Игры Богов

Стук каблуков уходил по коридору, отзвуки становились всё тише, растворялись в камне, в воздухе, в тишине, которая после них казалась ещё тяжелее. И каждый удар каблука по полу отзывался в Зазеле глухой болью от раны — не физической, а той, что глубже: болью понимания, что он не может никому помочь, не может изменить ничьих решений. Стук становился всё тише, и вместе с ним затихала и эта боль — не исчезала, а пряталась, как прячется огонь под слоем пепла, готовый вспыхнуть снова, стоит только подуть ветру.

---

Каэрон держал в руке кусок дерева, а в другой сжимал свой инструмент, которым вырезал фигурки. Он искал ту фигурку, что вырезал много лет назад, и не смог найти. Вероятно, она потерялась после того, как они с Морзаком разнесли часть его дома, — в той бессмысленной, яростной схватке, которая казалась тогда важной, а теперь выглядела просто как растрата сил. Он то бросал кусок древесины на стол, то снова брал его в руку, будто надеялся, что дерево само подскажет ему форму, которую нужно придать. Образ Изабеллы расплывался перед глазами, как отражение в мутной воде, и только её игривые глаза оставались чёткими — яркими, насмешливыми, живыми.

В дверь постучали, и демон вздрогнул. Зазел никогда не стучал. По усилившемуся сладкому аромату Каэрон понял, что это ангел.

— Что нужно? — грубо спросил демон, внимательно разглядывая кусок древесины, будто в нём было спрятано всё, что ему нужно знать.

Лиэрия вошла. Она сделала это уверенно, но осторожно, будто шла по тонкому льду и знала, что один неверный шаг может всё разрушить. Каэрон не поднял на неё взгляд, он гипнотизировал деревяшку, как будто она могла дать ему ответы, которых он не находил в себе. Лиэрия бросила на неё быстрый взгляд, но понимала, что лучше начать говорить, пока Каэрон не потерял терпение.

— Ты сказал, что я не являюсь падшим ангелом. Да и я не чувствую изменений, — бодро начала девушка, и в её голосе прозвучала не просто просьба, а потребность — та, что рождается, когда ты долго лишён того, что составляло твою суть.

Каэрон закрыл глаза. На самом деле он собирался с мыслями и подавлял желание приложить об стену это бесполезное существо, чтобы напомнить, где её место. Но вместо этого он просто сдерживал себя, как сдерживают бурю, которая рвётся наружу.

— И? — нетерпеливо спросил демон, едва сохраняя хладнокровие, будто каждое слово стоило ему усилия.

— Могу я посещать мир людей? Я хочу продолжить миссию, которую на меня возложили, когда я только стала ангелом, — произнесла Лиэрия, и в этих словах прозвучало не желание свободы, а желание смысла.

Атмосфера в комнате стала плотной, тяжёлой, как перед грозой. Казалось, даже воздух замер, прислушиваясь к тому, что сейчас произойдёт. Лиэрия замерла в ожидании, её поза была напряжённой, но не испуганной — она стояла прямо, готовая принять любой ответ. По лицу Каэрона ничего нельзя было понять: оно было неподвижным, словно вырезанным из камня. Его короткие рыжие волосы, обычно ровно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, будто он много раз проводил по ним рукой, пытаясь собрать мысли. Огонь в его глазах чуть угас, уступив место печали — не той, что приходит от слабости, а той, что приходит от понимания: мир не станет таким, каким ты хочешь его видеть.

Когда смысл просьбы медленно дошёл до него, демон удивился, что ангелу так важно выполнять свою функцию. Ему казалось, что после всего, что она пережила, миссия должна была стать для неё пустым словом, далёким воспоминанием. Но для Лиэрии это было не воспоминание — это была её суть.

— Печать творцов на тебя не действует, — произнёс Каэрон, отложил занимавшие его руки предметы, взял пергамент и перо. Что‑то быстро написав, он отложил перо. Поднеся руку ко рту, он закрыл глаза, и его резцы медленно превратились в длинные клыки. Каэрон проткнул ими руку, и капли крови потекли на пергамент, образуя его печать — такую нельзя было подделать.

Лиэрия осторожно забрала пергамент. Её рука немного дрожала, но не от страха, а от напряжения, от того, что она держала в руках не просто кусок бумаги, а разрешение на возвращение к себе.

— Спасибо, — искренне произнесла она.

