Пламя огненного дракона

Но всё это были лишь догадки. Зазел вздохнул, сжал мастерок крепче и вернулся к колонне. Обсидиановое стекло не станет обсидиановым стеклом только оттого, что ты о нём думаешь.

---

В мире людей наступила стабильность — та самая, о которой столько говорили и которую так редко удавалось удержать.

Новые Создатели, выбранные после провала предыдущих, взялись за дело с рвением, которое удивило даже Творцов. Они были молоды — по меркам своего рода — и горели желанием доказать, что провал предшественников не был законом, а лишь исключением, позорным и поучительным. Каждый из них отвечал за свой пласт человеческого бытия, и каждый подходил к задаче серьёзно.

Один заведовал равновесием стихий — следил, чтобы наводнения не сменялись засухами слишком резко, чтобы земля не дрожала без причины, чтобы ветры не превращались в ураганы от пустяка. Он работал тщательно, сверяясь с древними таблицами, и когда что‑то шло не так — а оно шло, потому что стихии есть стихии, — не прятался и не оправдывался, а исправлял. Творцы, наблюдавшие за ним, одобрительно кивали.

Другая заведовала течением человеческих душ — тем, что обычно называют судьбой, хотя на самом деле это было скорее направление, мягкое влияние, как течение, которое незаметно сносит лодку, пока гребец глядит по сторонам. Она была внимательна, терпелива и, в отличие от прежних Создателей, не пыталась выстраивать всё по своей прихоти. Она слушала. Слушала мир, слушала людей, слушала тихий шёлк вероятностей — и направляла, не навязывая.

Третий, четвёртый, пятый — каждый на своём месте, каждый старался. Не безупречно, нет — мир людей не терпит безупречности, он живой и упрямый, и даже самый старательный Создатель иногда получал в ответ не то, что задумал. Но они старались, и это было видно: в том, как сезоны сменялись вовремя, как урожаи не подводили, как войны не вспыхивали на пустом месте, а гасли, не разгоревшись.

Творцы, получившие горький опыт от прошлых выбранных, теперь наведывались в мир людей часто. Раньше они доверяли — и напрасно. Теперь проверяли. Они появлялись без предупреждения — не в физических обликах, конечно, а тонко, невидимо для человеческих глаз, — и осматривали, оценивали, сравнивали. Их визиты были аккуратными, деликатными: они не вмешивались, не подсказывали, не давали советов — просто присутствовали и наблюдали, и если что‑то казалось им неправильным, обменивались взглядами между собой, молча, на языке, который не нуждался в словах.

Иногда — редко — они поправляли. Мягко, почти незаметно: чуть смещали вероятность, чуть направляли внимание нужного человека, чуть оттягивали событие или приближали другое. Их вмешательство было настолько тонким, что даже новые Создатели не всегда его замечали. Но мир реагировал — становился устойчивее, ровнее, будто кто‑то невидимый подложил руку под его дно и не давал качаться.

Они были довольны. Осторожно, сдержанно, без излишнего восторга — Творцы не из тех, кто восторгается, — но довольны. Мир людей держался. Это было главное.

---

Единственным, кто выпал из этого ровного течения, был Ваэлор.

Он сидел у себя — в своём пространстве, которое когда‑то было наполнено смыслом и работой, а теперь превратилось в просто место, где он сидел. Развалившись на стуле, который он так и не удосужился заменить на что‑то более достойное, Ваэлор смотрел перед собой. Взгляд его был безжизненным — не в том смысле, что в нём не было жизни, а в том, что он ни на чём не останавливался. Глаза смотрели и не видели. Мысли шли и не задерживались.

Он не знал, что ему делать.

Это было новое чувство — или, скорее, отсутствие чувства, пустота, которая образовалась там, где раньше была уверенность. Ваэлор привык знать. Он был из тех, кто действует, кто решает, кто берёт на себя ответственность — не потому что хочет, а потому что не может иначе. А теперь…

Теперь он сидел на стуле и думал о дочери.

Её свет. Он всё время возвращался к нему. Слабый, дрожащий — как пламя свечи на ветру, которое в любой момент может погаснуть, но почему‑то не гаснет, цепляется за фитиль, за воздух, за саму возможность гореть. Таков был её свет. Он видел его — каждый раз, когда закрывал глаза, — и каждый раз что‑то внутри него сжималось, как от физической боли.

