Игры Богов

— Проглоти. — Лицо демона стало острее, оно немного потяло человеческое очертание. - Или я кончу ещё раз и заставлю тебя проглотить все разом.

Лиэрия замерла, ярко представляя себе ещё один такой процесс. Она собрала все свои силы, чтобы подавить рвоту. Шумно сглотнув, девушка почувствовала, как вязкая текстура медленно спускалась внутри нее. Каэрон остался доволен, наблюдая, как на лице Лиэрии выступает неподдельное отвращение.

Глава 25

Ваэлор медленно вошёл в трапезную залу — и бурные обсуждения, которые до этого гудели, как рой разъярённых ос, резко стихли. Голоса оборвались на полуслове, звон кубков и тарелок стал неловким, будто каждый звук выдавал чью‑то вину.

Трапезная была устроена просто, но внушительно: в центре — длинный общий стол, за которым сидели Творцы. Кто‑то склонялся над свитком, кто‑то жестикулировал, доказывая свою правоту, кто‑то просто слушал, постукивая пальцами по столешнице. По периметру залы стояли отдельные столы — на них теснились блюда с едой: горячие пироги с пряными травами, ломти запечённого мяса, миски с тушёными овощами, корзины с хлебом, ещё тёплым, с хрустящей корочкой. Рядом — столы с напитками: кувшины с вином, кувшинами с медовухой, графины с настоем из трав, чаши с молоком, бутылки с тёмным соком. Всё это выглядело изобильно, почти празднично — и оттого тишина, накрывшая залу, казалась ещё тяжелее.

Никто не смел побеспокоить Ваэлора, пока он сидел в своих апартаментах. Даже самые срочные вопросы откладывали, словно само его отсутствие было знаком: не трогайте, не спрашивайте, не напоминайте. Творцы умели отворачиваться от действительно важных проблем — будто если долго не смотреть на трещину, она перестанет расти. Но трещина росла. И теперь она была у всех на виду.

Ваэлор прошёл к столу с напитками — медленно, не спеша, будто каждое движение требовало отдельного усилия. На него смотрели. Не открыто, а боковым зрением, исподволь, как смотрят на того, кто вот‑вот сорвётся. Он взял кувшин, стакан, налил себе морс. Черничный — его любимый. Когда‑то этот морс был для него особенным: терпкий, чуть кисловатый, с глубоким ягодным послевкусием, он напоминал ему о лете, о простых радостях, о времени, когда мир казался понятным. Сейчас морс казался безвкусным, пресным, будто кто‑то выжал из него всю суть, оставив только цвет и форму. Ваэлор сделал один глоток, поставил стакан — так и не допив — и так же медленно покинул трапезную.

Тяжёлая дверь закрылась за ним с глухим стуком, похожим на удар колокола.

В зале повисла тишина. Творцы сидели, переглядывались, но не спешили возвращаться к беседе. Никому не хотелось говорить первым. Всем было не по себе.

Дочь Ваэлора — Лиэрия — в плену в нижнем мире. И никто не может помочь ей.

Это было не просто горе одного из них — это был удар по самой их уверенности, по их картине мира. Все, кто попадает в нижний мир, принадлежат демонам. Если демон не откажется добровольно, ничто и никто не сможет забрать «собственность» демона из нижнего мира. Кто бы мог предположить, что однажды великим Творцам понадобится разрешение Каэрона?

Они относились к демонам как к неизбежному, всегда существовавшему злу — как к шторму, пожару, землетрясению: неприятно, разрушительно, но не достойно уважения. Они не признавали силу демонов, потому что это означало бы признать, что не всё подвластно Творцам. Убеждённость в собственном превосходстве ослепляла их. И они сами сожгли все мосты, по

которым можно было выстроить диалог с нижним миром. Теперь они остро жалели об этом — но только сейчас, только когда им самим понадобилась услуга от демона.

---

Когда дверь трапезной закрылась, Ваэлор призвал портал.

Он не остановился в коридоре, не оглянулся, не задумался. Вся его жизнь потеряла краски: еда была пресной, разговоры — пустыми, решения — бессмысленными. Он наконец решился.

Убить дочь будет самым гуманным решением.

Эта мысль не приходила к нему как внезапное озарение — она зрела, как тёмный плод, тяжёлый и горький. Рано или поздно Лиэрия станет падшим ангелом. Или уже стала. Тьма поглотит её душу, и свет станет для неё чужим. Обычно после такого душа ангела угасала, не находя себя ни в одном из миров, и оказывалась в полосе разделения — среди неупокоённых душ, блуждающих между границами, где нет ни света, ни тьмы, ни покоя, ни движения. Просто бесконечное ожидание, которое никогда не заканчивается.

