Сказки, которые нельзя рассказывать детям

– Я оставлю тебя здесь на пару минут, – сказала Августа. – Как только он закончит, пригласит тебя. – Она коротко коснулась его плеча легкими пальцами. – Дыши. У тебя есть право не отвечать на вопросы, если не хочешь. Но слушать историю – не опасно. Это всего лишь слова.

Илья кивнул, хотя «всего лишь слова» звучало слишком знакомо. Слова учительницы, которая говорила «мне очень неприятно такое поведение». Слова завуча, которая говорила «вы подводите не только себя, но и родителей». Слова, после которых воздух в доме становился густым.

Дверь за Августой закрылась тихо, почти по-волшебному. Он остался один, в комнате, где не было ни одной царапины на мебели. Где книги пахли типографской краской, а стены – чем-то успокаивающим, вроде ромашки. Голос за стеной продолжал течь, как река.

Илья сел в кресло, слишком мягкое, чтобы в нём можно было ёрзать, и уставился на ближайшую книгу. На обложке была нарисована тропинка, уходящая в темный лес. Внизу – мелкими буквами – названия, какие-то авторы. Он провёл пальцем по шершавым буквам и представил, как через пару минут дверь откроется, и этот голос, который сейчас звучит за стеной, обратится к нему по имени.

Где-то в глубине Дома, за несколькими стенами, Сказочник заканчивал свою историю. И каждый его мягкий, низкий звук неумолимо подводил Илью к тому моменту, когда начнётся его собственная.

Глава 2. Первая сказка: Лесной Король

Дверь за стеной щёлкнула так тихо, что Илье сначала показалось – показалось. Голос, который всё это время тёк ровно, как тёплая вода, оборвался на полуслове. На секунду стало по-настоящему пусто, а потом издалека вернулась привычная для Дома музыка – мягкая, тянущаяся, будто кто-то на фоне гладит по струнам.

В коридоре послышались шаги – быстрые, лёгкие, как будто ребёнок бежит и пытается не шуметь. Илья сжался в кресле, коротко выдохнул и выпрямился. Ему вдруг очень захотелось увидеть того, кто был «до него»: посмотреть в глаза, проверить, правда ли что-то меняется. Но дверь в комнату ожидания не открывалась.

Когда ручка всё-таки повернулась, он почти дёрнулся.

В проёме появилась та же девушка в сером костюме, что сидела за стойкой в холле. Волосы собраны в тяжёлый пучок на затылке, лицо спокойное, как у людей, которые умеют улыбаться по инструкции.

– Илья? – спросила она, хотя в комнате кроме него никого не было.

– Да, – отозвался он, и голос прозвучал чуть хрипло.

– Вас ждут, – сказала она. – Можно заходить. – Она чуть кивнула в сторону коридора. – Последняя дверь.

«Вас», а не «тебя». Будто он уже по умолчанию вместе со всеми взрослыми, которые тут ходят и подписывают. Илья молча поднялся. В ноги словно набралось теплого песка – они были тяжёлыми, но послушными.

Коридор за дверью оказался коротким. Свет чуть приглушён, не такой белый, как в холле, – более тёплый, как в комнате, когда лампу закрывают абажуром. На стене висели часы без стрелок: просто круглое матовое стекло с едва заметными делениями по краю. Внизу, под часами, – ровно одна дверь, светлая, с металлической ручкой.

Илья остановился на секунду, чувствуя, как ладони вспотели. Хотелось вытереть их о штаны, но он заставил себя не делать этого – не хватало ещё выглядеть как маленький.

– Там, – повторила девушка негромко. – Как будете готовы, просто откройте.

«Не готов» он был уже давно. Но кто вообще спрашивает?

Ручка была прохладной, гладкой, как палец врача, когда тот прикасается к горлу. Илья толкнул дверь.

Комната была простой, почти пустой. Светлые стены без картин, ровный серый пол. В углу – торшер с мягким жёлтым светом, который не бил в глаза, а расползался тёплым кругом. У одной стены стояло большое тёмно-синее кресло с высокой спинкой, будто вырастающей над сидящим. Напротив – кресло поменьше, пониже, с чуть стёртыми подлокотниками, словно в него садились и ерзали чаще.

