Алапат

Шофёр был в хорошем настроении, как и всегда. Жаркову было непонятно, как человек, потерявший на войне руку и живший весьма скромно, мог быть таким довольным жизнью.

– Какие планы, басеке? – бойко спросил шофёр.

– В райком. К полудню жди меня там. Потом поедем в центр.

– Жақсы, – сказал водитель и включил радиопередачу.

Уазик вильнул, подскочил на кочке и поехал к райкому.

Мужчин в городе почти не осталось. На остановке, в ожидании автобуса, стояла группа женщин в платках с пустыми вёдрами в руках. Старики сидели на лавках у подъездов, а подростки гоняли по двору жестяную банку, сипло смеясь ломающимися голосами.

Почти все дома вдоль дороги были ободранные, кирпич проступал из-под штукатурки. На их стенах были развешаны выцветшие и пожухлые плакаты. На одном красный боец держал знамя, а рядом была надпись: «Всё для труда, всё для победы!» Буквы разъело временем и дождями, так что слово «победа» уже почти не читалось.

На углу большого дома толпились люди, ожидая, когда откроются двери столовой. Какой-то пьяный мужчина в толпе, с перевязанной головой, махнул в сторону уазика рукой.

Водитель хмыкнул:

– Эх, знакомые всё лица! Кого война не забрала, того столовая собрала.

Жарков не ответил.

Машина свернула к центру, и дорога стала ровнее, но воздух оставался такой же тяжёлый, пахнущий углём и мазутом. Наконец уазик остановился на площади перед зданием райкома. Жарков вышел из машины, под ногами шлёпнула грязь. Он поправил воротник и коротко напомнил водителю:

– К полудню здесь.

– Есть, товарищ начальник, – бодро ответил водитель, закуривая папиросу.

Солдат, охранявший здание райкома, при виде начальника резко вскочил со ступенек, спрятал сигарету в ладонь и отдал честь.

***

Войдя в свой кабинет, Жарков снял пальто, повесил на спинку стула и сел. Только он хотел выдохнуть, как вдруг в кабинет вошла пожилая женщина. Она замерла у двери, посмотрела на мужчину и запричитала, сложив руки в молитвенной позе:

– Неужели, видит Бог, не зря пришла… Простите, пожалуйста… Я…

Неожиданно дверь снова распахнулась, на этот раз за ней стоял молодой парень в форме МВД, который отвечал за пропуски. Он замер, опустил глаза и виновато пробормотал:

– Извините, товарищ Жарков, она прошла без спроса…

За парнем вошёл старик примерно того же возраста, что и женщина. По-видимому, старик и пожилая женщина были супружеской парой.

– Отставить, – скомандовал Жарков спокойным, но строгим голосом. – Возвращайся на пост, – приказал он солдату.

Взгляд райкома упёрся в женщину, которой было около шестидесяти лет. Его удивило, как она прошла через охрану.

– Товарищ Жарков, пожалуйста… помогите, голубчик, – сказала она с придыханием.

Старик терпеливо стоял за спиной жены.

Секретарь поднялся и протянул стул. Женщина села, слегка опустив плечи.

– Слушаю вас, гражданка, – сказал Жарков, делая вид, что очень занят и ищет какие-то документы. Ему очень не хотелось тратить своё время на посетителей.

– Зовут меня Нина, сынок. Я сына своего ищу, с войны прошло уже столько лет… – начала она, прерываясь. – Мой сынок… Ни вестей, ни писем… Последнее письмо было из Кёнигсберга, писали, что он в госпитале. Командир писал, что документы могли потеряться…

– Запросы в Москву отправляли? – спросил Жарков.

– Куда я только письма не отправляла… – ответила она. – Никто не станет копаться в архивах… Сведений нет, сказали.

– Имя и фамилия сына?

– Афанасьев Григорий Михайлович.

Тахир открыл стопку писем и протянул Жаркову одно с этим именем.

Жарков просмотрел письмо и сказал:

– По вашему запросу ответа пока нет.

– Так что же… он просто исчез? – голос женщины дрожал. – Вы хоть скажите, жив ли, мёртв ли?

Старик хрипло повторил слова жены:

– Вы хоть скажите, умер ли он или нет? Ни похоронить, ни отпустить… Каждый раз, когда кто подходит к калитке дома, я надеюсь, что увижу Гришу.

