Игры Богов

Лиэрия видела.

Видела, как отец уходит, оставляя её. Как он стоит спиной к ней, не оборачиваясь, не замедляя шага. Как его силуэт уменьшается, приближаясь к порталу, и как портал уже начинает закрываться, стягивая края, как рана, которая не хочет заживать. Она отказывалась верить. Не могла. Не имела права. Вспоминала: отец был рядом всегда. Всегда. Когда она родилась, когда впервые расправила крылья, когда училась летать, когда падала и он подхватывал. Когда боялась темноты и он садился рядом и не уходил, пока она не засыпала. Всегда. А теперь он уходил. Не оборачиваясь. Без слова. Без взгляда.

— Папа!

Пронзительно кричит Лиэрия, когда Творец без раздумий шагает в портал.

Крик разрезал тишину, как нож разрезает ткань, — и остался висеть в воздухе, не желая затихать. Он был такой силы, что, казалось, его слышали все миры разом: и верхний, и нижний, и тот, что между ними. В нём было всё: недоумение, ужас, боль, мольба. И вопрос — один, единственный, на который не было ответа: за что?

Портал схлопнулся.

Ангел падает без чувств — как подрезанный цветок, как марионетка, у которой обрезали нити. Тело ударяется о камень, крылья подгибаются, подворачиваются, свет гаснет, и она лежит — неподвижная, тихая, маленькая на фоне огромных каменных стен.

Рядом на колено оседает Зазел, едва не теряя сознание. Глубокая рана забирает его силы — с каждой секундой всё больше, будто кто-то открытый кран, через который уходит жизнь. Бордововая кровь продолжает сочиться, собирается на камне тёмной лужицей. Полудемон прижимает руку к ране, но кровь уходит между пальцев, и он уже не чувствует ни руки, ни пальцев, ни раны — только холод, который ползёт от плеча к груди, от груди к животу.

Каэрон подхватывает своего подчинённого — быстро, бережно, с той неожиданной нежностью, которую демоны проявляют только к своим, — и, исчезая, переносит его в свои покои. Зазел висит на нём, как тряпичная кукла, и последний звук, который издаёт полудемон, — тихий, почти неслышный стон.

Изабелла пользуется моментом.

Она спускается с вершины горы — плавно, бесшумно, как тень, скользящая по склону. Её крылья сложены за спиной, волосы развеваются, глаза прикованы к неподвижному телу на земле. Она подлетает к ангелу, опускается рядом, смотрит сверху вниз — и в её взгляде нет ни жалости, ни сострадания. Только холодная, выверенная ненависть.

— Я заставлю тебя исчезнуть, — произносит она.

И расправив крылья — широко, угрожающе, будто каждая перо было лезвием, — бросает на девушку взгляд, полный ненависти. Ненависти не к Лиэрии — к тому, что она означает. К тому, что изменила. К тому, что отняло. К тому, чего Изабелла боялась с первого дня, с первого запаха ангела, проникшего в дом, который она считала своим.

Лиэрия лежала без сознания и не слышала ни слова, ни угрозы, ни ненависти. Она лежала в тишине, и тишина не защищала.

Когда Каэрон возвращается за Лиэрией, вокруг только пустота.

Следы от битвы повсюду: выбоины в камне, оплавленные стены, трещины в горе, обломки, пыль, чёрные пятна от теневых пут, бордовая кровь Зазела на полу — уже не алая, а тёмная, засыхающая. Энергия всё ещё витает в воздухе — остатки, осколки, эхо: тёмная и светлая, сплетённые, не желающие растворяться. Небосвод нижнего мира понемноги становится прежним — трещины затягиваются, облака рассеиваются, звёзды, которых здесь не должно быть, гаснут одна за другой, возвращаясь в чужое небо.

Как и положение вещей.

Глава 28

Рана Зазела затягивалась медленно — словно сама ткань его полудемонической сущности сопротивлялась тому, что в неё проникло. Частицы души Творца въедались в него, как заноза, которую не вытащить, и Зазел, даже находясь без сознания, дёргался, морщился, будто во сне отбивался от невидимого врага. Каэрон не переживал. Он знал, что полудемон придёт в себя — просто нужно время. И время у них было.