В большом кресле сидел мужчина на вид лет тридцати двух–тридцати пяти. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, но пара прядей всё равно мягко падала на лоб, нарушая идеальность. Лицо узкое, бледное, с лёгкими тенями под глазами, будто он часто читает при плохом освещении. На переносице – тонкая складка привычного сосредоточения. Главное – глаза: карие, глубокие, усталые, но почему-то очень внимательные, без той стеклянной злости, от которой Илья привык защищаться.

На мужчине была светлая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, рукава аккуратно закатаны до локтей. Поверх – тёмно-коричневый жилет, плотно сидящий по фигуре, тёмные брюки, мягкие кожаные туфли. Одежда без ярких деталей, «нейтральная», но при этом не больничная. На коленях он держал толстую книгу в тёмной обложке без рисунка и названия. Пальцы, длинные, тонкие, лежали на корешке, как будто удерживали его на месте.

Мужчина поднял взгляд и посмотрел на Илью.

– Здравствуй, Илья, – сказал он.

Голос был низким и мягким, как тёплая шерсть. Не сюсюкающий, не железный – тот самый голос, который пробирался сквозь стены, пока Илья сидел в комнате ожидания. Каждое слово ложилось аккуратно, без спешки, будто он заранее знает, где оно окажется.

– Здрасьте, – буркнул Илья, машинально сдвигая плечи.

– Можешь садиться, – мужчина кивнул на кресло поменьше. – Оно твоё.

Илья подошёл. Кресло было обито тёмной тканью, мягкой на вид. Он сел, осторожно откинулся назад. Спинка подалась лёгко, уперлась в лопатки так, что оказалась ровно в том месте, где нужно. Не слишком удобно, но так, чтобы не хотелось скатываться вниз и разваливаться.

Мужчина пару секунд молча разглядывал его. Неприятного в этом взгляде не было, но было странное ощущение, что его не «оценивают», как на родительском собрании, а запоминают – каждый жест, каждую складку на футболке.

– Здесь меня называют Сказочником, – тихо сказал мужчина. – Он слегка улыбнулся уголком губ. – Если хочешь, можешь говорить просто «вы». Этого достаточно.

– А у вас имя есть? – вырвалось у Ильи.

– Сказочник, – ответил тот спокойно ещё раз. Он слегка наклонился вперёд. – В этой комнате больше всего имеет значение история. А она всегда чуть больше, чем имя.

Илья фыркнул, но внутри что-то всё равно шевельнулось. История – лучше, чем очередной набор «ты должен».

– Мне сказали, – продолжил Сказочник, – что ты часто дерёшься. Споришь. Кричишь. – Он говорил без осуждения, будто перечислял факты из справки. – Это правда?

– Они всё преувеличивают, – быстро отозвался Илья. – Я дерусь, когда меня достают. И спорю, когда говорят фигню. – Он сжал пальцы в кулаки. – А орёт обычно как раз не я.

– Угу, – кивнул мужчина. – Где-то внутри у тебя всё время громко. Так?

Илья собирался возмутиться, но поймал себя на том, что да, «громко» – странно точное слово.

– Ну… да, – проворчал он. – И что?

– То, – мягко ответил Сказочник, – что я не буду сейчас рассказывать тебе, как правильно. И сколько раз ты должен был посчитать до десяти. – На губах мелькнула короткая тень усмешки. – Я не учитель и не завуч. У меня другая работа. – Он опустил взгляд на книгу. – Я рассказываю истории. Особые.

– Про то, как мальчик плохо себя вёл, а потом стал златцом? – съязвил Илья.

– Если бы всё было так просто, – тихо сказал мужчина. – Нет. Про то, как мир отвечает тем, кто слишком громко на него кричит. – Он поднял глаза. – Хочешь услышать?

Илья поднял подбородок.

– А если скажу «нет», вы меня отпустите?

– Да, – спокойно ответил Сказочник. – Открою дверь и отпущу. – Он чуть пожал плечами. – Но ты всё равно останешься со своим криком один на один. Здесь у тебя есть хотя бы шанс посмотреть на него со стороны. – Он чуть прищурился. – Ты же любишь всё оспаривать. Почему бы не оспорить сказку?

В этом было что-то, что зацепило. Оспорить сказку. Спорить с кем-то воображаемым легче, чем с завучем.

– Ладно, – хмыкнул Илья. – Давайте свою историю.

– Хорошо, – Сказочник кивнул, как будто заключил с ним важную сделку. – Тогда слушай. – Он раскрывал книгу медленно, будто боялся, что страница сломается. На чистых, почти пустых листах в углу тонко проявлялись строки, но Илья не успевал их уловить – взгляд цеплялся за чёрные линии и скользил дальше.

