Пламя огненного дракона

— Как дела у вас, мальчики? — небрежно обратилась Изабелла к стражам, останавливаясь в нескольких шагах и слегка наклоняя голову, будто искренне интересовалась их самочувствием.

— Хочешь выйти? — спросил один из стражей, и его лицо исказилось жестокой ухмылкой, обнажившей ряды острых зубов.

Да, Изабелла была хороша, но оба уродца точно знали, зачем она пришла, и не собирались этого давать.

— Сразу к делу? — удивлённо спросила она, изображая разочарование, и чуть надула губы, словно обиженный ребёнок. — А я‑то думала, мы поболтаем о жизни, о вечности…

— Мы не выпустим тебя. Никто не покидает Нижний мир, — прорычал второй страж, скрестив свои массивные руки на груди.

— Кроме меня, — Изабелла подмигнула одному из стражей, и тот против воли чуть приподнял уголки губ — ему нравилась её дерзость.

— Ты тоже остаёшься тут, — как отрезал произнёс второй страж, и в его голосе не было ни намёка на уступку.

— Сегодня в мире людей представление, — заманчиво произнесла дьяволица, понизив голос до шёпота, будто делилась тайной. — Я так хочу посмотреть. Хоть немного.

В её голосе звучала просьба и детское лукавство, смешанное с настоящей тоской. Она действительно устала от вечности в этих стенах, от игры, которую приходилось вести каждый день.

— Тебе там делать нечего, — стоял на своём страж.

— Вы такие злые! — воскликнула Изабелла, игнорируя запрет и делая шаг вперёд, но не переступая черту, за которой начиналась их территория. — Вы так давно в Нижнем мире, всё знаете, всё видели. Представьте, каково мне? Я же ничегошеньки не знаю. Я же дьявол! И никак не могу навредить людям. Мне бы одним глазком увидеть эту битву!

В глазах Изабеллы вспыхнул огонь любопытства, хотя внутри всё сжалось от одной мысли о том, что она может увидеть. Но она знала: если не попробует сейчас, потом будет поздно.

— Ладно, — неожиданно уступил один из стражей, тот, которому она подмигнула. Он тяжело вздохнул, будто сам себе не верил.

Изабелла взвизгнула и бросилась обнимать своего покровителя. Страж неохотно отцепил её от себя, ворча что‑то о «бесстыдстве и наглости», и открыл ворота, очерчивая портал резким движением крюка.

— Если Творцы узнают, я тебя лично придушу, — пригрозил второй страж, сверля её взглядом, полным угрозы.

Изабелла воодушевлённо закивала, будто обещала быть самой послушной дьяволицей на свете, и, подарив воздушный поцелуй двум чудищам, ловко исчезла в портале.

Мир людей.

Полукровка тяжело поднялся с земли. Он уже немного освоился и даже нанёс несколько ударов, но не попал ни разу. Человек, атакующий его, молчал, и эта тишина пугала мальчишку даже больше, чем меч. Он не понимал, почему они сражаются, зачем этот человек хочет его ранить. Очередная атака от героя заставила Полукровку отпрыгнуть, и на этот раз он смог увернуться. Вторая атака настигла его — меч скользнул по плечу, и демон взвыл от боли, хватаясь за рану.

В этот момент из портала выпархнула Изабелла. Её крылья раскрылись на долю секунды, чтобы смягчить приземление, а потом сложились за спиной, словно она всю жизнь ходила по земле.

— Полукровка! — воскликнула она, увидев мальчишку в форме демона. В её голосе было столько облегчения, что оно почти заглушило шум города.

Увидев свою тётю Беллу, Полукровка почувствовал, как страх отпускает его, как безумие, охватившее его, отступает, уступая место простому, живому чувству — радости от того, что он не один. Он моргнул, и демоническая форма начала таять: чешуя исчезла, крылья втянулись, когти укоротились, и перед героем стоял мальчуган лет двенадцати, с раной на плече и слезами на щеках.

Герой от удивления чуть не выронил меч. Перед ним стоял не монстр, не угроза миру, а ребёнок. Он замер, переводя взгляд с мальчишки на Изабеллу и обратно, пытаясь осознать, что происходит.

Мальчишка бросился к дьяволице и вцепился в неё так крепко, будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Изабелла обняла его так же крепко, словно не видела его несколько лет, и прижала к себе, закрывая от всего мира.