Каэрон вернулся к своему спокойному состоянию, к той невозмутимости, которая раньше казалась почти неестественной, а теперь ощущалась как возвращение домой. Голос рассудка снова был звонким, чистым, без помех, без криков, без голода, который рвал изнутри. Он снова вернул себе свою сущность — не подавил её, не загнал в угол, а именно вернул, как возвращают клинок в ножны, зная, что он всё ещё острый и готов служить. И потому незамедлительно отправился к Морзаку.

---

Высший демон уже давно оправился после схватки и теперь с видимым удовольствием выслушал рассказ Каэрона — не столько ради новостей, сколько ради того, чтобы видеть, как друг снова становится собой. Потом поделился и своими: девушка, данная ему для продолжения игры, должна была быть изъята, поскольку всё скрылось. Морзак с каким‑то мрачным удовлетворением поведал, как поглотил её душу прямо на глазах у новых Создателей — будто хотел стереть из их памяти саму мысль о том, что могут ему что‑то приказывать.

— Они выбрали новых? — без особого интереса спросил Каэрон, будто речь шла о смене стражи у ворот.

— Да, — кивнул Морзак, — они будут посильнее, но всё же им чего‑то не хватает.

— Теперь ты остался без душ. Или печать они не забрали?

— Забрали, — с досадой признал Морзак, и в этом коротком слове прозвучало столько горечи, будто у него отобрали не магический артефакт, а часть собственной силы.

И Каэрон почувствовал его разочарование. Быть демоном без возможности охотиться на души — всё равно что быть живым мертвецом. Душа — единственное, что по‑настоящему будоражит демона, выводит его из равновесия. Её запах, аромат, притягательность, её близость и в то же время полная недоступность… Такие чувства у него вызывает лишь…

Глаза Каэрона распахнулись.

Изабелла!

Демон аж вскочил со своего места, резко, порывисто, как будто под ним взорвалась земля. Морзак от неожиданности вздрогнул и пролил чай из кружки — горячая жидкость брызнула на стол и на его лапу, но он этого почти не заметил.

— Ты пугаешь! — воскликнул демон, стряхивая с себя капли и глядя на Каэрона с упрёком.

— Ты видел Изабеллу? — не скрывая волнения, спросил Каэрон. Слова прозвучали так, будто от ответа зависело что‑то большее, чем просто новости.

— Нет, она ко мне не заходит, — пожал плечами Морзак, будто это было самое обычное дело, будто не было ничего странного в том, что дьяволица избегает одного из высших демонов.

— Мне нужно идти, — быстро проговорил Каэрон и сорвался с места, даже не дослушав, не допив, не попрощавшись.

Морзак цокнул языком и уставился куда‑то вдаль, в пустоту между камнями и дымом. Он завидовал Каэрону. Его жизнь казалась ему интереснее, живее, насыщеннее. По крайней мере, у него в плену был ангел, а это уже многое меняет.

---

Каэрон ворвался в собственный дом так, словно собирался ловить там воров — резко, шумно, с тем самым звуком, который заставляет тени прятаться по углам. Но было тихо. Только из кухни доносился лёгкий звон посуды — не тревожный, не угрожающий, а какой‑то почти домашний, от которого становилось не по себе.

Он направился туда быстрым шагом, почти бегом, и, заходя на кухню, почему‑то очень надеялся увидеть Изабеллу. Представлял, как она лёгкой походкой цокает каблуками, как небрежно ставит чайник, как улыбается чему‑то своему, тихому. Но его встретила Лиэрия.

Она обернулась на шум его шагов, оценила демона взглядом — спокойно, без страха, будто перед ней стоял не высший демон, а просто кто‑то, кто слишком громко вошёл. Потом отвернулась и снова занялась чаем, будто ничего не произошло.

На ней была короткая туника, простая, без украшений, и крылья больше не красовались за её спиной — они исчезли, будто их никогда и не было. Приторно‑сладкий запах был очень сильным и ужасно раздражал Каэрона. Он поморщился и провёл пальцем по переносице, возвращая себе контроль, заставляя себя не реагировать на этот запах, как не реагируют на шум ветра.

— Какого чёрта? — злобно процедил демон, и в его голосе прозвучала не просто злость, а раздражение от того, что реальность не совпала с ожиданием.

— Я захотела что‑нибудь выпить, — пожав плечами, ответила ангел. В её голосе не было ни извинений, ни оправданий — просто факт, как будто она имела на это право.

— Убирайся. Это тебе не дом. Ты в плену, в моём подчинении, — напомнил демон, почти прорычав эти слова, будто хотел, чтобы они ударили, чтобы она наконец поняла своё место.