– В одном городе, – начал Сказочник, и голос его стал ещё более ровным, – жил мальчик, который всё время спорил. Звали его Егор. Но соседи называли его иначе – Грохот. Потому что, где бы он ни появлялся, там становилось слишком шумно.

Воздух в комнате будто стал тяжелее. Он больше не был просто воздухом – в нём появилась густота, как у тумана. Свет от торшера стал мягче, края предметов чуть поплыли. Илья почувствовал, как спина глубже уходит в кресло.

– Он спорил с учителями, – продолжал Сказочник. – Когда ему говорили: «Сядь ровно», он отвечал: «А вы сами ровно сидите?» Он спорил с родителями: «Почему так?» – «Потому что мы так решили». – «А я не согласен». Он спорил с прохожими, с телевизором, с рекламой на щитах. Даже когда чайник свистел на плите, Егор шипел ему: «Замолкни».

Илья криво усмехнулся. Против чайника он ещё не спорил, но в остальном – знакомый набор.

– Чем сильнее он кричал, – голос чуть замедлился, – тем глуше становилось вокруг. Люди перестали слышать, что он говорит. Они слышали только громкий, неприятный звук. Но Егор думал, что это потому, что они тупые. И кричал ещё громче.

С каждым словом воздух вокруг пытался стать тише. Музыка, звучавшая где-то далеко в коридорах Дома, исчезла совсем – или просто перестала пробираться сюда.

– Однажды, – сказал Сказочник, – родители Егора устали. Они сказали: «Хочешь спорить – иди спорить с тем, кому не жалко слушать. И с тем, кто сильнее тебя». И отправили его к дальним родственникам в деревню, где начинался лес. Огромный, старый лес, который был гораздо старше их города, их домов и их криков.

Илья почувствовал запах сырой земли. В комнате никакого запаха не было – только лёгкий аромат чего-то чистого, как у новой мебели. Но в голове вдруг вырисовались мокрые корни, мох, гниющие листья.

– Бабушка сказала ему: «В лес один не ходи. Там можно заблудиться. И лес не любит, когда на него кричат». – Сказочник наклонил голову. – Как ты думаешь, Илья, что сделал Егор?

– Пошёл, – буркнул Илья, уже не пытаясь сопротивляться картинкам.

– Конечно, – мягко согласился Сказочник. – Потому что, когда на него говорили «нельзя», он слышал только «попробуй». – Он коснулся пальцами края страницы. – Лес принял его спокойно. Высокие деревья стояли молча, тень ложилась на тропинку, птицы переговаривались между собой. Егор прошёл глубже. Сначала ему было странно – никто не говорил ему, что он делает не так. Некому было кричать в ответ. – Голос стал тише. – Тогда он решил, что лес – трус. И начал орать на него.

В голове у Ильи чётко вспыхнула картина: худой мальчишка в яркой куртке стоит среди деревьев и размахивает руками.

– «Ты неправильно растёшь!» – кричал он деревьям. – «Ты слишком громко шумишь!» – кричал ручью. – «Ты слишком высоко летаешь!» – кричал птицам. – Сказочник смотрел куда-то поверх книги, будто видел этот лес прямо сейчас. – Его голос летел между стволами, как камень. Лес молчал. Но у леса есть хозяин.

Илья ощутил лёгкое давление в груди.

– В самом центре леса жил тот, кого называли Лесным Королём. – Голос понизился, стал почти шёпотом, но от этого только отчётливей. – Не в короне и не на троне. Старый, худой, в длинном тёмном плаще, чуть выше любого дерева. В его волосах застряли ветки и листья, на плечах сидели птицы, а глаза были цвета мокрой коры. Он слышал всё, что происходило в лесу. Каждый шорох, каждый шёпот. И каждый крик. Особенно – крик Егора.

У Ильи по спине пробежал холодок. Он чуть сильнее вжался в кресло.

– Сначала Лесной Король терпел, – говорил Сказочник. – Раз, другой, десятый. Лес умеет терпеть. Но чем больше Егор кричал, тем сильнее королю хотелось закрыть уши. А он не мог – его уши были всем лесом. Тогда он послал мальчику знак. Ветвь чуть согнулась и хлестнула Егора по щеке. Потом корень подставился под ногу, и он упал в грязь. Но тот решил, что это просто «природа дурацкая».