— Ты всё ещё моя собственность. Не глупи и не пытайся сбежать, — в голосе слышался упрёк, словно ему приходилось объяснять очевидное, будто он устал повторять одни и те же слова.

— Да! — почему‑то ангел улыбнулась и произнесла это короткое слово с такой радостью, что оно прозвучало как победа. Для неё было важно вернуться в мир людей и закончить то, что она начала. И воодушевление от этой возможности перечёркнуло все страдания, которые она испытала до этого момента. Даже её положение больше не казалось ей чем‑то трагическим — оно было лишь преградой, которую она преодолела.

Зазел как раз проходил по коридору, когда Лиэрия направлялась к выходу. Он увидел пергамент и почувствовал на нём кровь своего господина — тяжёлый, густой, узнаваемый запах, который говорил о том, что печать настоящая, что решение принято. Впервые в жизни полудемон испытал надежду — чувство, которое было ему почти незнакомо. Оно было не ярким, не ослепительным, а тихим, осторожным, как первый луч солнца, который пробирается сквозь щели. Это была надежда не на счастье, не на лёгкую жизнь, а на то, что что‑то может измениться, что не всё застыло в одной точке, что даже в нижнем мире есть движение.

Он зашёл к Каэрону и застал того за разглядыванием деревянного бруска.

— Вы отпустили её? — в голосе был слышен восторг, лёгкий, почти детский, будто Зазел увидел чудо.

— С чего бы это? — с раздражением спросил Каэрон, не отрывая взгляда от дерева.

Зазел словно получил пощёчину. Он резко пришёл в себя, будто кто‑то сбросил на него ведро ледяной воды. Реальность вернулась мгновенно, со всей своей тяжестью.

— Предположил, — коротко ответил он и вышел, закрыв за собой дверь чуть тише, чем следовало бы, будто боялся нарушить ту тишину, которая осталась после его слов.

Глава 30

Ваэлор сидел неподвижно, будто высеченный из камня, и смотрел в одну точку — в тёмный угол комнаты, где тени сплетались в причудливые узоры, словно пытались сложить из себя чьи‑то забытые лица. В его взгляде не было ни гнева, ни отчаяния — только холодная, почти механическая сосредоточенность, за которой пряталась буря. Желание найти души прежних Создателей и измываться над ними, вымещая всю накопившуюся злость, пульсировало внутри, как вторая сердцевина, но он гнал эти мысли прочь, едва они начинали обретать форму. Это желание, о котором он боялся думать всерьёз, потому что оно нарушало все возможные законы мироздания, с каждой минутой становилось сильнее — не как пламя, что разгорается быстро, а как лёд, что медленно сковывает реку: незаметно, неотвратимо, беспощадно. Оно пробиралось под кожу, шептало, что справедливость — это не свет, а тьма, в которой можно разглядеть истину.

В дверь стукнули — негромко, но резко, так, что звук вонзился в тишину, как игла в плотную ткань. Ваэлор вздрогнул, путаясь в своих мыслях, будто его выдернули из глубокого сна, где он уже почти поверил в собственную правоту. Он медленно повернул голову, и в этом движении было столько тяжести, словно шея не хотела подчиняться, сопротивляясь возвращению в реальность.

---

Каэрон почти не спал этой ночью. Он лежал на своей кровати, не расправив её, как будто знал заранее, что сегодня он не будет спать, что сон — это роскошь, которую он себе не может позволить. Одеяло сбилось в бесформенный комок, подушки были отброшены куда‑то в сторону, а сам он то и дело переворачивался с боку на бок, будто пытался найти положение, в котором мысли перестанут кружиться, как стая встревоженных птиц.

Он упорно пытался вспомнить образ Изабеллы — не тот, что был нарисован в его памяти аккуратными штрихами, а настоящий, живой: тот момент, когда она приходила внезапно, неожиданно, будто сама реальность делала шаг в сторону, чтобы пропустить её. Она дарила ему всю себя — иронию, дерзость, вспышки смеха, которые звучали как вызов всему нижнему миру, — и исчезала, словно её никогда и не было. И теперь ему казалось, что без этих вспышек мир стал темнее, гуще, тяжелее.