— Понятно, — просто произнесла Лиэрия и продолжила заниматься чаем, не глядя на него, не дрогнув, не отступив ни на шаг.

Демон подскочил к ней одним прыжком — быстро, резко, так, что воздух между ними будто сжался. Он схватил её за плечо и круто развернул к себе. В его огненных глазах явно выражалась злость — она быстро закипала в нём, как смола на огне, становясь горячей, вязкой, опасной. Он хотел увидеть страх, хотел увидеть, как она отведёт взгляд, как дрогнет её голос.

Но Лиэрия не дрогнула. Она как будто больше не боялась. Точнее, она действительно больше не боялась — не притворялась, не храбрилась, а просто перестала ощущать этот страх как что‑то обязательное, как что‑то, что должно быть рядом.

— Я коснулась твоей души, Каэрон, — спокойно произнесла она, и от собственного имени, сказанного её голосом, демона передёрнуло. Только Изабелла позволяла себе называть его по имени. Или он ей позволял? Он уже не знал, где заканчивается его позволение и начинается её дерзость.

— Ты? — с презрительной ухмылкой уточнил демон, будто хотел этим словом стереть её слова, превратить их в нелепость.

— Ты показал мне всё, когда я поглотила ту атаку, — уверенно продолжила Лиэрия, глядя прямо в его глаза, будто видела там не пламя, а что‑то другое, что ей было важнее огня.

— Например? — спросил Каэрон с усмешкой, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности — она стала тоньше, как лезвие, которое вот‑вот сломается.

— Я знаю про Полукровку и про то, что его смерть оставила на твоей душе огромную рану. Ещё я знаю, что, как только мой аромат перестал действовать на тебя, ты думаешь только об Изабелле. О том, что она ещё ни разу не приходила, о том, придёт ли она. И да, — Лиэрия злобно ухмыльнулась, будто хотела ударить именно туда, где больнее, — ты так переживаешь, любит ли она до сих пор того ангела, который спустился ради неё в нижний мир, нарушив все правила и предав здравый смысл. Ведь ты действительно…

Взгляд Каэрона изменился. Злость, которая была в нём, вдруг перестала быть просто гневом — она стала чем‑то большим, чем‑то тяжёлым, почти осязаемым. В его глазах вспыхнуло то, что бывает, когда задевают не кожу, а кость: ярость, острая, чистая, без примесей. Лиэрия поняла: если она закончит предложение — она умрёт. Взаправду. Без оговорок, без пощады, без второго шанса.

— И к чему всё это? — поинтересовался демон, и голос его вдруг стал спокойным. Не потому что гнев ушёл, а потому что он его взял под контроль — так берут в руку раскалённый клинок, зная, что обожжёшься, но не позволяя себе выронить.

Лиэрия вздрогнула, оценивая, как спокоен Каэрон. Она ожидала крика, удара, вспышки, чего угодно, но не этого ледяного спокойствия. Он стоял перед ней, высокий, тёмный, с изогнутыми рогами и огненными глазами, и казался не просто демоном — а чем‑то древним, вечным, тем, что не боится ни правды, ни своих чувств. А она была встревожена — её сердце билось так сильно, что казалось, оно вот‑вот пробьёт рёбра. Она только что пересекла черту, которую нужно было обходить как можно дальше, и уже жалела об этом.

— К тому, что я тебя больше не боюсь, — заключила ангел, глядя демону прямо в глаза, будто хотела доказать себе, что это правда.

В этом она ошиблась, но не понимала. Душа демона отличалась от души человека, и в силу маленького опыта Лиэрия не могла знать этого. Демон не боялся своих чувств, не боялся правды. Да, он мог не кричать об этом, но уж точно его не пугало то, что с ним происходит. Слова о том, что Лиэрия его не боится, заставили Каэрона расхохотаться.

Это был не весёлый смех, не добрый, не снисходительный. Это был смех, в котором слышалась вся тяжесть его существования, вся ирония над её смелостью, над её незнанием. Чем громче становился хохот, тем больше Лиэрия чувствовала дрожь по всему телу — дрожь, которая начиналась где‑то в груди и растекалась по рукам, по ногам, по спине. Она только что бросила вызов тому, кто не воспринимает вызов как угрозу, а воспринимает как забаву. И теперь ей было страшно — не от гнева, а от этого смеха, от того, как легко он её перечёркивал.