Ваэлор поморщился, вспоминая отчёт, который когда‑то читал с презрением. В нём говорилось об ангеле, который был поглощён тьмой нижнего мира. Ангел этот, как выяснилось, был влюблён в дьяволицу. Он добровольно спустился в нижний мир, несмотря на запрет, и смог пройти через печать, закрывавшую проход. Его чистая душа не выдержала. Она была растоптана, поглощена, растворена в чужой стихии — так же, как капля воды растворяется в кислоте.

Тогда Ваэлор не понимал, как можно отдать своё предназначение, свою суть за мимолётное увлечение дьяволицей. Он читал отчёт с холодным недоумением, почти с отвращением: как можно быть настолько слепым? Настолько слабым?

Теперь он вдруг понял его.

Понял не умом, а чем‑то глубже — тем, что сжимается в груди, когда ты знаешь, что должен сделать то, что уничтожит тебя. Ваэлор понял этого ангела, как только уверенно шагнул в портал, не испытывая ни сомнений, ни страха, ни надежды.

Любовь к дочери не оставляла ему выбора.

И пусть он даже сейчас не мог до конца допустить, что тот ангел руководствовался столь глубоким чувством — в глубине души он наконец увидел его. Увидел не слабость, а ту самую силу, которая заставляет идти туда, где тебя уничтожат, лишь бы не оставить того, кого любишь, в одиночестве.

Портал искрился перед ним, переливаясь тёмными и серебристыми нитями, будто ткань пространства была натянута до предела и вот‑вот порвётся. Ваэлор смотрел на него, но мысленно всё ещё копался в прошлом, в том отчёте, в тех строках, которые когда‑то казались ему свидетельством глупости, а теперь — исповедью.

А потом он шагнул вперёд.

Без колебаний. Без оглядки. В нижний мир. Туда, где тьма ждала.

Глава 26

Зазел с гордостью осматривал результаты своего труда, медленно шагая вдоль восстановленных стен и касаясь пальцами каменной кладки, будто проверяя, не исчезнет ли всё это от лёгкого прикосновения. Он смог восстановить жильё господина полностью — и даже больше: вернул всё, как было раньше, до последней трещины в камне, до едва заметного узора на косяке, и при этом внёс что‑то своё, едва уловимое, но важное. Массивные двери, вырубленные прямо в горе, снова стояли тяжёлой преградой, не пускающей внутрь ни ветер, ни чужие взгляды. Длинный коридор уходил вглубь, разветвляясь на ответвления к каждой комнате, и каждый поворот, каждый угол теперь снова дышал тем самым мрачным достоинством, которое Каэрон ценил.

— Это выглядит великолепно! — с восторгом произнесла Изабелла, и её голос прозвучал чуть громче обычного, будто она хотела заглушить что‑то внутри себя.

С каждым разом она появлялась всё чаще. Сначала раз в несколько дней, потом через день, затем каждый день. А теперь вот проведывала Каэрона уже второй раз за день. Зазел расцвёл в улыбке — и эта улыбка выглядела странно на его полудемоническом лице, где привычнее были ухмылки, скептические изгибы губ или усталое равнодушие. Улыбка вышла неловкой, будто он примерял чужую маску: уголки рта поднимались неуверенно, глаза щурились не от веселья, а от старания выглядеть радостным, а когда он наконец расслабил лицо, на нём ещё несколько мгновений оставалось это непривычное выражение, словно улыбка не хотела уходить.

Он видел печаль в глазах своего объекта восхищения. Изабелла ни разу не спросила про Каэрона, ни разу не прошла по длинному коридору в его большую спальню. Иногда она даже нарочно не смотрела в ту сторону, будто направление туда могло выдать её мысли. Она спрашивала Зазела об отвлечённых вещах: о том, как он добывал обсидиановое стекло, о теневых прислужниках, о смесях для раствора — о чём угодно, лишь бы не о господине. Но полудемон всё же догадался: Изабелла ревновала. Это чувство съедало её изнутри, разъедало, как кислота разъедает металл, но она хоронила его так глубоко, как могла, прятала за насмешливыми фразами и показным равнодушием.

Зазел был уверен, что, если бы она зашла к господину, тот бы отвлёкся от ангела. Возможно, он бы даже оставил Лиэрию в покое хоть на мгновение. Неужели Изабелла не была уверена в том, что она Каэрону дороже? И поэтому ни разу не побеспокоила его своим присутствием — будто боялась услышать тишину вместо ответа.