Он должен. Он знал, что должен. Долг — слово, которое он произносил так часто, что оно стёрлось, как старая монета, но всё ещё сохраняло вес. Он должен исполнить то, что должен. Но…

Но он не мог решиться. Каждый раз, когда он приближался к решению — мысленно, потому что физически он не двигался с места, — что‑то останавливало его. Не страх — Ваэлор не боялся ничего, кроме того, что боялся, а этого он не мог назвать. Не сомнение — он не сомневался в том, что правильно. Что‑то другое. Что‑то, что жгло его изнутри и не давало покоя.

В груди у него горело.

Это было жгучее желание — не властолюбие, не амбиция, не жажда разрушения, нет. Оно было другого свойства, и Ваэлор не хотел называть его, потому что называть — значит признать, а признать — значит сделать шаг, после которого не будет возврата. Он пытался себя успокоить. Говорил себе, что время есть, что спешка ни к чему, что он ещё успеет, что нужно подумать, взвесить, дождаться. Он говорил это спокойно, размеренно, логично — и желание лишь сильнее разгоралось в ответ, будто насмехаясь над его логикой.

Он закрывал глаза. Видел её свет. Открывал глаза. Смотрел в пустоту. Желание горело. Он не двигался.

---

Морзак залечивал раны.

Это был долгий, болезненный и унизительный процесс — именно то, что Морзак ненавидел больше всего. Он не был создан для бездействия. Он был создан для движения, для удара, для рёва, для того, чтобы врезаться в пространство и менять его форму силой. А теперь он лежал на каменном ложе в своём мрачном жилище, и раны, нанесённые Каэроном, медленно затягивались, словно трещины в льдине, которая пытается зарасти, но каждый раз с хрустом расходится снова.

Рана на боку была глубокой. Каэрон ударил не просто сильно — он ударил точно, в место, где морзаковская броня была тоньше всего, и Морзак до сих пор не понимал, как демон знал, куда бить. Это злило. Всё злило: слабость, боль, медлительность заживления, собственная глупость, из‑за которой он подставился.

Но больше всего злил запах.

Он не мог от него избавиться. Морзак не был чувствителен к ароматам — его обоняние было грубым, примитивным, заточенным под запах опасности и крови, а не под тонкости. Но запах ангела въелся в его память, как заноза под кожу, и не выходил. Он был… Морзак не находил слов. Лёгкий. Чистый. Неправильный. Так не должно пахнуть в мире, где есть тьма и боль. Это было похоже на свет, который проник в его ноздри и отказывался выходить, — не злой, не враждебный, но совершенно чужой, и именно от этой чуждости Морзака передёргивало.

Он лежал, и раны затягивались, и воспоминания шли, и среди них — не раны, не стыд, не ярость — а этот запах. Аромат ангела. Тонкий, настойчивый, заполняющий череп, как вода заполняет низину.

Морзак был не умён. Он знал это и не обманывался на свой счёт. Но даже он — даже глуповатый, прямолинейный Морзак — понимал: появление ангела не кончится добром.

Ангелы не приходят просто так. Они приходят, когда что‑то меняется, — и то, что меняется, никогда не меняется в пользу таких, как Морзак. Он ворочался на каменном ложе, рана на боку ныла, и где‑то на самом дне его тупого сознания шевелилось предчувствие — тяжёлое, неоформленное, похожее на камень, который медленно катится под уклон. Морзак не знал, что именно произойдёт. Но он знал, что не хочет быть тем, на кого это накроет.

Раны заживут. Запах не выветрится. Что‑то приближалось, и Морзак, при всей своей недалёкости, чувствовал это кожей, как зверь чувствует приближение грозы.

Глава 24

В глубине пещеры находились просторные покои Каэрона — зал с высоким потолком, тёмными стенами и колоннами, которые, в отличие от верхних, уцелели. Здесь схватка двух высших демонов не оставила ни трещины — словно сама пещера знала, что это место не трогают. Но Каэрон редко бывал в этих покоях. Они были слишком большими, слишком пустыми, слишком безличными — как парадный зал, в который никто не приходит. Ему больше нравилась другая комната — та, что наверху, где спальня соединялась с кабинетом. Там стоял стол, за которым он работал. Там было окно — узкое, но настоящее. Там Изабелла однажды села на край стола, болтая ногами, и сказала что-то, от чего он — он, демон, — рассмеялся. Слишком много приятных воспоминаний оставалось именно там.

А сейчас то место было разрушено.