– Если бы что-то было – сообщил бы, – сказал Жарков, пожав плечами. – Москва молчит. Таких потерянных, как ваш сын, тысячи, сотни тысяч.

– Тогда напишите, что он погиб, – нетерпеливо перебила женщина. – Хоть ложь напишите, чтобы сердце не болело.

– Я не могу писать того, чего не знаю.

– Ну… вы же можете хоть что-то сделать! – сказал старик.

– Этим занимается другая структура, – коротко ответил Жарков.

– Подайте запрос на посмертное жалованье, семьям погибших солдат полагается… – не успел закончить Жарков, как старик перебил его:

– Деньгами откупиться решил, тварь! Сам небось в штабе отсиделся писарем! Руки, ноги целые, сам-то хоть воевал?!

– Я вам предлагаю то, что возможно при данных обстоятельствах. Ваш сын отдавал долг Родине, защищая её.

– Но там же где-то мой Гриша… мой родненький… как же это… – сказала бабка, плача.

Больше не дождавшись ответа, старик с женой вышли из кабинета, сжимая в руке письмо. Дверь захлопнулась, в кабинете стало тихо.

Слегка наклонив голову и скрестив руки, Тахир смотрел из окна за уходящими стариками.

Тишину кабинета нарушали лишь шаги в коридоре, приглушённые голоса за стеной и шорох ветра за окном.

– Каждую неделю одно и то же, что за безобразие? – сказал Жарков.

– Я могу лично заняться поиском сведений об Афанасьеве, товарищ Жарков, – ответил секретарь.

– Нет, не надо, – бросил начальник. – Пусть Москва этим занимается. Ты мне нужен здесь, чтобы решить дела с переселенцами.

Парень слегка скривился, будто хотел возразить, но промолчал.

Жарков подошёл к столу, достал сигарету и закурил.

– Угораздило же на мою голову всем этим заниматься, – пробормотал он тихо.

Секретарь уже разбирал бесконечные бумаги, складывая их в разные папки и следя за тем, чтобы ничего не потерялось.

– Следующее, – сказал Жарков.

Тахир подал папку, и тот начал перебирать бумаги.

Жарков вчитывался в списки переселенцев. Строк в этих списках было немного, потому что город после войны остался почти без людей.

– Сколько ещё таких списков? – спросил Тахир, не отрываясь от работы.

– Сколько нужно, – коротко ответил Жарков. – Пока не решим вопрос с переселенцами, не закончим.

– Не нравится мне всё это, товарищ Жарков, – задумчиво сказал парень.

– Думаешь, я удовольствие получаю, разбирая эти бумажки? – ответил мужчина, пожав плечами.

– Я не про саму работу, товарищ Жарков, – пробормотал Тахир. – С конца августа какое уже прошло… одиннадцатое испытание ядерки?

– Он екінші.

– Мы же те населённые пункты, которые находятся непосредственно в критической зоне взрывов, переселили, верно? А те, что в радиусе ещё нескольких десятков километров… там же тоже люди живут.

– Они же на людей не падают. Подумаешь, взорвалась бомба, да ещё и в десятках километров от тебя – ты даже не почувствуешь, – сказал Жарков, не отрываясь от бумаг.

– Да, но всё же… первая группа критической важности была не прямо под взрывами. Там было около семидесяти километров от запланированных точек. Тогда зачем переселяются люди, которые так далеко живут, если это просто взрывы?.. Ходят слухи, что излучение… радиация деген… распространяется дальше и остаётся после взрыва.

Жарков откинулся в кресле, слегка усмехнувшись:

– А я думаю, Тахир, что в Москве не идиоты сидят и знают, что делают. А люди переселяются, чтобы в городе быть, там, где теплее и работа есть. Это урбанизация, сынок, прогресс. Поэтому все уезжают в города. Просто занимайся своей работой, остальное не важно, – добавил начальник.

– Просто мне не нравится, что за нас всё решают люди сверху, которые никогда не жили на нашей земле. Откуда им знать, что здесь происходит? Я каждый раз читаю планы, которые надо выполнить, и не понимаю, откуда они берут такие цифры. Вы же участвовали в комиссии партии до начала взрывов, разве там не говорили про переселенцев?.. Вы ведь так и не рассказали, – заметил секретарь.

