привык решать вопросы быстро. Женщина – сжата, как мокрое полотенце, руки вцепились в ремень сумки. Между ними – маленький силуэт в слишком большой куртке цвета выцветшей травы. Куртка болталась, рукава сползали на пальцы. Мальчик лет восьми стоял, упрямо глядя в сторону, как будто вообще сюда не с ним пришли.

Стойка скрывала их слова, но интонации были привычные. Родители говорили взрослые слова – «сложно дома», «ситуация тяжёлая», «он не слушается никого», «я не справляюсь одна». Мальчик молчал. Только один раз голос прорезал общий гул:

– А я не просил сюда идти.

Сказочник услышал это отчётливо.

Через несколько минут из-за стойки вышла та же девушка в сером костюме, что приводила Илью. Волосы всё так же собраны в тяжёлый пучок, лицо спокойное.

– Костя? – позвала она.

Мальчик дёрнулся.

– Один, – добавила она. – Родители подождут здесь.

Рука, которая только что цеплялась за мамину куртку, медленно отлипла. Костя шагнул от родителей так, будто переходил по узкой мостовой над чем-то очень глубоким. Девушка повела его к той же двери, за которой несколько часов назад исчезал Илья.

Сказочник вернулся в комнату раньше них. Включил торшер, поправил спинку кресла, разгладил рукой подлокотники – лишнее движение, но оно помогало сделать воздух в комнате одинаковым для всех, кто сюда заходил.

Дверь щёлкнула. В проёме появился Костя. Девушка в сером отступила назад и тихо закрыла за ним дверь снаружи. Теперь здесь были только двое.

– Привет, – сказал Сказочник.

– Здрасьте, – буркнул мальчик, не поднимая глаз.

Он не стал тянуть.

– Здесь только ты и я, – мягко произнёс Сказочник. – Родители ждут в холле. Никто сейчас за нами не подслушивает и не подсматривает. Можно говорить всё как есть. Или не говорить.

Костя поднял взгляд. В глазах была смесь усталости и осторожной злости.

– Они сказали, вы меня исправите, – выдал он. – Типа… сделаете нормальным.

– А ты какой сейчас? – спросил Сказочник.

Костя пожал плечами, опускаясь в кресло. Сел неаккуратно, на край, как на табуретку на кухне.

– Никакой. Мешаю.

В его голосе не было драматизма. Просто факт, который он уже выучил.

– Хочешь, я расскажу тебе историю? – спросил Сказочник. – Только тебе. Один раз. Потом ты уйдёшь отсюда и больше сюда не вернёшься.

Костя вскинул голову.

– Точно один раз?

– Точно, – подтвердил Сказочник. – У меня для каждого ребёнка только одна история.

Костя чуть подумал.

– Ладно, – выдохнул он. – Всё равно хуже уже не будет.

В комнате снова потяжелел воздух. Листья чужих сказок, уже пережитых здесь, чуть зашуршали в глубине памяти. Для Кости история была про мальчика, который всё время кочевал из одного дома в другой и нигде не мог понять, где у него «здесь», а где «чужое». В этой сказке не было леса. Был длинный коридор с дверями, за каждой – своя семья. И один мальчик, который всё время стоял посередине.

Когда история закончилась, Костя сидел, уставившись в пол, и пальцами медленно гладил край кресла, как что-то своё. Он не спрашивал, «что это всё значит». Просто тихо сказал:

– Я не хочу быть никаким.

– Это уже не «никакой», – ответил Сказочник.

В холл он вышел сам. Девушка в сером проводила его только до двери коридора. Дальше Костя шёл один – к родителям, к их словам «ну как?» и «видишь, это было нестрашно».

Сказочник успел услышать только:

– Всё нормально, – сказал мальчик. – Я просто устал.

Следующей была девочка двенадцати лет, Алина – «А., 12 лет, навязчивые страхи», как потом появится в ярлыке папки. Он увидел её ещё издали: худенькая, светлые волосы собраны в хвост, в руке смятая до шарика голубая маска, которую уже давно не нужно носить, но она продолжала держать. У входа она трижды уточнила у девушки с ресепшена:

– Мама точно здесь останется? Точно не уйдёт? Точно не забудет?