Интересно, Изабелла ощущала пустоту, когда видела руины вместо этой комнаты? Чувствовала ли она, как что-то важное превратилось в пыль, — или для неё это были просто камни, просто стройматериалы, просто повод подшутить над Зазелом?

Однако сейчас Каэрон не задавался этим вопросом.

Он был опьянён. Одурманен. Не ядом и не вином — чем-то более глубоким, более древним, тем, что не имеет названия на языке людей и на языке демонов. Это было как жар, как лихорадка, как пожар, который начинается не снаружи, а изнутри — из костей, из крови, из самой сути. Он хотел ломать. Уничтожать. Подавлять. Вдавливать. Рвать. Каждый импульс был острее предыдущего, каждый — настойчивее, и они накатывали волнами, и между волнами не было затишья — только короткая пауза, чтобы набрать воздуха перед следующей.

Покой ушёл. Хладнокровие ушло. То, что годами служило ему бронёй — ровный голос, неторопливые движения, взгляд, от которого хотелось отвести глаза, — всё это осыпалось, как штукатурка со стены, и под ним обнажалось что-то дикое, голодное, первобытное.

Лиэрия лежала на просторной кровати.

Голая. Всё её тело — в укусах, ссадинах, синях. Тёмные следы на светлой коже, как тени на снегу. Крылья — те, что были её ангельской гордостью — безвольно раскинуты, одно чуть подогнуто, перья спутаны, кончики опалены. Она не двигалась. Дышала — часто, мелко, как загнанный зверёк, — но не двигалась.

Каэрон сидел на полу рядом с кроватью.

Спиной к ней, на холодном камне, ноги вытянуты, руки — на коленях. Он делал глубокие вдохи. Медленные. Осознанные. Каждый вдох — как попытка удержать стену, которая рушится. Каждый выдох — как капля воды на раскалённый камень: шипит, испаряется, не помогает.

Сладкий аромат был повсюду.

Он исходил от неё — от Лиэрии, от её кожи, от её дыхания, от каждого синяка, от каждой ссадины, будто сама боль выделяла его. Он был густой, тягучий, обволакивающий — не запах в обычном смысле, а нечто, что проникало глубже носа, глубже лёгких. Казалось, он проник даже в органы демона — в то, что заменяло Каэрону сердце, печень, желудок. Он ощущал его везде: в горле, в груди, в животе, в кончиках пальцев. Аромат, который звал, тянул, обещал — не словами, а самим своим существованием.

Ангел не сопротивлялась. Не пыталась убежать. Может быть, не могла, а может быть — не понимала, что нужно бежать. Свет внутри неё, казалось, совсем ослабел. Раньше он горел ровно — мягко, тепло, как свеча за стеклом. Теперь он мерцал, дрожал, то вспыхивал, то почти гас. Несколько раз — и погаснет окончательно. И тогда...

Совсем скоро она станет падшим ангелом.

Однако Лиэрия этого не понимала. Её разум находился в тумане — плотном, вязком, похожем на молоко. Она не до конца понимала, где она, что с ней, плохо это или хорошо. Туман был повсюду: и в мыслях, и в ощущениях, и в самой душе. Он был не страшным — скорее тёплым, сонным, обнимающим. Сильная демоническая аура Каэрона подавляла её — не агрессивно, не злобно, а как тяжесть воды на глубине: всё давит, всё глушит, и нет сил сопротивляться. У Лиэрии не было опыта. Не было сил. Она была молодым ангелом, светлой душой, никогда не встречавшейся с тьмой такого порядка. Ей не с чем было сравнить, не на что опереться.

Каэрон пытался успокоиться. Вернуть себе контроль.

Он дрожал. Не мелко, не как от холода — крупно, всем телом, как дрожит натянутая струна, которую отпустили. Его руки уже имели демоническую форму: пальцы — длинные, чёрные, с суставами, как у паука; когти — острые, тонкие, полупрозрачные на концах, будто вырезанные из тёмного хрусталя. На голове виднелись рога — изогнутые, тёмные, тёплые на ощупь, как живая кость. Он был на полпути к своей истинной форме. Ещё немного — и форма возьмёт своё, и тогда...

Тогда он поглотит её душу. Он это знал. Не думал — знал, так же как знает голодный, что откроет рот. После этого скорей всего поглотит душу ангела — мягкую, тёплую, светящуюся, как плод, который сам упал в руку.

Каэрон сопротивлялся сам себе.