– Не хочу, чтобы тобой интересовалось МВД, будь аккуратнее с такими выражениями, – сказал Жарков, отмахиваясь от ответа.

– Так все документы через меня проходят же, товарищ Жарков, – продолжил Тахир, даже не думая отступать. – Я к тому, неужели комиссия не поднимала вопрос о местном населении? Почему проект начали до полного переселения, там же колхозы стоят…

В этот момент Жарков невольно вспомнил тот самый съезд партийной комиссии: бесконечные разговоры, доклады геологов, карты с обозначениями районов, учёные, говорящие о распаде урана, отчёты, цифры, графики… Четыре часа собрания пролетели, а он не мог вспомнить ничего, что касалось бы людей, живущих там. Хотя, если не говорили, значит и не о чем было. Жарков только помнил, как после окончания съезда Тучный подошёл к нему и тихо сказал:

– Контролируйте переселенцев и держите их на коротком поводке…

Жарков закурил сигарету, дым потянулся к потолку, смешиваясь с запахом бумаги и угля из печки.

Глава 4

К полудню Жарков и его секретарь вышли к главному входу, к ним присоединились два милиционера для сопровождения на плановом выезде. Уазик, набитый людьми, тронулся в сторону старого общежития.

Во дворе общежития играла детвора, женщины готовили обед в казанах. Двор был похож на маленький аул, затерявшийся посреди города.

Из общаги вышли пожилая женщина и молодая девушка и направились прямиком к Жаркову. Из окон за ними украдкой наблюдали жильцы – то тут, то там медленно раздвигались шторы.

– Саламатсыз ба[3], товаріш рәйком! – поздоровалась бабка, почти кланяясь обеими руками.

Тахир приветливо кивнул женщинам, а Жарков осторожно спросил:

– Ну как вы здесь, апа[4]?

– Жаман емес, балам[5], – ответила она. – Вчера отопление включили на один день… как хорошо было!

– Мы работаем над этим. Я понимаю ваше положение, – коротко ответил Жарков, жестами показав Тахиру записывать.

Бабка взглянула на мужчину, взяла за рукав и без слов повела внутрь общежития. В первом корпусе Жарков увидел маленькую комнату. Судя по матрасам на полу, здесь проживало не меньше шести человек. Условия были ужасные: в комнате было сыро и холодно, повсюду разбросано старое тряпьё, которым люди, очевидно, пытались согреться. В углу комнаты на самодельной каталке сидел мужчина без ног. Едва взглянув на пришедших, он сразу выкатился из комнаты, отталкиваясь от пола деревянными колодками на руках.

– Апау, как только военные учения закончатся, я вас сразу обратно отправлю, сөз беремін[6], – сказал Жарков пожилой женщине, осматривая комнату.

– Товарищ Жарков, здесь нет посевов, где нам скот пасти? Мы же не городские – вся работа в ауле осталась, – вдруг крикнула одна женщина.

– Кем мне работать? – проговорил старик сразу за ней, замотанный в старые одеяла и незаметно лежавший на одном из матрасов. – Я столько лет в колхозе… өмір бойы малдың артында жүргем. Маған не істе дейсің қалада[7]?

– Мы занимаемся поиском работы для вас, – стараясь успокоить жильцов, ответил Жарков.

Вдруг из соседней комнаты на костылях вышел солдат без одной ноги, с длинным шрамом на лице.

– Сен бе Жарков? – хрипло спросил он.

– Тише, не сейчас, – вскочив с матраса, сказал старик одноногому, который был его сыном. Он придерживал одной рукой напористого солдата, который пытался подойти к Жаркову.

– Не сейчас? А когда ещё, а? Думаешь, он придёт сюда ещё раз? – рассердился одноногий.

– Слушай сюда, Жарков! – закричал солдат, обращаясь уже к райкому. Он резко схватил мужчину за шиворот.

Два милиционера мгновенно схватили солдата за подмышки и оттащили от Жаркова.

– Какие ещё военные учения в степи? – не желая сдаваться, продолжил кричать солдат. – Война уже пять лет как закончилась! С кем они там в Москве готовятся воевать, скажи?! Им разве этой войны не хватило? Посмотри на меня! Зачем им степь-то моя сдалась?