— Я заварю вам чай, мисс Изабелла, — предложил Зазел и бодро отворил тяжёлую дверь, стараясь, чтобы его движения выглядели непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от предвкушения маленькой хитрости.

Он решил столкнуть этих двоих друг с другом. Пусть госпожа сама увидит господина, пусть Каэрон увидит её — и пусть всё встанет на свои места.

Как только дверь отворилась, из коридора донёсся запах похоти и секса — тяжёлый, густой, пропитанный чужой страстью, с примесью сладкого, почти липкого аромата ангела. Этот запах вырвался из глубины дома, как тёмный дым, и ударил в ноздри, лишая воздуха.

Изабелла отшатнулась от двери так резко, будто её толкнули. Её лицо на мгновение потеряло всякую маску: глаза расширились, губы дрогнули, а в выражении проступила такая острая, обнажённая боль, что Зазел даже не сразу понял, что видит. Потом она попыталась скрыть это — поджала губы, опустила ресницы, сделала шаг назад, будто хотела притвориться, что ничего не случилось. Но было поздно: боль уже мелькнула, яркая и настоящая, и полудемон успел её заметить.

Зазел захлопнул дверь с глухим стуком, который прозвучал в тишине почти как извинение. Он хотел сказать что‑то — хоть что‑нибудь, способное стереть этот взгляд с её лица, — но не мог найти верных слов. «Простите», «Это не то, что вы подумали», «Он не всегда такой» — все фразы казались пустыми, неуместными, жалкими.

Пространство рядом с ними заискрилось, воздух загустел, словно стал вязким, и из появившегося портала, разбрасывая вокруг себя искры, вышел Ваэлор.Атмосфера вокруг сгустилась до предела — она стала почти осязаемой, тяжёлой, как влажный предгрозовой воздух, когда небо уже почернело, но молния ещё не ударила. Тени в коридоре легли резче, углы стали острее, звуки — тише, будто само пространство затаило дыхание. Даже привычный гул нижнего мира — скрежет камней, шёпот ветра в расщелинах, далёкий рёв подземных потоков — словно приглушили, оставив только стук трёх сердец: одного — решительного, двух — ошарашенных.

Ваэлор стоял неподвижно, и в его глазах горела та самая ледяная решимость, которая бывает у человека, уже переступившего внутреннюю черту: он знал, что обратного пути не будет. Но в голосе, когда он произнёс: «Я пришёл забрать свою дочь», — прозвучало не торжество, а отрицание — будто он сам пытался убедить себя, что это возможно, хотя душа кричала об обратном. В этом голосе слышалась мука отца, который вынужден притворяться сильнее, чем он есть.

Изабелла и Зазел застыли в недоумении, как фигуры, вырезанные из камня, но даже камень не умеет так напрягаться. Зазел, ещё секунду назад полный планов и хитростей, вдруг осознал всю глубину того, что сейчас произойдёт: он понял, зачем на самом деле пришёл Ваэлор. И от этого понимания у него внутри всё сжалось, а пальцы невольно вцепились в край двери, будто она могла удержать мир от падения.

Поняла это и Изабелла. Она едва сдержала улыбку — не злую, не торжествующую, а горькую, почти судорожную. В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с виной: смерть ангела вернёт всё на прежние места, вернёт равновесие, вернёт Каэрона. Но облегчение тут же потонуло в стыде — она не имела права радоваться чужой трагедии. И всё же где-то глубоко внутри шевельнулась надежда, что тьма снова отступит, а свет не успеет окончательно погаснуть в этом месте.

Зазел исчез за дверью, метнувшись внутрь, как тень, которую сдуло порывом ветра. Он направился за господином — торопливо, но бесшумно, потому что сейчас любой звук казался кощунством.

А Изабелла, не сводя глаз с Ваэлора, начала ходить кругами вокруг Творца, бесстыдно рассматривая его, будто пыталась прочесть на его лице то, что он не мог произнести вслух. Её улыбка стала шире, но в ней не было веселья — только нервное напряжение, желание скрыть дрожь. Ваэлор словно не видел её: он смотрел в одну точку, будто перед ним уже разверзалась бездна, и держал в голове лишь одну мысль — чтобы рука не дрогнула, чтобы в решающий миг не подвела та самая сила, которой он так гордился.