Илья машинально провёл пальцами по собственной щеке.

– «Я буду кричать, сколько захочу!» – заорал Егор. – «Вы только деревья! Вы меня не заставите замолчать!» – Голос Сказочника зазвучал чуть острее. – И тогда Лесной Король вышел из своего укрытия.

В комнате стало ещё темнее, хотя лампа продолжала светить. Тени от кресла чуть вытянулись. Илье показалось, что в углу мелькнуло что-то – длинная фигура, плащ, ветви. Но он моргнул – и там снова была пустая стена.

– Король подошёл к мальчику, – продолжал Сказочник, – тихо, так, что тот услышал его только тогда, когда в лесе стало слишком тихо. Ни шороха, ни птичьего крика. Только собственное дыхание. «Ты очень громкий, – сказал Лесной Король. – И очень маленький. И твой крик мешает мне слышать то, что действительно важно». – Он посмотрел на мальчика долгим взглядом. – «Поэтому я заберу у тебя то, чем ты кричишь».

Илья сглотнул. Язык вдруг почувствовался чужим, большим, мешающим.

– Егор хотел закричать: «Не смей!» – голос Сказочника стал чуть жестче, – но когда он открыл рот, звук не родился. Он почувствовал, как в горле что-то отрывается, как будто выдернули тонкую нитку. Не больно, но пусто. Лес вдохнул. Тишина стала тяжёлой, но спокойной.

Илья вдруг отчётливо почувствовал, как что-то холодное скользнуло у него внутри по горлу. Как если бы кто-то невидимый провёл пальцем по связкам. Звуки вокруг – шорох кресла, дыхание Сказочника – отступили чуть дальше.

– Он пытался кричать, – продолжал тот, – но только воздух вылетал изо рта, не цепляясь за слова. Он махал руками, плакал беззвучно. Но лес больше его не слышал. Только видел. – Сказочник чуть наклонил голову. – Ты представляешь себе такое, Илья? Когда ты открываешь рот, а там… тишина?

– Да, – хотел сказать Илья, но губы только дрогнули. Звука не получилось. На секунду он по-настоящему испугался – настойчиво дернулся, снова попытался что-то выдавить.

«Говори», – мелькнуло в голове. Но голос будто застрял.

– Не бойся, – мягко сказал Сказочник, и Илья резко вдохнул. – Это только история. Пока.

Слово «пока» проскользнуло прямо под кожу.

– Егор вернулся домой, – продолжал голос, – но никто не слышал его крика. Потому что его не было. Они видели только мальчика, который разевает рот и машет руками. Врачи говорили: «Это нервы, это психосоматика». Они пытались учить его говорить шёпотом, а он не мог. Потому что его слова теперь были не снаружи, а глубоко внутри, как звери в норах. – Сказочник опустил взгляд в книгу. – Ночью к нему снова пришёл Лесной Король.

Воздух вокруг Ильи стал густым, вязким. Казалось, грудь туго перетянули мягким ремнём. Он чувствовал каждое слово, как толчок где-то под рёбрами.

– «Ты сделал лесу больно, – сказал король. – Но я не хочу делать больно тебе. Я не забрал у тебя мысли, я забрал только шум. Я могу вернуть тебе язык. Но он будет другим. Не таким, как был». – Сказочник говорил спокойно, без напора. – «Отныне, если ты захочешь кричать просто так, твой язык станет тяжёлым, как камень. Ты не сможешь выбросить слово, пока не услышишь всё, что вокруг и внутри. Пока не поймёшь, для чего говоришь. Если ты согласишься, я верну тебе голос. Если нет – будешь молча кидаться вещами до конца жизни. Выбирай».

«Не соглашайся», – пронеслось у Ильи в голове, но мысль вспыхнула и тут же рассыпалась, как пепел. Он попытался ухватить её, но пальцы сознания соскользнули – как по стеклу.

– Егор хотел закричать «нет», – тихо продолжал Сказочник, – но не смог. У него не было голоса. И он понял, что ничего не изменится, если он только будет молча злиться. Тогда он кивнул. – Мужчина прикрыл глаза. – Лесной Король дотронулся до его горла. Тёплой, тяжёлой рукой. И вернул ему язык. Но язык уже слушался не крика, а смысла. Когда мальчик пытался орать без причины, слова липли к нёбу и не выходили. Зато когда ему нужно было позвать на помощь или защитить кого-то по-настоящему, голос звучал ровно, сильно, и лес не болел.

