Бисквитный вальс

Кедрин посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ваш отец, полковник Ухтомский, знал про чернильницу. Он был в комиссии по описи ценностей в 1918 году. Видел её. Опознал. И начал своё расследование. Глухов узнал — и приказал убрать его. Яд. Инсценировка сердечного приступа. Вы же сами читали акт вскрытия.

— Откуда вы знаете?

— Я был в той комиссии. Я видел, как Глухов подписывал бумаги. Как врали в заключении. Как хоронили вашего отца в закрытом гробу, чтобы никто не увидел синих пятен на шее. — Кедрин сглотнул, провёл ладонью по лицу. — Я молчал тридцать лет. Боялся. Но теперь — старый, больной, всё равно скоро умру. Хочу, чтобы правда вышла наружу.

Алексей сидел, не двигаясь. В голове гудело. Отец — не сердце. Яд. Глухов.

— Зачем вы мне это говорите?

— Чтобы вы знали. И чтобы остерегались. Глухов не остановится. Он убьёт и вас, и вашу семью, и всех, кто встанет на его пути. Чернильница — его навязчивая идея. Он хочет получить её любой ценой.

— Чернильница у немцев. Он не получит.

— Получит, — Кедрин покачал головой. — У него есть люди в Германии. В Берлине, в Кёнигсберге, в Риге. Он договорится. Или украдёт. Или убьёт. Но чернильница будет у него.

— Тогда зачем он убивает свидетелей? Березовского, Когана? Если чернильница не у них?

— Чтобы замести следы. Чтобы никто не узнал, что он — заказчик. Чтобы его связь с немцами не всплыла. — Кедрин тяжело поднялся, опираясь на костыль. — Мне пора. Меня могут искать.

— Куда вы пойдёте?

— Туда же, откуда пришёл. В подвал на Васильевском. Там меня не найдут.

— Я хочу проверить ваши слова. Есть у вас доказательства?

Кедрин остановился в дверях, обернулся.

— Доказательства? — усмехнулся он. — Я — доказательство. Живой свидетель. Пока живой.

Он ушёл, не прощаясь.

Алексей не спал всю ночь.

Утром, в десятом часу, в дверь постучал дежурный.

— Товарищ капитан, там это... труп. В подвале на Васильевском. Старик с костылём. Сердце, говорят.

Алексей оделся, не завтракая, и побежал по морозу через весь город.

Подвал был тёмным, сырым, пахло плесенью и мочой. Старик лежал на матрасе, накинув шинель поверх одеяла. Лицо спокойное, глаза закрыты, руки сложены на груди. Рядом на ящике — пустая кружка и огарок свечи. Костыль прислонён к стене.

Врач — молодой фельдшер из поликлиники — уже был на месте.

— Дистрофия, сердце, — сказал он, пожимая плечами. — Таких сейчас много.

— Вы вскрытие делали?

— Зачем? Смерть очевидна.

— Сделайте, — приказал Алексей. — Лично. И пришлите мне акт.

Он наклонился над телом, заглянул под воротник шинели.

На шее — пятна. Синие, почти чёрные. Такие же, как у Когана. Такие же, как у Березовского.

Не сердце. Яд.

Алексей обыскал карманы. В правом, внутреннем, — сложенный клочок бумаги.

Он развернул.

«Спроси у Глухова про зерно 1937-го».

Та же бумага, тот же почерк, что и на письмах. Тот же Л.С.?

Или сам Кедрин написал перед смертью?

Алексей спрятал записку в карман.

Глухов убил его отца. Убил Кедрина. Убил Березовского, Когана, мадам Веру, Забелину. Убьёт и его, если не успеет.

Он вышел на улицу. Мороз кусал лицо, ветер дул в спину.

Зерно 1937-го. Что это значит? Поставки голодающим? Обмен на золото? Сделка с немцами?

Алексей зашагал к Смольному. К Глухову.

Глава 5. «Трое суток