— Тётя Белла, ты заберёшь меня? — с надеждой в глазах спросил Полукровка, уткнувшись ей в плечо. По её взгляду он почти сразу понял, что она не сможет этого сделать, но он был благодарен, что она тут, с ним.

— Ты злодей? — впервые за всё время подал голос герой. Он уже не стоял в боевой стойке, удивлённо рассматривая Изабеллу и понимая, что она не опасна.

— Нет, наверное, — неуверенно произнёс Полукровка, отстраняясь от Изабеллы, но не выпуская её руку. — Я бы не хотел драться.

— Но ты демон, ты проник на землю, чтобы уничтожить её! — поведал свою версию событий герой, всё ещё пытаясь удержать в голове ту картину мира, которую ему показали Создатели.

— Не думаю, — искренне произнёс Полукровка. — Я очень хочу вернуться домой.

Герой оторопел. Он убрал меч в ножны и решил подойти к странным существам, чтобы разобраться, но не успел сделать и шага. Внезапно огненная атака поразила Изабеллу — яркая вспышка, резкий запах горелой кожи. Дьяволицу отбросило в сторону, и от её тела пошёл дым.

— Остановись! — прокричал Полукровка, и голос его дрожал, разрываясь между яростью и отчаянием.

— Я ничего не делал! — крикнул герой, поднимая руки и отступая, опасаясь подходить ближе.

Полукровка посмотрел наверх, будто чувствовал вмешательство извне, и в этот момент понял: это не герой, не случайность, не судьба. Это была воля Создателей — они не собирались оставлять никаких лазеек. Затем он посмотрел на своего противника, но тот спокойно стоял, растерянный и беспомощный.

— Значит, у этого сюжета нет другого исхода, — спокойно произнёс Полукровка, и в его словах прозвучала не детская покорность, а горькое понимание взрослого человека, который слишком рано узнал, как работает мир.

— Ты о чём? — уточнил герой, не понимая, что говорит парнишка.

— Не трогайте тётю Беллу, — чётко произнёс Полукровка и сам подошёл к герою, глядя ему прямо в глаза.

— Я не собирался, — честно признался герой, чувствуя, как земля уходит из‑под ног.

— Я не тебе, — пояснил мальчишка. — Убей меня.

Он встал на колени и склонил голову, словно принимал приговор, который был вынесен задолго до его рождения.

Герой отшатнулся от него, будто слова обожгли его сильнее любой магии.

— Ты спятил? Зачем мне это?

— Ты же напал на меня, не раздумывая. Нужно закончить начатое.

Герой достал меч и демонстративно бросил его на землю с глухим стуком. Металл звякнул, и этот звук прозвучал как отказ.

— Уходите отсюда, — попросил он, и в его голосе было столько усталости, что казалось, будто он проиграл битву ещё до того, как она началась.

Поле битвы застыло, словно кто‑то наложил на мир невидимый слой льда. Растерянный герой замер, будто пытался удержать равновесие на краю пропасти. Смирившийся Полукровка стоял неподвижно — не из храбрости, а из полного отсутствия сил сопротивляться тому, что должно было случиться. Раненая Изабелла лежала на земле, от её опалённых крыльев поднимался лёгкий дым, а перья, когда‑то отливавшие алым и золотом, теперь были чёрными и ломкими, как перегоревшие спички.

Время словно замерло, и никто не двигался. Один смирился с судьбой, другой пошёл против неё, бросив меч. В этой тишине слышался только слабый, прерывистый свист ветра, гулявшего между бетонных плит.

Внезапно с неба хлынула сокрушительная энергия — не молния, не пламя, а чистый, безжалостный поток силы, который будто разрывал саму ткань пространства. Он нацелился на Полукровку, и воздух вокруг мальчишки задрожал, как над раскалённым камнем. Герой вскинул голову вверх, оценил силу атаки — и со всех ног бросился прочь, не думая ни о достоинстве, ни о том, как это выглядит. Он просто хотел выжить.

А Полукровка даже не дёрнулся. Он стоял, глядя прямо перед собой, будто уже видел то, что должно произойти, и не мог — или не хотел — ничего изменить.

Изабелла видела всё слишком мутно: мир превратился в акварель, где краски растеклись и смешались. Она протянула руку к мальчишке, но не смогла удержать даже собственный вес — ладонь бессильно упала на землю, и сознание погасло, как фитиль, залитый водой.