Изабелла услышала шум за дверью и, не раздумывая, взмыла вверх, рассекая воздух крыльями, как лезвиями. Она поспешила взлететь на вершину горы, чтобы Каэрон её не заметил — ей не хотелось оказаться между двух огней, не хотелось видеть, как рушится то, что она так долго пыталась сохранить.

Тяжёлые двери распахнулись, словно игрушечные, будто их вес был лишь иллюзией. Демон появился быстро, стремительно, без пафоса — просто возник, как возникает тень, когда гаснет свет. Ваэлор сжался от неожиданности, в душе он надеялся, что Каэрон появится позже. Как можно позже. Пусть хоть ещё минуту мир будет прежним.

Лиэрия шла за демоном, едва переставляя ноги. Её взгляд был затуманен, словно она не понимала, кто она и где находится, будто её личность рассыпалась на мелкие осколки, и собрать их обратно было некому. Но с каждым шагом, приближаясь к отцу, она будто цеплялась за его ауру — ту самую, родную, знакомую с детства, и подавляющая аура Каэрона понемногу отступала, как туман под натиском солнца. Взгляд Лиэрии понемногу прояснялся, в нём проступали узнавание и слабая искра надежды.

Ваэлор осознал, что воля дочери подавлена, а свет внутри неё становится слабее с каждым мгновением. Падшего ангела ждёт ужасная судьба — тьма поглотит её, и она станет чужой и себе, и миру. Он не желал своей дочери такого испытания. Не хотел, чтобы её душа скиталась между мирами, потерянная и одинокая.

— Мне передали, что ты пришёл забрать то, что принадлежит мне, — с неким пренебрежением произнёс Каэрон, будто речь шла о забытой вещи, а не о живой душе. Он знал, что это невозможно. И ещё с прошлой встречи он знал, что, когда Ваэлор вернётся, целью его будет лишь смерть дочери. Да, не «если» он вернётся, а «когда». В его голосе не было злорадства — только холодная уверенность в собственной силе и в законах нижнего мира, которые он воплощал.

— Совершенно верно. Лиэрия, подойди, — спокойно произнёс Ваэлор, и в этой спокойной интонации прозвучала стальная нить. Ему нужно было выманить дочь вперёд, чтобы нанести удар прежде, чем демон сможет его отразить. Только один шанс, упустив который, Творец потеряет возможность исполнить свой долг — и, возможно, навсегда потеряет себя.

Ангел послушно пошла на голос отца. Что-то внутри неё словно пробудилось — крошечный, но упрямый огонёк, который не хотела гаснуть. С каждым шагом она всё сильнее чувствовала ауру Творца, и подавляющая аура Каэрона отступала, растворяясь, как лёд под горячим ветром. В её глазах мелькнуло понимание, и на мгновение в них отразилась вся боль и страх, которые она не могла выразить словами.

Глава 27

Лиэрия уверенно шла к отцу — шаг за шагом, и с каждым шагом туман в её голове рассеивался, обнажая узнавание: отца, детство, свет, который был её домом. На лице стала появляться улыбка — робкая, но настоящая, как будто она совсем вернулась в сознание, как будто весь этот кошмар был дурным сном, и вот сейчас она просыпается, и всё снова хорошо.

Но лицо Ваэлора было пустым.

Безжизненным. Его взгляд был убийственно спокойным — тем спокойствием, которое бывает у человека, уже принявшего решение и больше не способного отступить. Он смотрел на дочь и не видел её улыбки. Видел только то, что должен был видеть: слабеющий свет, затуманенный взгляд, тьму, которая уже въелась в её суть и не отступит. Он смотрел — и убивал её в мыслях, снова и снова, чтобы в реальности рука не дрогнула.

Всё произошло быстро.

Ваэлор вскинул руку — не резко, не яростно, а с той размеренной точностью, с которой Творцы повелевают стихиями, — и небо откликнулось. Над нижним миром, в его вечном сумраке, вспыхнули звёзды. Они не были здесь гостями — нижний мир не знал звёздного света, — но Ваэлор заставил их явиться, вырвал из чужого неба, собрал в ладони и обрушил вниз. Поток звёздной энергии хлынул на Лиэрию — ослепительный, белый, испепеляющий, — и в нём не было ни жалости, ни колебания, только чистая, направленная воля Творца.

Лиэрия замерла.

Она не верила тому, что видела собственными глазами. Улыбка ещё не успела сойти с её лица — и от этого застывшая улыбка выглядела страшнее любого крика. Глаза были широко открыты, зрачки сжаты до точек, и в них отражался надвигающийся свет — яркий, обжигающий, безжалостный. Папа? — это слово не прозвучало, но оно было в её взгляде, в каждой черте лица, в каждой клетке тела, которое отказывалось понимать.