Он перевернулся на бок и теперь испепелял взглядом стену, будто надеялся, что она треснет и откроет ему путь туда, где она сейчас. Мысль о том, что ему её не хватает, аккуратно погрузилась в голову — не грубо, не навязчиво, а именно так, как нужно: не слишком рано, чтобы не отпугнуть, и не поздно, чтобы не пожалеть. Да, он был бы рад, если бы она снова появилась. Просто. Как обычно. Но так, видимо, уже не будет, и он не понимал, почему. Смутно помнил, что видел её, когда был под действием аромата ангела, и от этого воспоминания становилось только горче: будто всё, что он чувствовал тогда, было не его истиной, а чужой иллюзией.

Каэрон закатил глаза: его размеренная жизнь превратилась чёрт знает во что. Хотя он пытался, он же не играл по правилам Создателей, всеми силами давал понять, что ему неинтересно, что ему ничего не нужно. Но они всё равно каждый раз отправляли ему девушку. Каждый раз вызывали к себе. Каждый раз.

Злость и обида поднимались откуда‑то из глубины, тяжёлые, маслянистые, тягучие, как смола, что долго копилась в расщелинах скал. Если бы Зазел не притащил этого ангела к нему тогда в жилище, то ничего бы этого не было. Но винить полудемона было глупо. Если бы он потащил её к Морзаку, тот сошёл бы с ума и убил бы девушку, поглотив её душу. Каэрон поднялся, провёл рукой по лицу, будто стирая с него остатки ночи. Да, по‑другому ничего бы не вышло. Но сейчас он словно столкнулся со стеной, которую не может обойти.

Он не отпустил ангела, хотя мог. Отношения с Изабеллой совсем сошли на нет, и он не знал, как их восстановить, не знал даже, стоит ли. Что‑то внутри не позволяло ему отпустить Лиэрию. Хотя он мог бы выгодно её обменять на что угодно, но ему было ничего не нужно. Ничего, кроме Изабеллы. Сейчас он остро ощущал это, и от собственной ясности становилось только тяжелее: признать, что ты чего‑то хочешь, — значит стать уязвимым. Возможно, он мог бы снизойти до Творца и продемонстрировать свою щедрость, но Каэрон не хотел этого. Его воротило от одного воспоминания о Ваэлоре, от его холодной уверенности, от того, как он смотрел на мир, будто имел на него полное право.

Каэрон вышел прогуляться. Он шагал по коридорам, потом по улицам нижнего мира, не выбирая пути, просто позволяя ногам нести его туда, где воздух чуть чище, где тьма не такая плотная.

Рассвет в нижнем мире наступал не как торжество света, а как тихое, почти стыдливое просачивание. Здесь не было солнца — лишь бледный, пепельный свет, который рождался не из небесной высоты, а из самой земли: из трещин в камне, из древних жил минералов, из невидимых источников, что тлели где‑то глубоко под ногами. Он поднимался вверх, как туман, только не белый, а серо‑фиолетовый, с редкими прожилками бледно‑золотого, будто кто‑то рассыпал по тьме щепотку звёздной пыли.

Небо оставалось тёмным — не чёрным, а густо‑синим, почти бархатным, и в нём не зажигались звёзды, потому что они здесь не жили. Вместо этого по своду медленно тянулись тонкие нити света — как трещины в тёмном стекле, через которые пробивался иной мир. Воздух становился чуть прохладнее, и эта прохлада не была освежающей: она была строгой, собранной, будто сама реальность подтягивала пояса перед новым днём. Тени не исчезали — они лишь меняли форму, становились менее плотными, более прозрачными, открывая то, что днём было скрыто.

Новый день. А значит, следует принимать новые решения. Каэрон остановился на краю обрыва, откуда открывался вид на бесконечные террасы нижнего мира — ступени из тёмного камня, уходящие вниз и теряющиеся в дымке. Ветер здесь был особенным: он не приносил запахов, не шевелил волосы, а просто проходил сквозь, проверяя, насколько ты крепок. Демон глубоко вдохнул, будто хотел вобрать в себя этот рассвет, сделать его частью себя, чтобы не забыть, что даже в вечной тьме бывает свет — пусть и такой тихий, что его можно не заметить, если не смотреть внимательно.

День начинался. И вместе с ним начинался выбор.

Глава 31

На выходе из Нижнего Мира Лиэрия показала пропуск стражам. Те развернули пергамент, переглянулись — молча, но красноречиво, одними бровями и уголками губ, — и пропустили её. Печать Творцов не распространялась на ангелов, только на нечисть, поэтому Лиэрия прошла сквозь неё свободно, даже не ощутив покалывания, о котором столько рассказывали. Для неё барьер был не стеной, а так — досадной мелочью, прозрачной занавеской, которую можно отодвинуть рукой.