Удар был сокрушительный. Земля под ногами Полукровки вспучилась, а затем провалилась, будто её втянуло внутрь. Магические щиты, которые успели вспыхнуть вокруг героя и Изабеллы, рассыпались снопом искр, не выдержав напора, но сами они не пострадали.

Герой, всё ещё дрожа от страха, в шоке смотрел на мальчугана. Тело Полукровки было словно вбито в землю, плечи утонули в рыхлой почве, а вокруг него расходились трещины, как круги по воде. Переборов страх, герой почти подполз к нему, ожидая новой атаки, готовый в любую секунду снова сорваться с места.

Полукровка взглянул на героя, и в его глазах офисный работник не увидел ни злости, ни ненависти, ни даже обиды на весь мир. Там была не ярость, а тихая, почти незаметная горечь — обида не на конкретного человека, а на несправедливость, которая не спрашивала ни его мнения, ни его желания. В этих глазах читалось: «Я ведь ничего плохого не сделал. Почему со мной так?»

Полукровка протянул герою сжатую ладонь, а потом раскрыл её. На грязной, дрожащей ладони лежала маленькая деревянная статуэтка. Грубовато вырезанная, но в ней безошибочно угадывались черты Изабеллы: изгиб шеи, линия плеч, даже то, как будто она слегка наклоняла голову, когда смеялась. Герой невольно глянул в сторону дьяволицы, словно хотел убедиться, что это не иллюзия.

— Она жива, — успокоил мальчишку герой, сам не зная, правда ли это, но чувствуя, что сейчас важнее всего дать ему хоть какую‑то опору.

Полукровка слегка улыбнулся — так слабо, что улыбка больше походила на попытку удержать слёзы. Он закрыл глаза, будто погружаясь в глубокий сон, где не было ни боли, ни страха, ни чужих решений.

Герой подобрал статуэтку и спрятал к себе в карман, словно она могла стать доказательством того, что всё это ему не приснилось. Он не верил в то, что происходит. У этих существ не было желания убивать или разрушать. Они просто хотели быть в безопасности, хотели домой.

«Герой ли я сам?» — этот вопрос ударил изнутри, как тяжёлый кулак, и к горлу подступила тошнота. Он вдруг почувствовал себя не спасителем, а частью машины, которая ломает жизни, не замечая этого.

В этот момент прямо над площадкой открылся портал — не плавный, не изящный, а резкий, как разрыв ткани. Из него вышел Создатель со стихией огня. Его фигура пылала, но не сгорала: вокруг него воздух дрожал и плавился, а одежда казалась сотканной из языков пламени. В его взгляде не было ни интереса, ни любопытства — только скука и раздражение.

— Чёрт, испортили всё веселье, — процедил он, и в голосе было разочарование с примесью злости, будто ему не дали досмотреть любимый спектакль. Он недовольно цокнул языком, подошёл к Изабелле и небрежно подобрал её с земли, словно мешок картошки, не заботясь о том, что её крылья хрустят, а тело безвольно свисает.

— Зачем вы это сделали?! — со злостью крикнул герой, и его голос прозвучал неожиданно громко в этой оглушительной тишине.

Создатель обернулся и посмотрел на мужчину так, как смотрят на противно ползущую тварь по земле — с брезгливым, холодным безразличием, будто герой был не человеком, а пятном, которое портит вид.

— Забудь, — коротко бросил Создатель, и это слово прозвучало как заклинание, стирающее воспоминания.

Он шагнул обратно в портал, унося с собой Изабеллу, и пространство сомкнулось за ним, будто его и не было. И в тот самый миг, когда силуэт Создателя растворился в переливах перехода, тело Полукровки начало таять. Сначала исчезли очертания рук, потом расплылись черты лица, а следом и всё остальное превратилось в мерцающую дымку, похожую на утренний туман, который сгоняет первый луч солнца. Частицы света кружились в воздухе, словно пытаясь задержаться, но их неумолимо затягивало в закрывающийся разлом. Через несколько секунд на том месте, где лежал мальчишка, осталась лишь вмятина в земле да тонкий слой серебристой пыли, которую тут же подхватил ветер и разнёс по площадке.

Герой некоторое время постоял, покачиваясь, словно после сильного удара. Он озирался по сторонам, не понимая, почему он в разгар рабочего дня находится на строительной площадке, среди бетонных плит и песка, где ещё минуту назад бушевала магия. В голове звенело, а реальность казалась слишком плоской и серой, как старая фотография.