Дверь в спальню распахнулась и демон с силой швырнул девушку на кровать. Сейчас все было по-другому: Лиэрия полностью понимала, что происходит. А Каэрон не утолял голод, он демонстрировал власть. Когда демон навис сверху, ангел упёрлась руками в его грудь, желая оттолкнуть демона. Но он лишь резко наклонился к ее лицу, и ангелу пришлось убрать руки, опасаясь переломов. Лицо Каэрона было невозмутимо спокойным, словно ничего необычного не происходило. Но аура, которая давила на Лиэрию, пугала. Она требовала безропотного подчинения и девушка зажмурила глаза, пытаясь найти в себе смелость противостоять ей.

— Ты не можешь делать это со мной. — С надрывом произнесла ангел.

— Ты - моя собственность. Я могу делать всё, что посчитаю нужным. — Пояснил демон и в его голосе звучала угроза.

Когда демон задрал тунику и одним движением развел ноги ангела в стороны, девушка стала вырываться изо всех сил. Она била по демону кулаками, но он словно не замечал ударов. В комнате смешался ужас, похоть и адреналин. Сладкий аромат ангела, конечно, был сильнее всего этого, но Каэрон не зацикливался на нем. Член быстро встал, предвкушая веселье. Лиэрия билась изо всех сил, не желая принимать правила новой игры, она неистово сопротивлялась, царапая демона ногтями. Каэрон не чувствовал боли, но такая активность раздражала. Он резко с силой схватил девушку за горло сжал руку. Лиэрия испугалась и замерла. Член входил медленно и тяжело, поскольку девушка была почти сухой. Каэрон проталкивал его внутрь, чувствуя сопротивление. Наконец он полностью вошёл и облегчённо выдохнул. Процесс ему не сильно нравился, и демон хотел уже прервать его. Своего он добился - ангел осознала свое место.

— Ты ее любишь. — Произнесла Лиэрия, глядя демону в лицо. Она словно выплюнула этот факт.

Каэрон внешне оставался спокойным. Он почему-то вспомнил Полукровку, который утверждал нечто похожее. Но он делал это искренне, с уважением. А ангел словно хотела продемонстрировать превосходство. В её тоне звучала поедвзятость: демон не должен испытывать любовь, это абсуд. Внезапно на лице Каэрона возникла улыбка. Но Лиэрия почувствовала, что навлекла на себя его гнев. И не ошиблась. Каэрон с силой сжимал её горло, перекрывая доступ к воздуху. Он агрессивно двигал бедрами, проникая все глубже с каждым толчком. Лиэрия не кричала, она хватала воздух руками и беззвучно шевелила губами. В ее глазах был неподдельный ужас, смешавшийся с болью и унижением. Каэрон не останавливался, а рука сжималась все сильнее и сильее. Его лицо обрело демоническую форму, покрывшись черной дымкой, а глаза горели ярко красным оттенком. Лиэрия замерла в страхе, ее руки безвольно упали на простынь. Больше она не сопротивлялась, ужас сковал все ее тело. Она чувствовала боль внизу, но отдаленно, страх перекрыл все другие ощущения. Каэрон бешено трахал ее, тело ангело двигалось само в такт, а грудь поднималась и опускалась в том же рваном ритме. Наконец Каэрон замер. Он прорычал, осознав, что не может кончить. Одним движением он вышел и резко перевернул девушку на живот.

— Начинай умолять меня, чтобы я залил тебя спермой, иначе умрёшь с моим членом внутри.

По голосу демона Лиэрия поняла, что он не преувеличивает. Каэрон резко вошёл в ангела снова и натянул ее темные волосы, заставляя запрокинуть голову. Вернув бешеный ритм, демон ни на секунду не прекращал свои движения. То небольшое количество смазки, которое было внутри у Лиэрии, высохло, и она отлично чувствовала боль при каждом движении.

— Я умоляю тебя, заполни меня своей спермой. — Простонала Лиэрия, понимая, что Каэрон не собирался останавливаться.

Демон одобрительно прорычал и натянул волосы сильнее. Девушка продолжила умолять своего мучителя. С каждой просьбой голос становился тише, силы действительно покидали ее. Наконец Каэрон задрожал всем телом и кончил. Он отпустил волосы девушки и та упала на кровать

Глава 29

Когда Зазел пришёл в себя, он первым делом нащупал место раны. Кожа там была стянутой, горячей, будто её скрепили раскалёнными нитями, а не магией и временем. Рана почти затянулась, но ещё болела — тупой, настойчивой болью, которая напоминала о себе при каждом вдохе, при каждом движении. Он медленно повернул голову и увидел: за столом в спальне сидел Каэрон.