– Она подождёт, – спокойно отвечала девушка. – Здесь не оставляют детей. Ты придёшь, и вы уйдёте вместе.

Алина кивнула так, словно ей не поверила, но решила проверить.

До комнаты Сказочника её довела всё та же девушка, а последние пару шагов Алина сделала сама. Стала на пороге, как на краю бассейна, и только потом зашла внутрь.

– Здесь можно закрыть дверь? – спросила она первым делом.

– Можно, – ответил Сказочник, – и можно открыть в любой момент, если ты захочешь.

– А если она захлопнется сама? – не остановилась Алина. – Если свет выключат? Если вдруг пожар?

– Я не дам ей захлопнуться, – он спокойно подошёл, показал, как работает ручка. – Вот слышишь щелчок? Это максимум. Дальше она не уйдёт. Свет выключают только снаружи, но ночью. Сейчас день. Пожара не будет. Здесь всё устроено так, чтобы не гореть.

Она смотрела на него так внимательно, будто ловила любую неточность. Потом всё-таки села в кресло, не отпуская из руки смятый шарик маски.

– Вы всем рассказываете одно и то же? – спросила она.

– Нет, – сказал Сказочник. – У каждого своя история. И каждый слышит её один раз. Это как прививка – вторую уже не ставят.

Алина шмыгнула носом.

– А если не подействует?

– Тогда ты просто послушаешь сказку, – он слегка пожал плечами. – Иногда и этого достаточно.

Для неё он рассказывал про дом на возвышенности, который каждую ночь проверял, на месте ли окна, двери и лестницы. Дом боялся, что однажды проснётся, а у него чего-то не будет. И в какой-то момент устал от собственных проверок.

Алина слушала, не моргая. Иногда сжимала маску так сильно, что та превращалась в твёрдый комок. В конце она впервые отвела взгляд от двери.

– И что, дом перестал проверять? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Просто сделал это делом не всей жизни, а частью. Остальное время он позволял себе просто стоять.

Алина долго молчала. Потом тихо сказала:

– Я попробую.

Когда она уходила, шарик из маски всё ещё был в её руке. Но пальцы уже не белели от напряжения.

Под вечер в Дом пришли двое старших. Сначала – четырнадцатилетний Тимур, «Т., 14 лет, склонность к бунту», как позже окажется на бумаге. Его было слышно ещё на улице. Дверь он распахнул так, будто проверял её на прочность, громко сказал что-то матери в стиле «я всё равно ничего делать не буду», и даже в холле сел не на кресло, а на подлокотник – наполовину.

Сказочник не видел их беседы с Августой, но представил легко. В голосе матери, скорее всего, были фразы «он всё время спорит», «ни с кем не считается», «делает назло». В его – «они сами», «мне не объяснили», «я не обязан».

До коридорной двери Тимура проводила снова девушка с ресепшена. У двери комнаты Сказочника он остановился сам, задержался на секунду, будто прикидывал, уйти или всё-таки зайти. Зашёл.

– Я здесь по принуждению, – сообщил он с порога. – Можете не стараться.

– Хорошо, – спокойно отозвался Сказочник. – Тогда просто посидим.

Тимур сощурился.

– Вы не будете спрашивать, что у меня там, как я отношусь, вот это всё?

– Если захочешь – сам скажешь, – ответил Сказочник. – У меня всё равно для тебя есть история. Один раз.

Тимур сел в кресло, откинулся, закинул ногу на ногу. Пытался выглядеть расслабленным, но пальцы на колене стучали по ткани джинсов.

– История про то, как меня сделают удобным? – усмехнулся он.

– Про то, как кто-то очень устал всё время говорить «нет», – сказал Сказочник.

Тимур повернул к нему голову, но ничего не ответил. Просто перестал стучать пальцами.

Последним был пятнадцатилетний Слава, «С., 15 лет, асоциальное поведение». Он вошёл тихо. Без хлопков дверью, без слов. Рядом с ним шёл отец – тоже немногословный, с ровным, выгоревшим лицом. В холле они почти не разговаривали. Только отец одну фразу сказал громче других звуков:

– Он вообще не считает нужным считаться с людьми.