Нужно было выбраться с этого объекта, вернуться в офис, сделать вид, что ничего не случилось. Но в груди оставалось странное, колючее чувство — будто он только что прошёл через что‑то важное и не смог этого удержать.

Глава 22

Каэрон заваривал чай, когда пространство вдруг дрогнуло — словно воздух над кружкой пошёл рябью, и в этой ряби проступил знак. Он был не из света и не из тьмы, а будто соткан из тишины: тонкие линии сплетались в спираль, которая то сжималась, то раскрывалась, будто дышала. По краям знака мерцали крошечные искры, похожие на застывшие мгновения, и от них по коже бежали мурашки. Это был знак призыва — прямой, бесцеремонный, не терпящий отказа.

Демон поморщился. Ему казалось, что он уже всё принял, смирился, пережил и даже научился жить с горечью на языке. Меньше всего сейчас хотелось видеть создателей, слышать их голоса, чувствовать их взгляды, в которых всегда сквозило что-то вроде насмешливого любопытства. В его глазах они давно стали отвратительными — как и эта бесконечная игра, как и он сам в ней.

Пустая кухня его жилища будто подчёркивала эту тишину: стол, пара стульев, полка с жестяными банками, на стене — треснувшее зеркало, в котором мелькала тень. Кружка, над которой поднимался пар, казалась единственным живым предметом в комнате. Каэрон смотрел на неё, и внезапная грусть накрыла его тяжёлым покрывалом. Это была не острая боль, а тихая, тягучая потеря — будто из мира вынули что-то важное, и теперь всё звучало чуть глуше, смотрелось чуть тусклее. Внутри он уже решил: больше никаких игр. Ни одной. Пусть мир рушится, пусть боги смеются — он больше не будет частью этого спектакля.

Когда он появился в зале создателей, то зачем-то поправил свои длинные волосы — жест, выдававший внутреннее напряжение. Здесь всё было чужим: холодный камень, мерцающие сферы, в которых кружились обрывки чужих судеб, и сами создатели, каждый из которых был чем-то занят с преувеличенной сосредоточенностью. Атмосфера была угнетающей, тяжёлой, словно воздух пропитался усталостью и разочарованием. И это даже немного порадовало Каэрона. Значит, его Полукровка не стал развлекать повседневность создателей, не скрашивал их скуку. Мысль об этом принесла странное, горькое удовлетворение.

— У нас для тебя кое-что есть, — с неприязнью произнёс Ксентор, не поднимая глаз.

Каэрон подошёл ближе. За Оком Судеб, на холодном полу, лежала Изабелла. Её волосы рассыпались тёмным веером, одежда была изодрана, будто её швыряло сквозь острые грани миров. Лицо было бледным, почти прозрачным, а на коже виднелись тонкие серебристые линии — следы чужой силы, которая пыталась её сломать. Она не была ранена в привычном смысле, но выглядела так, будто из неё вынули стержень, основу, на которой держалась её воля.

Страх и гнев смешались в демоне, сплетаясь в тугой узел. Он ринулся к дьяволице, не чувствуя под собой пола. Изнутри начала подниматься энергия — дикая, первозданная, готовая стереть этот зал, этих создателей, весь мир, если понадобится. Но внезапно Изабелла пришла в себя. Её глаза открылись, в них плескалась усталость и какая-то детская, беспомощная просьба.

— Хочу домой, — из последних сил тихо произнесла она.

Эта простая фраза, такая человеческая, такая уязвимая, отрезвила Каэрона, словно ведро ледяной воды. Гнев рассыпался, оставив после себя только острое, болезненное осознание того, как близко он был к краю. Он аккуратно взял её на руки, чувствуя, как дрожит её тело, и переместился в нижний мир.

В его обители, укрытой от чужих глаз и чужих игр, он уложил Изабеллу на кровать, укутал в тяжёлые ткани, которые хранили тепло, и сел рядом, не зная, что делать дальше. Удар создателей повредил её внутреннюю силу — не тело, а саму суть, ту искру, что делала её собой. Она долго приходила в себя, то проваливаясь в забытье, то открывая глаза с растерянным взглядом, будто не узнавая комнату, не узнавая его.