В какой-то момент Илья перестал понимать, где Егор, а где он сам. Предложение «верну язык, но другим» словно разрезало что-то внутри. В голове стало странно пусто и тихо. Те места, где обычно жили привычные вспышки – «да что вы знаете», «отстаньте», «это вы все виноваты», – больше ничего не содержали. Ни возмущения, ни привычных ответов. Как будто там только что прошёл огонь.

– Потом Егор вырос, – голос Сказочника звучал ровно, – и не стал ни святым, ни ангелом. Он всё ещё мог злиться и спорить. Но каждый раз, когда он хотел сорваться, ему приходилось сначала слушать. Слушать тишину, в которой жили другие. – Мужчина медленно закрыл книгу. – Так лес перестал болеть от его крика. И сам он перестал от него же глохнуть.

Тишина, наступившая после последних слов, была не просто «ничего не звучит». Она была как закрытая книга: в ней ещё живут буквы, но страницы плотно прижаты друг к другу.

Илья сидел в кресле, выпрямившись. Он чувствовал своё тело – руки, ноги, спину. Чувствовал, как бьётся сердце. Но мыслей, которые обычно тут же выскакивали на поверхность – «чушь», «сказка для малышей», «я не такой» – не было. Было только обычное, спокойное знание: история закончилась. Сказочник – перед ним. Надо что-то сказать.

– Илья, – тихо произнёс мужчина. – Ты меня слышал.

– Да, – ответил он.

Голос прозвучал ровно. Без привычного «ну» впереди, без растянутого «да-а», которым он обычно показывал, что вообще-то не согласен. Просто спокойное «да», как ответ на простой вопрос.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Сказочник.

Илья задумался ненадолго – не как раньше, когда он копался в себе, а просто проверяя: не болит ли что-то. Грудь, горло, голова. Ничего не болело. Внутри было тихо.

– Нормально, – сказал он. – Спокойно.

Сказочник кивнул. Внимательно посмотрел на его лицо – на расслабленные брови, ровно стоящие плечи, спокойные руки на подлокотниках. В этом спокойствии было что-то слишком ровное – как вода в бассейне, по которой давно не плавали.

Внутри самого Сказочника что-то отозвалось пустотой. Там, где только что горел тусклый, но свой огонёк – образ леса, мальчика Егора, Лесного Короля – осталось выжженное, белёсое пятно. Он чувствовал его уже знакомо: как если бы кусок ткани аккуратно вырезали и зашили чужим материалом. Эта чужая ткань теперь жила в Илье.

– На этом всё, – сказал мужчина. – История закончилась. – Он мягко разжал пальцы, отпуская невидимую нить. – Ты можешь идти. Твои родители ждут в холле.

Илья поднялся из кресла. Движение вышло аккуратным, продуманным, без резкого рывка. Он не зацепил подлокотник, не стукнул каблуком о ножку стула. Просто встал.

– До свидания, – сказал он Сказочнику.

– До встречи, Илья, – ответил тот тем же тихим голосом.

Мальчик вышел в коридор. Свет здесь снова был обычным. Музыка из скрытых динамиков стала слышна отчётливей. Шум в голове был минимальным – только ровная линия, как в тетрадке.

В холле мама и отец сидели там же. Мама – женщина лет тридцати пяти, в светлом пальто, с тёмными волосами, стянутыми в неустойчивый хвост, из которого выбивались тонкие пряди. Лицо бледное, под глазами – синеватые тени. Отец – около сорока, в тёмно-сером пиджаке и рубашке, джинсах и начищенных ботинках, сидел чуть на краю кресла, локти на коленях, пальцы сцеплены.

Мама заметила его первой.

– Илюша, – выдохнула она и вскочила. – Ну как?

Илья остановился перед ними. На лице не было привычной маски раздражения или «да отстаньте вы». Лицо было просто спокойным. Глаза – прямыми, чуть усталыми.

– Всё прошло, – сказал он. – Нормально.

– Тебе… понравилось? – неуверенно спросила мама.

Внутри не откликнулось ни «что за тупой вопрос», ни «это не кино». На секунду он представил, как это звучит со стороны, и просто ответил:

– Это была сказка. – Короткая пауза. – Хорошая.

Отец поднялся. Уголки его рта дрогнули.

– Ты… – он словно выбирал слова, – ты не устал?

– Немного, – Илья кивнул. – Но всё в порядке.