Каэрон возник перед ней моментально — не вышел, не появился, а именно возник, как будто пространство между ними не существовало и никогда не существовало. Он даже усмехнулся — коротко, почти рассеянно, поражаясь наивности Творца. Один взмах руки, ленивый, небрежный, будто он отгонял муху, — и звёздный поток рассёлся, разделился надвое, обтёк демона и ударил в стены горы, выбивая из камня фонтаны искр и пыли. Атака была отражена. Просто. Без усилий. Без напряга.

И Ваэлор осознал, что проиграл.

Это осознание пришло не как мысль — как удар. Тупой, тяжёлый, в самое нутро, выбивающий из груди воздух и смысл одновременно. Он готовился к этому — к тому, что будет трудно, что Каэрон силён, что шанса мало. Но он не готовился к тому, что будет настолько мало. Что демон отразит его атаку, как отмахиваются от назойливого ветра. Что всё, ради чего он пришёл, — вся решимость, весь гнев, вся любовь, вся ненависть к себе — рассыплется за один взмах.

Ваэлор вышел из себя.

Не постепенно, не волной — взрывом. То, что годами служило ему бронёй — выдержка, достоинство, хладнокровие Творца, — всё это разом треснуло, как лёд, по которому прошёл тяжёлый шаг, и из трещин хлынуло всё: отчаяние, боль, ярость, страх — настоящие, голые, не прикрытые ни словом, ни жестом. Он закричал — не словами, а звуком, рвущимся из самого нутра, — и небо нижнего мира услышало его.

Небосвод изменился.

Тёмный, вечный, беззвёздный купол над нижним миром вдруг пошёл трещинами — не физическими, а смысловыми, как будто сама ткань реальности не выдержала силы Творца, потерявшего контроль. Трещины светились — не звёздным светом, а белым, обжигающим, болезненным, — и расползались, как паутина по разбитому стеклу. Облака, которых здесь не было, появились из ниоткуда — тёмные, тяжёлые, набухшие энергией, — и закрутились спиралью, будто нижний мир вдруг обзавёлся собственной грозой. Ветер ударил снизу, потом сверху, потом со всех сторон, как будто воздух не знал, куда деваться.

Ваэлор нападал неистово.

Он обрушивал на Каэрона всё, что у него было: звёзды, энергию неба, сырую силу Творца, которая не знает формы и направления, а просто рвётся наружу, как вода из прорванной плотины. Удар за ударом — белые вспышки, потоки света, копья энергии, которые он формулировал на лету, не думая, не выбирая, просто бил и бил, и каждый удар был криком: «Отдай мне мою дочь! Дай мне её убить! Не отнимай у меня это право!»

Каэрон отбивал.

Атаку за атакой — спокойно, методично, с той же ленивой точностью, которая сводила с ума. Он не отвечал на ярость яростью, не кричал, не усиливал — просто отбивал, как отбивают мяч, без интереса, без злости, без участия. Но при этом наносил и свои удары — точные, короткие, выверенные: удар в бок, в плечо, в колено — не смертельные, но болезненные, замедляющие, сковывающие. Ваэлор умудрялся сдерживать их — едва, на грани, — и каждый раз отдача бросала его назад, заставляя делать шаг, два, три, чтобы удержаться на ногах.

Бой был беспощадным.

Не из-за Каэрона — тот дрался с тем же холодным равнодушием, с каким восстанавливал разрушенное жильё или разговаривал с непрошеными гостями. Беспощадным его делал Ваэлор — не своими ударами, а своей болью, которая была в каждом взмахе, в каждом крике, в каждом импульсе силы. Он бил по демону всем, что у него было, — и всем, чем он был: отцом, Творцом, существом, которое пришло в нижний мир, чтобы совершить то, что разрушило бы его, и теперь не могло даже это сделать. Это было хуже проигрыша. Это было издевательство вселенной.

Внезапно Каэрон призвал тени.

Они вылезли из земли — чёрные, вязкие, как живые щупальца, — и опутали ноги Творца, обвивая лодыжки, колени, бёдра, стягивая, стискивая, фиксируя. Ваэлор дёрнулся — и не смог. Тени держали крепко, как кандалы, вросшие в камень. Он попытался ударить их энергией — но тени лишь поглотили свет, втянули его, как вода втягивает ink.