Каэрон не знал, как и чем её лечить. Он пытался понять природу их силы, искал ответы у других дьяволов, стучался в двери тех, кто знал больше, чем следовало. Но каждый ответ был неполным, каждый совет — лишь половинчатым решением. Он едва спал, забывал поесть, дни сливались в одно бесконечное ожидание, когда она наконец откроет глаза и скажет что-то кроме «хочу домой». Зазел не отходил от него ни на шаг — молчаливый, верный, он приносил воду, менял ткани, тихо сидел в углу, когда Каэрон опускал голову на руки и сжимал кулаки, пытаясь сдержать дрожь.

С того момента Каэрон больше ни разу не принял участия в игре. Он словно вышел из неё, оставив за спиной все правила и все ставки. Со временем он стал спокойнее, сдержаннее, будто сбросил с себя тяжёлую броню, которая раньше была ему необходима. Изабелла заметила, что в нём пропало то демоническое, что всегда витало вокруг него — острые края, вспышки ярости, холодная отстранённость. Теперь он был просто Каэроном: внимательным, терпеливым, иногда задумчивым, но уже не тем разрушителем, каким был раньше.

Потеря Полукровки стала для него сильным ударом, тихой раной, которая не кровоточила, но ныла при каждом воспоминании. А мысль о том, что он чуть не потерял Изабеллу, до сих пор наводила на него ужас — такой глубокий, что иногда по ночам он тихо вставал, подходил к её кровати и просто смотрел, убеждаясь, что она дышит, что она здесь, что этот хрупкий мир всё ещё держится.

Глава 23

Настоящее.

Зазел стоял посреди руин и молча смотрел на то, что осталось от жилища его господина. Вчера это было величественное строение — мрачное, но исполненное древнего достоинства, с колоннами из обсидианового стекла и стенами, впитавшими в себя века тёмной истории. Сегодня — груды обломков, пыль и тишина, от которой хотелось чесать рога.

Он вздохнул, закатил глаза и принялся за работу.

Первым делом Зазел собрал уцелевших теневых прислужников — бессловесных созданий из сгустков мрака, послушных, но не отличающихся сообразительностью, — и распределил задачи. Одни разбирали завалы, вытаскивая из‑под обломков то, что ещё можно было спасти. Другие осторожно поднимали фрагменты колонн, измеряли, сравнивали, пытались понять, какая часть куда относится. Третьи готовили раствор — смесь пепла, тёмной смолы и толчёного обсидиана, которая когда‑то держала стены так крепко, что те пережили не одно вторжение.

Колонны были главной бедой. Обсидиановое стекло — материал редкий, капризный, встречающийся лишь в самых глубоких расщелинах нижних миров. Зазел хорошо это знал, и знание это раздражало его сильнее с каждым часом. Он посылал прислужников на поиски, но те возвращались либо ни с чем, либо с кусками обычного камня, который и близко не стоял рядом с тем, что нужно. Полудемон закатывал глаза так часто, что к вечеру первого дня они начали побаливать.

— Может, хоть из базальта слепим, — пробормотал он, разглядывая черепок колонны, который держал в руках. — Господин и не заметит разницы. Наверное.

Он сам в это не верил. Каэрон замечал всё.

Стены восстанавливались легче — частично потому, что часть их уцелела, частично потому, что для кладки годился менее специфический материал. Зазел руководил процессом с мрачной деловитостью, указывая, где укрепить, где заменить, где оставить старую кладку как есть — из уважения к прошлому. Он работал методично, и к исходу первых суток контуры зала начали проступать сквозь руины, как скелет сквозь истлевшую ткань.

И в эти часы работы, в моменты, когда руки заняты, а мысли свободны, Зазел вспоминал.

Он вспоминал, как Каэрон ранил Морзака.

Это было… красиво. Слово казалось странным для описания насилия, но Зазел не находил другого. Господин двигался так, будто само пространство расступалось перед ним — не спеша, не напрягаясь, с ленивой грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Один взмах — и Морзак, эта груда мышц и тупой ярости, отлетел так, будто его ударила не рука, а сама тьма. Зазел почувствовал восхищение — острое, почти физическое, как будто что‑то в его собственной груди откликнулось на силу господина. Вот ради такого стоило служить. Вот ради такого стоило восстанавливать колонны из обсидианового стекла, даже если для этого придётся перерыть весь нижний мир.

---

После визитов Создателей, Творцов и Морзака наступило затишье.