Голос был необычно ровным. Ни повышений, ни резких ударений. Как будто он заранее отмерял каждый слог.

Рядом снова материализовалась Августа Вереск – та же ровная фигура в тёмно-синем платье, с идеальной линией пучка, с улыбкой, аккуратно нарисованной на лице.

– Радостно видеть вас снова, – сказала она. – Как вы себя чувствуете, Илья?

– Спокойно, – повторил он. – Спасибо.

Мама перевела взгляд с сына на неё, потом обратно.

– Он… он какой-то тихий, – прошептала она. – Но… – в голосе прозвучало удивление, – не замкнутый. Просто… другой.

– После индивидуальной сказкотерапии такое бывает, – мягко отозвалась Августа. – Сеанс был глубоким. Ему нужно время, чтобы всё новое устроилось внутри. – Она посмотрела на Илью внимательнее, отмечая отсутствие привычного напряжения: плечи не подняты, губы не поджаты. – Главное, что сейчас он не в возбуждении, не в протесте. Это хороший признак.

Отец медленно выдохнул.

– То есть… – он поднял глаза, – самая… острая часть проблемы решена?

– Мы никогда не говорим «раз и навсегда», – мягко ответила Августа. – Но вы уже можете наблюдать: вспышки агрессии, скорее всего, уменьшатся. Реакции станут более ровными. – Она чуть склонила голову. – Вы увидите сами, как он будет вести себя в знакомых вам ситуациях.

Илья слушал их и не чувствовал привычного раздражения от того, что его обсуждают, будто его нет. Слова «проблема», «реакции» стекали по нему, как вода. Они были про него, но не задевали. Не потому, что он защищался – просто не было привычного внутреннего шипения.

– Можно… – мама осторожно подошла ближе, будто боялась спугнуть это новое спокойствие, – можно мы поедем домой? – Она посмотрела на Августу. – Ему сегодня в школу нужно?

– Я бы рекомендовала сегодня остаться дома, – ответила та. – Тихий день. Без выяснения отношений, без «давай вспомним все твои драки». – Она посмотрела на Илью. – Пускай новый способ быть собой закрепится. – Улыбка чуть потеплела. – Вы ведь сможете просто побыть вместе?

– Да, – быстро кивнула мама. – Конечно, да.

Отец положил руку Илье на плечо.

– Поедем, – сказал он. – Если ты не против.

– Не против, – ответил Илья.

Ни одной лишней фразы, ни одного «а если я против?». Он просто шагнул чуть вперёд, к выходу. В движениях не было ни вызова, ни демонстративной покорности. Просто правильный, аккуратный шаг.

Родители обменялись взглядом – удивлённым, почти растерянным. В этом взгляде было и облегчение, и лёгкий страх: они получили то, чего хотели, но до конца ещё не понимали, что именно.

Сказочник стоял в глубине холла, у стены, где начинался другой коридор. Отсюда он видел только затылок Ильи, зелёную толстовку, плечи, которые уже не вздрагивали при каждом слове взрослого. Десятилетний мальчик шёл между родителями тихо, ровно, без скачков, и ни разу не обернулся.

В груди у Сказочника снова вспыхнуло и погасло знакомое чувство. Там, где было живое, колючее сопротивление, теперь тоже стало тише. Слишком тише. Как лес после того, как забрали из него громкий крик.

– Как он? – негромко спросила Августа, подойдя ближе. Её каблуки даже здесь почти не стучали по полу.

– Слышит, – ответил Сказочник, не сводя взгляда с двери, за которой исчезла семья. – Но говорит уже по-другому.

– Прогноз? – она подняла папку, хотя на этом листе ещё не было ни одной строчки.

– Проблемы, из-за которых его привели, больше не будет, – тихо сказал он. – В том виде, как они её понимали.

Августа кивнула. Она видела только результат: ровного десятилетнего мальчика, который вежливо благодарит и не взрывается. Этого было достаточно. Она сделала пометку: «Поведенческая коррекция – первичный результат достигнут. Рекомендуется наблюдение».

Сказочник провёл ладонью по груди, туда, где разливалось выжженное тепло. Каждый раз, когда он рассказывал историю, что-то уходило – маленький осколок его собственного голоса, когда-то тоже слишком громкого. Лесной Король, которого он ненадолго оживил ради Ильи, теперь жил в другом мальчике. И каждое новое «спокойно» Ильи отнимало у него ещё кусочек того, что когда-то называлось «я».