Зазел мысленно был благодарен, что господин тут. Не потому, что боялся остаться один, а потому что присутствие Каэрона означало: всё под контролем. Даже если мир рушился, даже если земля трескалась, даже если души сгорали в чужих руках — пока Каэрон сидел за столом, будто разбирал скучные отчёты, а не судьбы миров, можно было дышать.

— Очнулся? — уточнил демон, не отворачиваясь от бумаг. Его голос звучал ровно, буднично, как будто речь шла не о полудемоне, который едва не умер, а о чашке остывшего чая.

— Вроде того, — тихо произнёс Зазел, и собственный голос показался ему чужим — хриплым, слабым, будто он долго кричал в пустоту, и никто не слышал.

— Тогда вали к себе. Я тоже хочу спать, — произнёс Каэрон шутливым тоном, но в этой шутке не было веселья. В ней была усталость, которую он не хотел показывать, и облегчение, которое не хотел признавать.

Зазел улыбнулся. Нижний мир не менялся. Здесь всегда было темно, холодно и опасно, но именно в этой неизменности было что‑то успокаивающее. На тумбочке рядом с кроватью он увидел множество открытых стеклянных флаконов — тонких, изящных, с остатками тёмных и янтарных жидкостей. Значит, Каэрон сам обрабатывал его рану? А теперь делал вид, что ничего особенного не происходило. Делал вид, что это просто ещё одна царапина, ещё один день, ещё одна битва, которую можно забыть.

Зазел медленно поднялся. Голова кружилась — не так, как бывает от высоты, а тяжело, мутно, будто мысли плавали в густом сиропе, не желая собираться в слова. Первое, что он сделал, — принюхался. Сладкий аромат был всюду, тонкий, но настойчивый, въедающийся в ноздри, в память, в саму суть воздуха. Значит, ангел была тут.

Он помнил, что заслонил её собой. Помнил вспышку силы, удар, который прошёл сквозь него, как сквозь тонкую ткань. Но сделал он это не из благородства, не из внезапной любви к ангелам и не из желания спасти чью‑то душу. Он сделал это с одной лишь целью: чтобы Каэрон её отпустил. Чтобы понял: она не стала падшим ангелом, она могла вернуться в свой мир, если бы господин позволил этому случиться. Но Каэрон был словно ребёнок, который заполучил игрушку и не собирался её уступать — не из благородства, которое ему было не известно, а из упрямства, из привычки владеть, из нежелания признавать, что иногда лучше отпустить.

Зазел медленно дошёл до двери и, открыв её, застыл на мгновение. Голова сильно кружилась, и мир перед глазами дрожал, как отражение в воде, по которой бросили камень.

— Изабелла приходила, пока я был… Пока я был с ангелом? — с лёгким волнением спросил Каэрон, и в этом вопросе прозвучало не любопытство, а надежда, которую он пытался спрятать за безразличием.

Зазел мутно вспоминал: да, Изабелла приходила. Постоянно. Сначала раз в несколько дней, потом каждый день, потом дважды в день. Он помнил её взгляд, в котором смешивались ревность, обида и отчаянное желание быть замеченной. Помнил, как она старалась не смотреть в сторону спальни Каэрона, как прятала глаза, как делала вид, что ей всё равно. Но она не могла скрыть это. Ни дрожь в голосе, ни то, как она вздрагивала, когда кто‑то упоминал ангела.

Но он не знал, вправе ли он выдавать её тайну. Изабелла не просила его хранить молчание, но и не просила рассказывать. А Зазел понимал: иногда молчание — это тоже форма защиты.

Весь поток мыслей длился несколько долгих секунд — секунд, в которых уместилось больше, чем в иных разговорах.

— Я понял, — с печалью в голосе произнёс Каэрон. В этом «я понял» не было упрёка, не было злости, не было даже обиды. В нём была тишина, которая наступает после того, как закрылась дверь, и ты понимаешь, что стучать бесполезно.

Зазел не нашёл в себе сил переубедить господина. В конце концов, он не обязан раскрывать чувства мисс Изабеллы только ради спокойствия своего господина. Полудемон медленно покинул комнату, прикрыв за собой дверь чуть тише, чем следовало бы, будто боялся нарушить ту тишину, которая осталась после слов Каэрона.