Оно пришло не сразу — сначала была тревожная тишина, когда каждый звук казался предвестником нового вторжения. Зазел вздрагивал от каждого шороха, бросал работу и выглядывал, проверяя, не приближается ли кто. Но дни шли, и никто не приходил. Тишина стала спокойной, потом — привычной, потом — почти уютной.

Время текло ровно, как тёмная река в нижних мирах: без порогов, без водопадов, без неожиданных поворотов. Зазел восстанавливал колонну за колонной, стену за стеной, потолочные своды, дверные проёмы, те мелкие детали, которые никто, кроме него, не замечал, — узор на пороге, форму замковых камней, угол наклона арки. Работы было много, и он был за неё благодарен — без работы мысли начинали блуждать, а блуждать в последнее время они предпочитали в опасных направлениях.

Изабелла стала появляться на третий день затишья.

Она приходила без предупреждения — просто возникала в дверном проёме, который Зазел к тому моменту уже восстановил наполовину, и оглядывала место работ с выражением, в котором смешивались насмешка и искреннее любопытство. В её взгляде было что‑то хищное, но не злое — скорее игривое, как у дьяволицы, которой нравится наблюдать, как кто‑то упорно бьётся над трудной задачей.

— Ты уверен, что это жилой дом, а не руина, которую ты решил не убирать? — спросила она при первом визите, переступая через обломок колонны.

— Это бывшая руина, которую я привожу в порядок, — ответил Зазел с достоинством, хотя руки были по локоть в тёмной смоле. — Бывшая — в смысле бывшая в этом состоянии.

— Бывшая в этом состоянии, — повторила Изабелла с улыбкой, в которой мелькнули острые кончики клыков. — Зазел, тебе бы найти другую работу. Что‑нибудь спокойное. Не требующее вкуса.

Зазел открыл рот, но не нашёл, что ответить. Изабелла кивнула, огляделась ещё раз — её взгляд задержался на коридоре, ведущем вглубь жилища, туда, где располагались покои Каэрона, — и ушла.

Она не зашла к господину. Зазел отметил это.

При втором визите — два дня спустя — она принесла ему странный напиток: густой, тёмно‑красный, с пряным, чуть горьковатым запахом, и сказала, что это «для рабочих». Зазел подозревал, что дьяволицы редко делают что‑то просто из доброты, но промолчал. Изабелла постояла минуту, снова посмотрела в сторону покоев Каэрона и снова ушла, не заходя.

При третьем визите она сказала:

— Знаешь, Зазел, если ты будешь так медленно восстанавливать, твой господин состарится раньше, чем закончишь.

— Мой господин не стареет, — ответил Зазел.

— Значит, у него будет масса времени наслаждаться ремонтом.

Она засмеялась — негромко, с той особой интонацией, которая бывает только у тех, кто привык играть с чужими нервами и получать от этого удовольствие, — и ушла.

Зазел застыл на месте.

Он стоял с мастерком в одной руке и куском обсидиана в другой и смотрел ей вслед. Дверной проём — отреставрированный, с правильным углом наклона и аккуратными швами — был пуст. Изабелла ушла, а он всё стоял и смотрел, и в его взгляде была задумчивость, которая не имела отношения ни к колоннам, ни к раствору, ни к обсидиановому стеклу.

Он не понимал её.

Изабелла не заходила к Каэрону. Ни разу. Не спрашивала о нём напрямую, не пыталась передать сообщение, не проявляла интереса — по крайней мере, открыто. Но она приходила. Снова и снова. Короткие визиты, пять‑десять минут, не больше — и каждый раз её взгляд скользил в сторону покоев господина и каждый раз возвращался ни с чем.

Зазел не был глуп. Он был полудемон, и в нём намешано достаточно тёмной крови, чтобы чувствовать тонкие течения — не чужие эмоции, нет, скорее направления чужих мыслей. И направление мыслей Изабеллы было… неоднозначным.

Может, ревность? Идея казалась абсурдной — ревновать демона к дьяволице, — но Зазел давно перестал доверять абсурду. В мире, где Создатели спорят с Творцами, а демоны ранят высших сущностей одной ленивой рукой, абсурд — не аргумент. Изабелла могла ревновать Каэрона к ангелу — к этой… как её… — Зазел не помнил имени, но помнил, что от ангела пахло чем‑то невыносимо светлым, и это его раздражало. Могла. Или не могла. Или ей было просто любопытно. Любопытство тоже не чуждо дьяволицам, хотя они предпочитали называть его «развлечением».