Открыв портал к своей подопечной, ангел обернулась на ворота Нижнего Мира.

Ворота стояли в толще горы, словно вросшие в неё, — огромные, чёрные, отполированные временем до матового блеска. Они не были украшены ни резьбой, ни барельефами, ни узорами: только гладкая поверхность, и в этой гладкости было больше устрашения, чем в любом орнаменте. Казалось, что сами врата вырублены не из камня, а из тьмы, уплотнённой до состояния металла, и если присмотреться, можно увидеть, как по их поверхности медленно текут, пульсируют тёмные прожилки, будто ворота живые и дышат. Высотой они уходили куда-то вверх, теряясь в тени скального свода, и от этого казалось, что они не просто закрывают вход, а держат на себе тяжесть всего Нижнего Мира, как Атланты держат небо. И одновременно навевали восхищение: своей масштабностью, своей древностью, своей безапелляционностью. Эти ворота не просили войти и не запрещали. Они просто стояли. И каждый, кто проходил мимо, сам решал, что они для него — преграда или портал.

Уверенно шагнув в свой портал, Лиэрия не могла поверить, что добровольно вернётся в Нижний Мир. Не потому, что боялась. А потому, что это было неправильно. Ангел, который приходит и уходит, как ему вздумается, из обители демонов, — это противоречило всему, чему её учили, всему, что она знала. И всё же она шла обратно. По своей воле.

---

Зазел заметил это первым. Он не сказал ничего, не поделился наблюдением, просто отметил про себя, как отмечают явление, которое не помещается в привычную картину мира. Сходство Лиэрии и Полукровки было очевидным, и полудемон не ошибся.

Нижний Мир не смог перекроить их под себя. Не смог заразить своей жизнью, своими грехами, своей тьмой, которая въедается в душу, как ржавчина в железо, и меняет её до неузнаваемости. И Лиэрия, и Полукровка — они оба прошли сквозь эту тьму и остались теми, кем были. Сохранили чистоту помыслов, верность свету, цельность духа, незапятнанность намерений. Нижний Мир ломал сильных, corrupted мудрых, разъедал волю закалённых, но перед этими двумя он был бессилен. Будто в их душах было что-то, что не поддавалось тьме, не впитывало её, не принимало, — как камень, который не растворяется в кислоте, потому что его состав не позволяет.

---

В мире людей ничего не изменилось. Глобально. Были видны последствия бушевавших стихий: разрушенные дома, побитые поля, высохшие русла рек, которые нашли новые пути, обвалившиеся мосты и дороги, которые заросли травой, потому что по ним перестали ходить. Но люди такие существа — быстро приспосабливаются и так же быстро восстанавливают всё вокруг себя. Там, где полгода назад стояли руины, теперь теснились свежие постройки. Там, где была выжженная земля, зеленели новые всходы. Люди не забывали, но они откладывали горе на потом, сначала возводя стены, потом засевая поля, потом плача по ночам, когда работа закончена и воспоминания нечем заглушить.

Лиэрия с восхищением смотрела на свою подопечную. Будущей королеве удалось избежать отправки в Монастырь — той участи, которая ждала бы её, если бы прежние Создатели разбирались с её судьбой. Нет, девушка не просто выстояла: она предложила брату использовать её для политического союза с выгодным соседом, как только это будет необходимо. Не из самопожертвования, нет — из расчёта. Она понимала, что её положение шатко, что брат не вечен, что Монастырь всё ещё маячит на горизонте, и лучше быть полезной, чем опасной.

Сама же она искала себе союзников. Будущая королева понимала, что вся сила — в армии, и нужно переманить её на свою сторону. Точнее, её генералов. Но это было не просто. Генералы были людьми дела, не слова. Они не верили обещаниям, не велись на лесть, не доверяли красноречию. Они верили силе, выгоде и доказательствам, а у неё пока не было ни того, ни другого, ни третьего.