Каэрон ринулся к нему.

Быстро, стремительно — и на этот раз без усмешки. Один удар, смертельный, направленный в грудь, в то место, где у Творца бился источник его силы. Удар, который должен был завершить всё.

Когда пыль осела, улыбка сползла с лица демона.

Перед Творцом стояла Лиэрия.

Её крылья были расправлены — широко, напряжённо, каждое перо на месте, и каждое перо горело. Не огнём — светом. Чистым, ярким, таким, какого в ней не было уже давно. Она стояла между Каэроном и Ваэлором, и её тело было преградой, и её свет был щитом. Тёмная энергия демона, направленная на убийство Творца, была отражена — не отбита, а поглощена и перенаправлена, как зеркало отражает луч, — и разряд ударил в сторону, вырывая из земли кусок камня и осыпая всех пылью.

Взгляд Лиэрии был твёрдым. Решительным. В нём не было тумана, не было затуманенности, не было покорности. Она смотрела на Каэрона — прямо, без страха, без дрожи — и в её глазах было то, чего не было уже давно: осознание. Понимание. Воля.

Зазел от удивления распахнул рот, не веря своим глазам. Он стоял у двери — забытый всеми, никем не замеченный, — и смотрел, как ангел, который ещё минуту назад бродил в тумане, не отличая верха от низа, теперь стоит перед высшим демоном, как равная. Полудемон моргнул. Потом ещё раз. Потом закрыл рот, потому что понял, что выглядит глупо.

Изабелла, наблюдавшая с вершины горы, презрительно фыркнула.

Ангел смогла отразить тёмную энергию демона своим светом. Это было... невозможно. Или возможно — но не для ангела такого уровня, не для того, чей свет ещё вчера мерцал, как свеча на ветру. И всё же она это сделала. Свет, который Каэрон так долго подавлял, душил, выдавливал, — не погас. Он ждал. Копился. И когда настал момент — вспыхнул.

Ваэлор воспользовался ситуацией.

Быстро, не теряя ни мгновения, — будто часть его всегда знала, что этот шанс будет и нужно только дотянуть до него, — он рванулся из теневых пут. Тени ослабли: удар Лиэрии разрезал воздух, и отзвук светлой энергии задел их, заставил распадаться, терять хватку. Ваэлор избавился от них одним движением — просто шагнул вперёд, и они осыпались, как гнилая верёвка, — и собрал всю свою силу.

Всё, что у него было. Без остатка. Без запаса. Без оглядки.

Он нанёс удар по дочери.

Сила была столь велика, что самого Творца отбросило на несколько метров — как пушинку, как лист, как ничто. Его тело пролетело по воздуху, ударило о каменный выступ и сползло, оставив на камне мокрый след. Из груди вырвался хрип — не крик, а именно хрип, потому что на крик уже не осталось воздуха.

От удара всё было окутано тёмным туманом.

Он поднялся с места удара — густой, непроницаемый, чёрный, как будто сама тьма нижнего мира решила вмешаться и спрятать то, что произошло. Туман клубился медленно, лениво, без спешки, будто время в этом месте вдруг решило никуда не торопиться. Звуки пропали: ни дыхания, ни ветра, ни эха. Только туман.

Он медленно, лениво рассеивался.

Первым проступил силуэт — высокий, прямой, стоящий между Ваэлором и Лиэрией. Не ангел. Не демон. Полудемон. Зазел. Он принял удар на себя.

От плеча до груди на его теле была глубокая рваная рана — не чистая, не ровная, а рваная, с неровными краями, будто кто-то вырвал из него кусок и бросил на землю. Из раны сочилась густая бордовая кровь — тёмная, почти чёрная, медленная, тяжёлая. Она стекала по коже, по руке, капала на камень, и каждая капля звучала в тишине, как удар.

Зазел стоял, покачиваясь, и смотрел на Ваэлора взглядом, в котором не было ни упрёка, ни злости — только усталость и тихое удивление, будто он сам не до конца понимал, почему только что сделал то, что сделал.

Ваэлор осознал, что больше попыток у него не будет.

Сил не осталось — ни на удар, ни на защиту, ни на ещё один портал. Тело было пустым, как выжатый сосуд. Он поднялся — медленно, с трудом, цепляясь за камень, — отряхнулся с тем странным спокойствием, которое приходит, когда уже нечего терять, будто не участвовал в битве, а просто споткнулся на прогулке. Очертил портал — и порталь открылся, дрожащий, неровный, едва держащийся, как и сам Творец.