Слава опустил глаза. Девушка в сером позвала его по имени, и он поднялся без возражений. Наверное, здесь ему было даже легче, чем дома: в Доме всё по правилам, и его «не считаю нужным» хотя бы оформлено в папку.

В комнате Сказочника он сел аккуратно, как взрослый. Смотрел прямо.

– Вам, наверное, уже рассказали, что со мной не так, – произнёс он.

– Рассказывали, – подтвердил Сказочник. – Но мне интересно не это. Мне интересен один вопрос.

– Какой? – Слава поднял бровь.

– С какого момента ты решил, что чувствовать – мешает.

Слава на секунду растерялся, но почти сразу улыбнулся краем губ.

– А я не решал, – сказал он. – Оно само.

– Ничего само, – мягко возразил Сказочник. – Я расскажу тебе историю. А ты сам решишь, узнаёшь ли там себя.

Для него сказка была про человека, который однажды закрутил краны у всех кранов с водой, чтобы ничего не протекало. В итоге от жажды начали трескаться стены, а он сам этого долго не видел.

Когда Слава вышел, лицо его почти не изменилось. Только взгляд стал чуть тише. Отец что-то спросил, он ответил: «Нормально». Больше Сказочник не расслышал.

День сложился в аккуратную цепочку. Костя, Алина, Тимур, Слава. До этого – Илья. Пять разных детей от восьми до пятнадцати. Пять историй. Пять раз он отпускал голос глубже обычного, позволял словам переползти через тонкую границу между «просто сказка» и «что-то другое».

В Доме к этому времени заметно потемнело. Музыка в холле стала тише, потом совсем исчезла. Девушка с ресепшена выключила настольную лампу, листы на стойке превратились в серые прямоугольники.

– Я ухожу, – сказала она Августе.

– До завтра, – ответила та.

Сказочник стоял у своей комнаты и слушал, как Дом постепенно освобождается от людей. Сначала хлопнула одна дверь, потом другая. Стеклянная входная дверь мелькнула прямоугольником холодного уличного света и закрылась. Остались только редкие внутри-домовые звуки: где-то щёлкнул выключатель, тихо вздохнули трубы, в подсобке зашуршала швабра.

Он вернулся в комнату, выключил торшер. Часть сумерек тут же провалилась внутрь, сделав кресла и стол чуть менее реальными. На подлокотниках ещё сохранялось почти неощутимое тепло – память о сегодняшних ладонях.

Внутри он чувствовал знакомую усталость. Не такую, как после тяжёлой физической работы, а другую – как после дня, когда слишком много раз приходилось перестраивать тон голоса и подстраивать истории под чужие заусенцы. В груди поднималась и опадала тихая пустота.

Он надел жилет, проверил руками карманы. Внутренний отозвался металлическим холодком. Ключ.

В коридоре свет уже горел через одну лампу. Пятна света и тени чередовались на полу, как клетки. Дом по вечерам становился другим – не приветливым и ровным, как днём, а сосредоточенным. Как человек, который, оставшись один, наконец перестаёт улыбаться.

Сказочник прошёл мимо холла. Стойка пустовала. Кресла стояли идеально ровно. Вешалка была почти голой – только один забытый шарф висел на самом краю. За стеклянной дверью мерцали фонари, чёрный асфальт блестел после дневного снега.

Он свернул в боковой коридор. Этот коридор дети почти не видели. Для них Дом состоял из холла, одной комнаты для разговора со взрослой женщиной и короткого пути до комнаты, где рассказывали сказки. Всё остальное Дом оставлял за кадром.

Узкий проход упирался в неприметную дверь без таблички. Никаких обозначений, ни цифры, ни буквы. Просто дверь. Если не знать, можно было решить, что это кладовая.

Сказочник остановился, прислушиваясь. Внутри Дома было тихо. Тишина здесь была не той, что в комнатах, где никого нет, – она была плотнее, как если бы стены действительно хранили что-то.

Он достал ключ, аккуратно вставил в замок и повернул. Замок ответил коротким сухим щелчком. Дверь подалась вперёд, впуская полоску более тёмного воздуха.

Внутри пахло бумагой и картоном. Не пылью в чистом виде, а тем запахом архивов, где всё лежит ровно и давно. Сухой, тёплый, без признаков жизни, но с чем-то знакомым, давно забытым.