Он изо всех сил подавлял в себе собственную сущность. Давил, как давят огонь — накрывая, перекрывая воздух, забивая мокрыми тряпками. Но сущность не огонь. Она не боится мокрых тряпок. Она — он сам. И как ни дави себя, себя не задавишь — можно лишь на время утопить, а потом всё равно вынырнешь.

Как он умудрялся оставаться хладнокровным несколько лет?

Этот вопрос мелькал в голове, как брошенная монета, и Каэрон не мог его поймать. Он даже не выходил из себя. Не испытывал гнева. Не испытывал желания поглощать души. Годами — ни разу. После смерти Полукровки Каэрон словно лишился своего демонического начала. Что-то оборвалось — не снаружи, а внутри, — как будто нить, которая тянула голод за собой, перерезали. Он срезал волосы — длинные, тёмные, которые носил со времён, о которых не хотел помнить. Срезал — и словно отрезал часть себя. И не поглотил ни одной души после. Ни одной. Голод спал — глубоко, мёртвым сном, как зверь в спячке, — и Каэрон думал, что это навсегда.

А сейчас он дышал открытым ртом.

С губ стекали слюни. Тонкие, тёмные, вязкие — и он вытирал их тыльной стороной ладони, и они тут же появлялись снова. Чёрные пальцы подрагивали и сжимались — то в кулак, то разжимались, — будто пытались схватить что-то невидимое. Изнутри бушевал голод — не желудочный, не телесный, а тот, который живёт в сути демона, в самом ядре, который нельзя утолить едой, водой, сном. Голод, который ест души. Который ест свет.

Каэрон поднялся.

Лиэрия дрогнула.

Не от звука — он встал тихо, бесшумно, как встают кошки. Она дрогнула от чего-то другого. Она чувствовала, что Каэрон изменился. Не видела — чувствовала. Аура, которая раньше давила на неё, как вода, вдруг стала другой — плотнее, тяжелее, горячее. Это была не тяжесть, не давление. Это было присутствие — абсолютное, подавляющее, как будто сам воздух в комнате стал темнее и гуще от того, что в ней стоял.

Страх окутал девушку.

Не резкий, не острый, а медленный, ползучий — как туман, который поднимается с земли и обволакивает ноги, потом колени, потом поясницу, потом грудь. Он заползал в неё постепенно, и с каждым мгновением становился всё гуще, всё холоднее, всё неотвратимее. Лиэрия медленно, тяжело отодвинулась к стене — прижалась к ней спиной, вжалась, словно стена могла защитить её. Холодный камень на голой коже — и это был единственный холод, который сейчас был на её стороне.

Ангел не смотрела в сторону демона.

Глаза были опущены, ресницы дрожали, но она не смотрела. Не могла. Не смела. Но она чувствовала — всем телом, каждой клеткой — как прогибается кровать, когда демон медленно, словно кошка на охоте, переставлял по ней руки и колени. Материалец скрипел, матрас проминался под весом — и каждый звук был ближе, тяжелее, горячее. Каэрон двигался не спеша. Не потому что наслаждался — потому что так двигается хищник, когда добыча никуда не денется. Быстрота не нужна. Спешка не нужна. Нужна только тяжесть, только близость, только время.

Лиэрия ощущала эту ауру.

Ауру смерти. Не метафора, не образ — реальная, физическая аура, которая исходила от демона в истинной форме. Она пахла пеплом и тёмной смолой. Она давила на свет внутри ангела — давила ровно, без рывков, неумолимо, как вода давит на пузырёк воздуха на дне. Свет сопротивлялся — дрожал, мерцал, пытался гореть, — но воды было больше, и она была тяжелее, и она не отступала.

Сердце её билось так сильно, что, казалось, вырвется из груди.

Не в переносном смысле — в прямом. Каждый удар отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев. Каждый удар был как стук в дверь, за которой — тьма. Стук. Стук. Стук. И дверь с каждым ударом поддавалась.

Кровать прогнулась сильнее. Тень легла на Лиэрию — не от света, а от присутствия. Каэрон был рядом. Ближе, чем минуту назад. Ближе, чем мгновение назад. Его дыхание — тяжёлое, хриплое, с присвистом — коснулось её кожи, и она почувствовала жар. Не от дыхания — от него самого, от его ауры, от той температуры, которую излучает демон, когда голод берёт верх.

И где-то в самой глубине его — под голодом, под дрожью, под дымом и смолой — ещё теплилось что-то. Маленькое. Слабое. Как та свеча, которую он когда-то не задул.