– Я вас понимаю, но приказы отдаю не я, – спокойно ответил Жарков. – Ждите. Это просто военные учения, ничего серьёзного.

– Тогда почему у нас скот гибнет, как от болезни какой-то? Ты хоть сам-то был там? Хоть в одном ауле? Там же жить невозможно! Ты, морда партийная!..

Не дослушав хриплые выкрики солдата, Жарков развернулся и вышел на улицу. С началом испытаний угрозы в его адрес стали происходить всё чаще. Он посмотрел на ледяные лужи под ногами, на обшарпанные стены общаги, на старые уличные туалеты за двором, и решительно зашагал к уазику.

– Следующая точка – центральный склад, поехали.

***

На складе пахло сеном и углём. Внутри скученных деревянных загонов мирно стояли несколько коров и лошадей. Старики и дети пытались согреться у печей, кто-то носил сумки с продуктами.

Секретарь уже сверял списки переселенцев с предыдущими отчётами.

Жарков огляделся, сделал шаг к загону и громко сказал:

– Скот, скот! Я не знаю, куда людей деть, а они ещё хотят, чтобы я для их скота место дал! Что же им неймётся никак?!

Жарков медленно обошёл территорию склада, проверяя помещения и условия, в которых жили люди. Секретарь ходил за начальником, старательно записывая данные, которые тот отмечал, ничего не упуская из виду.

Несмотря на лёгкий мороз, дети играли, гоняя ржавый обод. Перекрывая детский смех, послышался гул грузовика. Тяжёлая машина медленно подъехала ко двору склада, и с платформы начали слезать люди: несколько семей с мешками и коробками.

Секретарь достал папку, быстро сверяя списки и уточняя фамилии новых переселенцев, возраст и количество человек в семье.

Примерно через десять минут парень поднял голову:

– Боранбаевы!

– Да, мы. Мы здесь, – ответила женщина, держа младшего ребёнка на руках.

– Двое взрослых и пятеро детей, правильно? – спросил секретарь.

– Да, да, – кивнула женщина.

– У вас комната в общежитии номер восемьдесят три, – продолжил Тахир, протягивая ключи. – Вот ваши ключи, заселяйтесь.

– Хорошо, спасибо большое.

– И Акылбековы тоже с вами в одну комнату, – добавил он.

Две семьи переглянулись. Один из мужчин нахмурился:

– Как так? Нам обещали отдельную комнату…

– Вы пока заезжайте, товарищ, – сказал парень ровно. – Как все приедут, будет новое перераспределение.

Жарков стоял немного в стороне, наблюдая за этой сценой. Никакого нового перераспределения, конечно, не предвиделось. Это он приказал Тахиру заводить по две семьи на комнату, чтобы хватило места, а сколько они пробудут в такой тесноте, никому не известно. Он знал лишь одно: в ближайшие годы нужно будет распределить между всеми этими людьми жильё, которого нет. Жарков нагло врал недовольным, что скоро они смогут вернуться обратно к себе, хотя знал, что их степь будет эксплуатироваться ещё долго. Через знакомого генерала он узнал, что на полигоне будут испытывать ядерные бомбы, но гражданским это знать незачем. Благо, первые ядерные испытания были подземными, что особо не вызывало у людей вопросов, лишь небольшие землетрясения пугали скот. Но зачем освобождать такую огромную территорию в пустой степи, Жарков и сам до конца не понимал.

Тахир завершил проверку списка, аккуратно сложил бумаги в папку и подошёл к Жаркову:

– Всё, товарищ Жарков. Боранбаевы и Акылбековы заселены. Остальные семьи ждут распределения.

Несколько часов спустя двор заполнился новыми переселенцами. Люди ставили коробки на землю, дети бегали, смеясь, но в воздухе ощущались усталость и тревога.

– Товарищ Жарков! – крикнул один из мужчин, подбегая к нему. – У нас в комнате нет батарей!

Жарков внимательно посмотрел на мужчину.

– Запишите фамилии, – сказал он. – Секретарь, проверьте отопление. Комнаты восемьдесят три и девяносто один.

Парень кивнул, вытащил папку и начал сверять списки.