Он вошёл, прикрыл за собой дверь. Свет здесь включался с задержкой. Сначала потолок стал серым, потом одна лампа мигнула, вторая загорелась полнакала, третья наконец вспыхнула ровно. Комната проявилась целиком.

Архив был вытянутым, узким. Вдоль стен – металлические шкафы с дверцами. Между двумя рядами – проход, в котором двум взрослым было бы тесно. На дверцах – аккуратные белые полоски с напечатанными надписями.

Сказочник подошёл к ближайшему шкафу. На полоске было напечатано: «8–9 лет». Чуть ниже – помельче: «агрессия / импульсивность / сложная семейная ситуация».

Он открыл дверцу. Холодный металл тихо скрипнул. Внутри плотной линией стояли жёлтоватые папки с пластиковыми корешками. На каждом корешке – буква и возраст.

Первый корешок, на который упал взгляд:

«М., 9 лет, агрессия».

Сегодняшний мальчик без имени. В коридоре он был просто Миша, который «первый никогда не начинает». Здесь – буква и слово «агрессия». Папка пока была ещё тонкой. Шершавый картон, несколько листов внутри. Но место уже занято.

Чуть дальше:

«К., 8 лет, сложная семейная ситуация».

Костя, который говорил «я никакой». Архив перевёл это на свой язык – «сложная семейная ситуация». Удобное выражение. Помещается на одну строку.

Рядом теснились:

«Р., 9 лет, ночные страхи».

«Е., 8 лет, плач, нарушения поведения».

Возрастные цифры повторялись – восемь, девять, восемь, девять. Маленький диапазон, в котором уже успели накапать слова «агрессия», «страхи», «нарушения».

Он прикоснулся пальцами к корешкам, быстро провёл по ним, словно по клавишам, и мягко закрыл дверцу.

На следующем шкафу было написано: «10–11 лет». Подписано чуть мельче: «драки / бунт / школа».

Дверца открылась легче. Внутри – новый ряд.

«И., 10 лет, частые драки, оппозиционное поведение».

Тонкая папка, почти пустая. На обложке – сегодняшняя дата. То, что произошло днём в комнате с торшером и креслом, ещё не успели описать, но ячейка уже создали. Илья – который теперь шёл ровно и говорил спокойно – стал строкой.

Рядом:

«Н., 10 лет, избыточная разговорчивость».

«С., 11 лет, склонность к манипулятивному поведению».

Корешки были одинаковыми. Различались только буквы и цифры, а за ними жили разные дети, которые сюда приходили один раз, садились в одно и то же кресло, слушали разные истории и уходили. Больше они сюда не возвращались. Дом не был местом, куда ходят «на курс». Он был точкой. Одной. Архив подтверждал это: одна дата, одна запись, одна сказка.

Сказочник закрыл дверцу и перешёл дальше.

На следующем шкафу надпись была длиннее: «12–13 лет. тревога / бунт / сложности отношений».

Внутри, как и раньше, – ряд папок.

«А., 12 лет, навязчивые страхи».

Пальцы сами задержались на этой папке чуть дольше. За словом «навязчивые» скрывалась Алина с её «а если?» и смятой в шарик маской. Архив не знал про маску. Ему было достаточно «страхи».

Чуть дальше:

«Т., 13 лет, конфликтность, непринятие правил».

Тимур с «я здесь по принуждению» теперь помещался в два слова – «конфликтность» и «непринятие». Удобная форма для полки.

Здесь же были папки других двенадцати- и тринадцатилетних, которых он уже почти не помнил по именам, но помнил по отдельным жестам: кто-то до боли кусал губу, кто-то рисовал ногтем невидимые рисунки на подлокотнике.

Он пошёл дальше, в конец ряда.

На следующем шкафу чёрными буквами было напечатано: «14–15 лет. риск / девиантное поведение».

Дверца чуть туже поддалась. Внутри тоже было плотно.

«Т., 14 лет, склонность к бунту».

«С., 15 лет, асоциальное поведение».

Слава, который «просто не считал нужным считать других», спрятался за этим словом – «асоциальное». На бумаге это выглядело аккуратно и спокойно. Как и все эти папки.