Не задул. Пока.

Каэрон склонился над телом ангела и вдохнул сладкий аромат, словно ему было недостаточно того, что он был всюду. Лиэрия не реагировала. Туман в ее голове становился все гуще и разум не работал. Она ничего не понимала, подчиняясь каждому навязанному действию. Каэрон положил свою руку на ее бедро, царапая кожу. Одним рывком он подтянул к себе ангела, проводя языком по шее. Демон пытался перекрыть голод похотью. Лиэрия спрятала крылья, испытывая боль, когда они сгибались под тяжестью их веса. Каэрон полностью наваливался на девушку, перекрывая ей воздух и возможность сбежать. На мгновение демон отстранился, но лишь для того, чтобы насладиться видом. Измождённый ангел с раскинутыми в сторону руками. Ее грудь беззащитно приглашала демона и тот не отказал. Он провел языком по соску, в затем сильно укусил, заставляя ангела прогибаться в спине и кричать. Она не пыталась остановить его, зная, что будет наказана за это. Каэрон переключился на второй сосок, и девушка запрокинула голову от бессилия.

— Сама. — Коротко произнес он хриплым голосом и лег на спину.

Лиэрия осторожно поднялась, нащупала член демона и неуклюже нависая, пыталась вставить его в себя.

— Нет. — Коротко выкинул демон и в голосе послышалось раздражение.

Тогда девушка развернулась спиной к Каэрону и он удовлетворительно кивнул, но она этого уже не увидела. Она осторожно медленно насаживалась, направляя член рукой, и демон потерял терпение. Он обхватил ее талию и одним рывком вошёл на всю длину. Лиэрия вскрикнула, выгибаясь всем телом.

— Двигайся. — Скомандовал Каэрон.

Ангел изо всех сил поднималась и опускалась на член снова и снова. Она уже знала, что как только демон кончит, будет небольшой перерыв, но ей не хватало знаний и опыта, чтобы заставить его делать это быстро. Она двигала бедрами и чувствовала, как член словно разрывает ее изнутри. В этой позе он ощущался особенно голубоко. Из нее текла смазка и, когда член снова проникал внутрь, из вагины раздавался громкий хлюпающий звук.

— Крылья. — Едва слышно произнес демон, увлеченный тем, как девушка старается.

Лиэрия призвала свои крылья и расправила их. Каэрон тут же схватил их и потянул на себя. Девушка забилась быстрее, от боли и страха, что он может и оторвать их. В какой-то момент она привстала слишком высоко и член выскользнул из нее. Лиэрия быстро сориентировалась и попыталась вставить обратно, но взбешённый демон одним ударом сбил ее на пол. Он сел на кровати, поставив ноги на пол, девушка не шевелилась, боясь разозлить демона ещё сильнее.

— Ползи сюда. — Приказал Каэрон.

Ангел аккуратно поднялась и на четвереньках приблизилась к демону. Тот схватил ее за волосы и притянул к члену.

— Открой свой рот. — С насмешкой произнес Каэрон. - Широко. - Уточнил он и с наслаждением наблюдал, как милое личико искажается ужасом.

Лиэрия попыталась вырваться, но Каэрон сильно тряхнул рукой, и девушка осознала, что из этой мертвой хватки ей не хватит сил .... Она закрыла глаза и послушно открыла рот. Некоторое время ничего не происходило, и Лиэрия снова открыла глаза. Именно этого демон и ждал.

— Ты должна смотреть. — Он медленно потянул за волосы, и член по миллиметру не спеша проникал внутрь.

Демон хотел сорваться в бешеный ритм, хотел как можно скорее кончить и заставить ангела все проглотить. Но наслаждение моментом взяло верх. Он видел её испуганные глаза, смотрел, как меняется выражение ее лица, когда член заполняет рот. Когда он вошёл на половину, она все же зажмурилась. И, разозлившись, он резко толкнулся вперёд. Лиэрия била ее по ляшкам, старалась отстраниться, но это не помогало. Уверенными движениями демон насаживал ее ртом на свой член снова и снова. Она стонала, шумно вдыхала носом воздух, пыталась замедлить темп, вцепившись в его руку. Несколько долгих мгновений и сперма обожгла ей горло. Каэрон полностью вошёл, запрокидывая голову назад и наслаждаясь. Лиэрия изо всех сил пыталась вырваться или отстраниться. Солено-горькая вязкая жидкость неприятно обволакивала рот. Она попыталась проглотить, но вкус был столь отвратительный, что тело отвергло сперму обратно. Девушка закашлялась, а сперма не переставала заполнять ее рот. Наконец, демон одним резким движением отшвырнул ангела. Лиэрия упала на бок, откашливась, из ее рта текла сперма. Она быстро перевернулась на живот и поднялась, пытаясь как можно больше жидкости счистить изо рта. Как только оргазм отпустил Каэрона, он поднялся и, схватив девушку за волосы, поставил на ноги. Он смотрел ей прямо в глаза, и она хотела убежать и спрятаться. Сперма испачкала все ее лицо, а во рту ещё оставалось немного жидкости и больше всего она хотела её сплюнуть и прополоскать рот.