Лиэрия включилась в помощь быстро. Она усиливала настойчивость подопечной, когда та шла на переговоры и колебалась. Усиливала её честолюбие, когда оно притухало под тяжестью неудач. Усиливала её откровенность, когда та пыталась играть в загадки, вместо того чтобы говорить прямо. Подливала решительности, когда руки опускались, и выдержки, когда хотелось сорваться. Но ничего не помогало. Генералы уходили из кабинетов, не переходя на сторону женщины, вежливо кивали, обещали подумать и исчезали, и за их спинами закрывались двери, которые не открывались снова.

Лиэрия решила не расстраиваться, понимая, что это будет сложно и долго. Кропотливый труд, в котором нет места чудесам и внезапным озарениям. Шаг за шагом, генерал за генералом, разговор за разговором.

---

Возвращение в Нижний Мир было тихим. Лиэрия снова прошла сквозь печать, снова показала пергамент стражам, и те снова удивлённо переглянулись, будто ожидали, что в первый раз им привиделось, а теперь убедились: ангел действительно ходит туда-сюда, и это не сон, не ошибка, не галлюцинация. Один из стражей даже проводил её взглядом, чего раньше никогда не делал, и в его взгляде было что-то похожее на уважение или, по крайней мере, на любопытство, которое при ближайшем рассмотрении могло оказаться уважением.

Лиэрия вернулась к Каэрону. Он выделил ей дальние комнаты и давно её не беспокоил. Не приходил, не звал, не напоминал о себе. Дверь её комнаты была закрыта, и за ней было тихо, и в этой тишине Лиэрия обживала пространство, будто оно было её собственным, а не тюремным. Она разложила вещи, которые у неё не было, расставила книги, которых ей не дали, и пыталась чувствовать себя дома там, где домом не пахло.

И Лиэрия сделала то, что сделало бы любое существо с чистыми намерениями, — забеспокоилась сама. Не о себе. О нём. О демоне, который держал её в плену, который ломал её волю, который... который выделил ей комнаты и не беспокоил. И не приходил. И не напоминал. И было в этом молчании что-то, что тревожило её больше, чем крики и удары.

У дверей в комнату демона она застыла. Слова не приходили на ум. Что следует сказать? «Привет, я вернулась»? «Надеюсь, у тебя всё хорошо»? «Спасибо, что не трогаешь меня»? Каждая фраза звучала глупо, неуместно, фальшиво. Их отношения были довольно странными. Вернее, подобные отношения были для Лиэрии внове, а потому она считала их странными, даже не имея точки отсчёта. Пленница и тюремщик, которые не разговаривают неделями, и при этом пленница приходит проверить, всё ли в порядке с тюремщиком. Да, странно.

— Хватит там стоять! — из комнаты донёсся раздражённый голос, и Лиэрия вздрогнула, будто её прошибло током.

Она быстро вошла, почти вбежала, словно промедление могло обернуться чем-то неприятным.

Каэрон стоял у стеллажей с книгами, спиной к двери. Когда Лиэрия вошла, он развернулся к ней, вопросительно на неё смотря. В его взгляде не было ни злости, ни насмешки — только вопрос, спокойный и прямой, как взгляд существа, которому некогда играть в прятки.

— Я давно тебя не видела, хотела узнать, как ты, — честно призналась ангел, подбирая слова с осторожностью, с которой выбирают ступени на скользкой лестнице.

Демон хмыкнул и поманил её пальцем. Жест был ленивым, небрежным, будто он звал не ангела, а кота. Лиэрия неуверенно подошла к нему, замедляя каждый следующий шаг, стараясь не подходить слишком близко, будто между ними была невидимая линия, которую нельзя переходить.

— Ты очень странная, — почти шепотом произнёс демон, наклоняясь к девушке. Он наклонился так, что его лицо оказалось рядом с её, и от этого близкого дыхания, от этого тёмного тепла Лиэрия покраснела и замотала головой, не зная, что ответить и нужно ли вообще.

В этот момент дверь в комнату открылась и на пороге появилась Изабелла.

Каэрон замер, словно дикий зверь, которого заметили крадущимся в траве. Всё тело напряглось, взгляд застыл, движения остановились, будто кто-то нажал на паузу. Лиэрия обернулась и, не понимая, что ей нужно сделать, улыбнулась. Не потому что хотела, а потому что не знала, что ещё делать с лицом.