Когда дверь за Зазелом закрылась, Каэрон одним резким движением скинул со стола бумаги. Они взлетели в воздух, закружились, как испуганные птицы, и упали на пол, рассыпавшись по камню, потеряв свою важность, свою значимость. Образ Изабеллы представлялся ему мутным, расплывчатым, как отражение в грязной воде, и лишь только её игривые глаза были ясными — яркими, насмешливыми, живыми. Он разозлился. Сильно. Эта злость была не на Изабеллу, не на её молчание, не на её отсутствие. Она была на самого себя — за то, что ждал, за то, что надеялся, за то, что позволял себе думать, будто её приход что‑то значит.

Теперь он знал ответы на все свои вопросы. Если она не желает к нему приходить, значит, он не нуждается в её обществе. Он сам себе это сказал, и слова прозвучали как приказ, как заклинание, которое должно было стереть боль.

Каэрон быстро поднялся и направился в большую спальню. Вымещать свою злость на ангеле было удобно. Смотреть, как она сопротивляется, наблюдать, как ломается её характер, как в глазах появляется то бунт, то страх, то смирение. Он чувствовал наслаждение и удовольствие от этих пыток над ней — от того, как она пыталась сохранить достоинство, как цеплялась за остатки гордости, как каждый раз, даже падая, старалась подняться.

Но, признаваясь самому себе, он не получал удовлетворения. Это было как пить солёную воду: жажда становилась только сильнее, а внутри оставалось только жжение. Каждый раз, когда он видел в её глазах не покорность, а вызов, когда она поднимала голову, даже когда колени дрожали, он чувствовал не торжество, а пустоту. И эта пустота была страшнее любой боли.

Зазел восстанавливался. Понемногу он возвращался к делам, хотя последствия ранения его беспокоили: не столько сама рана — она уже стянулась тёмной, жёсткой коркой, — сколько то, как она отзывалась в теле. Иногда, стоило ему сделать резкий шаг или наклониться, боль вспыхивала изнутри, как угли, которые вроде бы погасли, но от малейшего движения снова разгораются. Как только он смог перемещаться достаточно уверенно, полудемон тут же направился к Изабелле.

Дьяволица спустилась к нему лёгкой, игривой походкой, как делала это всегда. Сейчас она была на своей территории, и её маска была непроницаема: улыбка — идеальная, чуть насмешливая, глаза — ясные, блестящие, будто в них отражался не сумрак нижнего мира, а солнечный свет. Она смеялась и ловко накручивала волосы на палец, будто вся её тревога умещалась в этом жесте — в том, как прядь скользила между пальцами, то затягиваясь, то освобождаясь. Зазел даже на мгновенье подумал, что он сам придумал ревность Изабеллы, и мысленно похвалил себя, что не сказал ни слова о её приходах Каэрону.

После милой беседы, в которой не прозвучало ничего важного, но было сказано всё, что нужно, чтобы не выдать себя, Изабелла улыбнулась — так, как делала всегда: притягательно, соблазнительно, будто эта улыбка была её щитом и её оружием одновременно.

— Я рада, что ты в порядке, — искренне произнесла дьяволица, и в её глазах промелькнуло беспокойство — быстрое, как тень птицы, пролетевшей над водой. Она заметила, что иногда Зазел морщится от боли, и это её тревожило, хотя она ни за что не призналась бы в этом вслух.

— Был рад видеть вас, мисс Белла, — полудемон поклонился, выражая своё уважение к этой роскошной женщине, к её силе, к её умению быть одновременно везде и нигде, заметной и незаметной.

В ответ Изабелла кивнула и сделала милый реверанс — так легко, словно готовилась к этому всю жизнь, будто каждый её жест был отрепетирован до совершенства. Она ловко развернулась на каблуках и направилась к лестнице. Сделав несколько шагов, она замерла, но не оборачивалась. Плечи её едва заметно дрогнули, а ладони сжались в кулаки, будто она пыталась удержать внутри себя вопрос, который рвался наружу.

— Он отпустил её? — вопрос прозвучал с надеждой в голосе, тонкой, звенящей, как натянутая струна. Сейчас решалось всё для Изабеллы.

— Нет, — Зазел опустил голову, сокрушаясь внутри, что не может дать другой ответ. Он не поднял головы даже когда стук каблуков возобновился, мерный, чёткий, равнодушный. Он стоял так, пока шаги не стихли совсем.