— Проглоти. — Лицо демона стало острее, оно немного потяло человеческое очертание. - Или я кончу ещё раз и заставлю тебя проглотить все разом.

Лиэрия замерла, ярко представляя себе ещё один такой процесс. Она собрала все свои силы, чтобы подавить рвоту. Шумно сглотнув, девушка почувствовала, как вязкая текстура медленно спускалась внутри нее. Каэрон остался доволен, наблюдая, как на лице Лиэрии выступает неподдельное отвращение.

Глава 25

Ваэлор медленно вошёл в трапезную залу — и бурные обсуждения, которые до этого гудели, как рой разъярённых ос, резко стихли. Голоса оборвались на полуслове, звон кубков и тарелок стал неловким, будто каждый звук выдавал чью‑то вину.

Трапезная была устроена просто, но внушительно: в центре — длинный общий стол, за которым сидели Творцы. Кто‑то склонялся над свитком, кто‑то жестикулировал, доказывая свою правоту, кто‑то просто слушал, постукивая пальцами по столешнице. По периметру залы стояли отдельные столы — на них теснились блюда с едой: горячие пироги с пряными травами, ломти запечённого мяса, миски с тушёными овощами, корзины с хлебом, ещё тёплым, с хрустящей корочкой. Рядом — столы с напитками: кувшины с вином, кувшинами с медовухой, графины с настоем из трав, чаши с молоком, бутылки с тёмным соком. Всё это выглядело изобильно, почти празднично — и оттого тишина, накрывшая залу, казалась ещё тяжелее.

Никто не смел побеспокоить Ваэлора, пока он сидел в своих апартаментах. Даже самые срочные вопросы откладывали, словно само его отсутствие было знаком: не трогайте, не спрашивайте, не напоминайте. Творцы умели отворачиваться от действительно важных проблем — будто если долго не смотреть на трещину, она перестанет расти. Но трещина росла. И теперь она была у всех на виду.

Ваэлор прошёл к столу с напитками — медленно, не спеша, будто каждое движение требовало отдельного усилия. На него смотрели. Не открыто, а боковым зрением, исподволь, как смотрят на того, кто вот‑вот сорвётся. Он взял кувшин, стакан, налил себе морс. Черничный — его любимый. Когда‑то этот морс был для него особенным: терпкий, чуть кисловатый, с глубоким ягодным послевкусием, он напоминал ему о лете, о простых радостях, о времени, когда мир казался понятным. Сейчас морс казался безвкусным, пресным, будто кто‑то выжал из него всю суть, оставив только цвет и форму. Ваэлор сделал один глоток, поставил стакан — так и не допив — и так же медленно покинул трапезную.

Тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком, похожим на удар колокола.

В зале повисла тишина. Творцы сидели, переглядывались, но не спешили возвращаться к беседе. Никому не хотелось говорить первым. Всем было не по себе.

Дочь Ваэлора — Лиэрия — в плену в нижнем мире. И никто не может помочь ей.

Это было не просто горе одного из них — это был удар по самой их уверенности, по их картине мира. Все, кто попадает в нижний мир, принадлежат демонам. Если демон не откажется добровольно, ничто и никто не сможет забрать «собственность» демона из нижнего мира. Кто бы мог предположить, что однажды великим Творцам понадобится разрешение Каэрона?

Они относились к демонам как к неизбежному, всегда существовавшему злу — как к шторму, пожару, землетрясению: неприятно, разрушительно, но не достойно уважения. Они не признавали силу демонов, потому что это означало бы признать, что не всё подвластно Творцам. Убеждённость в собственном превосходстве ослепляла их. И они сами сожгли все мосты, по