Он медленно закрыл дверцу. Металл тихо стукнул.

В конце ряда стоял ещё один шкаф. Наклейка на нём отличалась. На белой полоске было написано: «Общий коридор. 8–15 лет. смешанные случаи». Чуть ниже – мелкая приписка: «нестандартные».

Общий коридор. Для тех, кто не вписывался до конца ни в «агрессию», ни в «страхи», ни в «бунт».

Он открыл дверцу. Внутри папок было меньше. Они стояли свободнее, между ними оставались просветы, как пустые места в тетрадке.

На некоторых корешках не было формулировок – только штрихкоды и буквы. На других – короткие описания.

«М./К., 9/10 лет, смена опекунов, нестабильность привязанности».

«Л., 12 лет, отказ от изменений».

Папка с буквой «Л.» была ещё почти пустой. Только обложка, пара первых строк. Человек, который когда-то придёт сюда и скажет «не чини меня», пока существовал только как намёток.

И вдруг взгляд упал на корешок, который не бросался в глаза, но задел изнутри.

«Н., 11 лет, тяжёлый характер, отсутствие привязки к семье».

Буква «Н.» и цифра «11» стояли ровно посередине корешка. Шрифт был всё тот же, как и у остальных, но для него они вспыхнули ярче, чем все другие надписи.

Он какое-то время просто смотрел. Пальцы уже хотели коснуться папки, но не двигались. Возраст – одиннадцать. Формулировка – «тяжёлый характер». «Отсутствие привязки к семье». И та же буква, что и в его фамилии.

Сказочник протянул руку, вытащил папку из ряда и открыл. Факты есть, но в голове – пустота. Своё детство он помнит, как белый лист, залитый чужими голосами.

Глава 4. Лия, девочка с огнём в глазах

Утро в доме начиналось одинаково, даже если ночь внутри него была разной. Сказочник проснулся слишком рано, когда за окнами ещё лежал серый, недоговорённый свет, и первые машины на дороге звучали так, будто кто-то осторожно скребёт по стеклу. Он сидел на краю кровати, не торопясь вставать, и пытался поймать хоть что-то из сна, хоть один образ, чтобы зацепиться, но там было пусто – чисто, ровно, бело.

Он встал, умылся холодной водой, долго смотрел на своё отражение, как на человека, которого нужно вспомнить. Лицо было обычным: чуть усталые глаза, спокойный рот, волосы, которые всегда лежали так, будто их пригладили чужими руками. Он провёл пальцами по горлу, проверяя, как работает голос изнутри: не сипит, не саднит, не пропадает. Голос был на месте. Это было единственное, что в нём всегда было на месте.

Он вышел в коридор. Дом уже просыпался: не людьми – настройками. Свет в стенах был включён ровно настолько, чтобы казаться приветливым, музыка в потолке ещё не звучала, но воздух уже пах чистотой, которая не пахнет ничем живым. Пол блестел, как будто его вылизывали ночью до зеркала.

Сказочник прошёл мимо закрытых дверей, мимо комнат, где в рабочее время сидели сотрудники, мимо подсобки с аккуратно расставленными ведрами и тряпками. Он знал, где что находится, знал, в какой точке коридора шаг звучит громче, а где тонет. И всё равно каждое утро Дом казался ему слегка новым, как будто с него снимали чехол.

Холл открылся впереди широким, светлым пространством с креслами, стоящими слишком правильно, с журнальным столиком, на котором лежали одинаково ровные журналы, и с большой стеклянной дверью, через которую было видно улицу – серую, мокрую, чужую. Здесь пахло кофе из автомата и чем-то ещё – легким, успокаивающим, словно в вентиляции прятали слабый аромат, который должен был говорить родителям: «здесь всё под контролем».

За стойкой уже была сотрудница – та самая, которая вчера водила детей по коридору. Она включила настольную лампу, поправляла стопку бланков и делала вид, что просто готовится к дню, хотя её движения были слишком точными, как у человека, который боится ошибиться.

Августа появилась без звука, будто вышла из стены. На ней было строгое платье спокойного цвета, волосы собраны, на лице – та самая улыбка, которая никогда не доходит до глаз. Она коротко кивнула сотруднице и переложила на стойку папку, тонкую, пока ещё пустую.