Атмосфера в комнате изменилась мгновенно, как меняется погода, когда солнце заходит за тучу. Воздух стал тяжёлым, густым, почти осязаемым. Изабелла не двигалась. Ничего не говорила. Она смотрела. Сложно было прочитать по её лицу мысли: оно было гладким, безупречным, как маска, вырезанная из фарфора, и за этой маской кипело что-то, о чём можно было только догадываться. Но Каэрон отметил пугающий факт: Изабелла была спокойна. А она никогда не бывала спокойной. Игривой — да, злой — бывала, любопытной — часто, язвительной, насмешливой, дерзкой, непредсказуемой, яростной, обольстительной. Но спокойной — никогда. Спокойствие не было её стихией, оно было ей противопоказано, как лёд противопоказан огню.

— Я пойду, завтра много работы, — непринуждённо произнесла ангел. Она чувствовала, что в комнате тяжело находиться, не понимала, почему, и решила покинуть это место, пока решение ещё было в её руках.

Когда она почти дошла до двери, Изабелла подвинулась, уступая ей проход. Она не смотрела на Лиэрию. Её взгляд гипнотизировал Каэрона, и тот не смел двинуться с места, будто между ним и дьяволицей протянулась невидимая нить, и любой шаг с его стороны мог либо порвать её, либо затянуть петлю.

Когда шаги в коридоре стихли, Изабелла захлопнула дверь так же быстро и неожиданно, как открыла её. Она бросилась прочь к выходу, и тяжёлые двери распахнула словно они были из пластика. Оказавшись снаружи, она тут же оторвалась от земли, часто махая крыльями, желая улететь так быстро, как только можно. Она не оглядывалась. Дьяволица боялась увидеть, что Каэрон следует за ней, но больше всего она боялась не увидеть его, если оглянется.

Когда она поднялась на гору, то чуть не упала от неожиданности: Каэрон ждал её там.

Их взгляды встретились. В его глазах было то, что он не умел прятать, как ни старался: вопрос, тоска, упрямство и что-то ещё, что он не разрешал себе назвать. В её глазах была буря, которую она загоняла внутрь с каждой секундой всё глубже: ревность, обида, страх и вызов, и ещё что-то, что она не разрешала себе признать.

— Как ты тут оказался? — осматриваясь, спросила Изабелла. Он не мог её обогнать. Она летела, а он шёл. Или бежал. Или.

— Пробил дыру в потолке и в горе, — буднично произнёс Каэрон, пожимая плечами, будто это было обычным делом, будто он не пробивал камень голыми руками, чтобы оказаться здесь первым.

Возникло молчание. Они часто молчали рядом друг с другом, и это молчание было привычным, тёплым, как старое одеяло, в которое заворачиваешься зимой. Но сейчас это было совсем по-другому. Сейчас молчание было натянутым, как струна, и от каждого лишнего слова могло лопнуть. Изабелла пыталась избавиться от ревности и обиды, но эти чувства снова и снова пульсировали по всему её телу, как яд, который уже разнесло кровью и который не вывести никаким противоядием. Каэрон старался напустить на себя непринуждённый вид, хотя больше всего ему хотелось спросить, почему она не приходит, как раньше, что изменилось, что он сделал не так. Казалось, что они так и будут стоять друг напротив друга целую вечность, и вечность эта будет состоять из одного-единственного мгновения, в котором всё сказано и ничего не произнесено.

Но в их пространство внезапно вторглись.

— Не думал, что найду вас именно тут! — громогласный голос Морзака эхом раскатился по двум застывшим фигурам, и это было как удар гонга в тишине библиотеки.

— Морзак, — едва слышно шепнула Изабелла, и было не ясно, благодарна она ему за спасение от этого мучительного молчания или раздражена тем, что он разрушил момент, в котором что-то могло решиться.

— Вас не было в доме, вот я и решил глянуть окрестности, — пожал плечами демон, широко размахивая крыльями. Его крылья были огромными, грубыми, и каждое движение их создавало ветер, который трепал волосы и одежду.

Он приземлился, и теперь они вместе образовывали какой-то странный треугольник: Каэрон, Изабелла и Морзак, три вершины, между которыми натянулись невидимые линии напряжения, любопытства и недосказанности.

— Ты искал нас? — уточнил Каэрон, делая акцент на «нас», будто пробуя слово на вкус и находя его одновременно сладким и горьким.

— Ну да, Изабелла почти всегда у тебя, — Морзак говорил просто, без подоплёки, без подтекста, без двойного дна. Он был из тех, кто говорит то, что думает, и думает то, что говорит, и не видит в этом ни добродетели, ни недостатка.