Сказочник остановился у входа в коридор, там, где свет из холла уже не бил прямо в лицо, но всё было видно. Он редко торчал здесь так открыто. Обычно он появлялся позже, когда ребёнок уже уходил по коридору один, без родителей, без лишних свидетелей. Но сегодня внутри него всё ещё стояла ночная сухость – ощущение бумаги на пальцах, холодного корешка и белого листа, залитого чужими голосами. От этого хотелось держаться ближе к реальности: к шагам, к стеклу, к живым лицам.

Дверь на улицу открылась, и в холл вошёл холод вместе с людьми. Сначала он услышал каблуки – быстрые, уверенные. Потом низкий голос мужчины, который говорил что-то тихо, но так, будто привык, что его слышат. Затем лёгкий шорох шарфа, запах дорогого парфюма и мокрой ткани.

Вошли трое. Родители и подросток. И сразу стало понятно, что третий здесь – не часть пары, а отдельная планета, с которой взрослые не умеют разговаривать.

Отец был одет аккуратно, не по-домашнему: пальто, гладкие ботинки, волосы уложены. Он держался вежливо, но напряжённо, как человек на приёме у важного специалиста, который хочет выглядеть разумным и достойным. Мать – с сумкой, прижатой к боку, с лицом, в котором усталость тщательно прикрыта косметикой и привычкой улыбаться. Она улыбнулась Августе ещё до того, как та заговорила, словно заранее извинялась за то, что привела сюда проблему.

Девочка шла чуть позади. Тонкая, высокая для своих тринадцати, с растрёпанными волосами, которые будто специально не слушались расчёски. На ней была куртка, застёгнутая не до конца, и шарф, завязанный кое-как, как будто ей было важно не выглядеть «аккуратно» назло. Но это не было бунтом ради бунта. Это выглядело как отказ играть в чужие правила, даже в мелочах.

Она не прижималась к матери, не держалась за отца. Она вообще не держалась. Стояла, чуть отойдя в сторону, и смотрела по сторонам так, как смотрят люди, оказавшиеся в новом месте, где нужно понять: где выходы, где камеры, где слабые места.

Августа вышла из-за стойки навстречу с идеальной улыбкой.

– Добрый день. Проходите, пожалуйста.

Отец протянул руку. Августа пожала её коротко и легко.

– Спасибо, что приняли нас, – сказал он. Голос был ровный, вежливый, но чуть слишком громкий для холла, где и так всё слышно. – Мы… надеемся, вы поможете разобраться.

– Присядьте, – предложила Августа, указывая на стол у окна, где обычно проходили разговоры с родителями. – Я вас слушаю.

Родители послушно двинулись к столу. Девочка осталась на месте, ближе к стене. Её взгляд скользнул по креслам, по журнальному столику, по аккуратно поставленной вазе с искусственными ветками, по камере в углу. Она посмотрела на стеклянную дверь и на то, как на ней отражается холл, будто это был не вход, а зеркало, в котором Дом смотрит на себя.

Мать обернулась и мягко, почти умоляюще позвала:

– Лия, подойди, пожалуйста.

Лия не спешила. Она медленно шагнула ближе, но не к родителям, а так, чтобы видеть Августу и одновременно держать дистанцию. Её лицо было спокойным, но в глазах горел огонь – не истеричный, не «я сейчас вам устрою», а ясный, внимательный. Огонь человека, который не собирается просить разрешения быть собой.

Августа открыла папку, достала лист, взяла ручку.

– Итак, – произнесла она ровно. – Расскажите, что вас беспокоит.

Отец вдохнул, будто собирался говорить долго и правильно, но мать опередила.

– Она дерзит, – сказала мать вежливо, но с жалобой, как у человека, который устал объяснять одно и то же. – Постоянно. На любое слово. Она спорит… не спорит даже, а… как будто специально ищет, где уколоть.

Лия слегка приподняла бровь, но промолчала.

– У нас нормальная семья, – добавил отец, и в этом «нормальная» было слишком много усилий. – Мы не… не какие-то там. Мы стараемся. Мы… действительно стараемся. Но она…