– Это же невозможно! – снова закричал мужчина. – Вы людей селите, а о тепле не думаете!

– Отопление включено там, где возможно, – спокойно ответил Жарков. – Остальное ждёт подготовки. Вы приспосабливайтесь.

Мужчина сжал кулаки, хотел что-то сказать, но увидел двух милиционеров, стоявших рядом. Он замолчал, но взгляд продолжал высказывать недовольство.

– Секретарь, отметьте: две семьи в комнате, пятеро детей, – продолжил Жарков, обращаясь к помощнику.

– Всё записано, – ответил Тахир, закрывая папку. – Остальным придётся ждать распределения.

Жарков кивнул и сделал шаг к загону со скотом:

– Сколько ещё нужно мест для скота?

– Пока не хватает, товарищ Жарков.

Взгляд Жаркова остановился на худой корове, которая уставилась на него большими воспалёнными глазами.

Глава 5

Когда солнце перевалило за зенит, Жарков вместе с Тахиром уже ехали в сторону больницы – последний пункт проверки на сегодня.

Город за окном тянулся медленно и бесцветно. Пахло сыростью и старым асфальтом. На остановках стояли переселённые семьи – те, кого привезли из районов, где недавно «поднялся фон». Их лица сразу бросались в глаза: одни были ненормально бледными, почти серыми, другие – наоборот, лихорадочно красными, с потрескавшимися губами.

– Что с людьми? – спросил Жарков, не отводя взгляда от окна.

Тахир помялся:

– Говорят, побочные реакции у тех, кто был наиболее близок к полигону. Точно не известно. Врачи сами толком не знают.

Уазик повернул к больничному кварталу. Дорога здесь была ещё хуже, чем в других частях города. Машина подпрыгивала на кочках, трещинах, провалах, а ограждение вдоль больницы, по всей видимости, не ремонтировалось ещё с войны.

В приёмном покое воздух был пропитан хлоркой, лекарствами и едва уловимым металлическим запахом. В больничном коридоре сновали пациенты и врачи, но стояла странная тишина, нарушаемая только монотонными сигналами аппаратов и приглушёнными голосами людей. Жарков старался не смотреть по сторонам.

Райком и секретарь поднялись на второй этаж и, уже подходя к кабинету главврача, назначенного из Москвы, услышали громкий спор, доносившийся изнутри. Мужчины переглянулись. Отчётливо были слышны высокие тона главврача Виктора Львовича, с которым Жарков уже был знаком – он лично встречал врача по поручению Тучного.

Кто-то из местного персонала возразил:

– Вы понимаете, что у меня тут люди в карантине? Мне нужно заниматься ими, а не писать отчёты, – сказал молодой голос.

Виктор Львович холодно ответил:

– Все ваши заявления – лишь ваша фантазия, у вас недостаточно информации, чтобы доказать это. Если ситуация развивается так, как на ваших графиках, то информация должна быть проверенной – нужно выявить это ещё как минимум у десяти человек.

– Я не буду сидеть и ждать, пока ко мне обратятся десять человек с болезнью, против которой у меня даже нет лекарств. Закажите больше препаратов, вы же видите, в каком состоянии к нам приезжают люди, – парировал молодой врач.

– Учитывая сезон, это нормально. Переселение, стресс, смена погоды…

– Я вас уверяю, доктор. Это не сезонная проблема, это закономерность. Территория полигона пагубно влияет на экологию, что в свою очередь влияет на людей и на скот.

– Это невозможно, товарищ. Пастбище находится в десятках километров от самого полигона…

На несколько секунд в кабинете застыла тишина, но ощущалось, что каждый из споривших стоял на своём. В этот момент Жарков открыл дверь кабинета и показался. Львович кашлянул, пытаясь смягчить атмосферу:

– Завтра я тебе покажу отчёт, Саим… подробный. Завтра к вечеру. Теперь можешь ступать, – сказал он молодому врачу.

Молодой быстро вышел из кабинета, чуть не сбив с ног Тахира.

Жарков и помощник вошли в кабинет. Доктор закрыл за ними дверь и включил настольную лампу, так что свет падал только наполовину, остальная комната была в тени.

– Всё у вас нормально, Виктор Львович? – спросил Жарков участливо.

– Да, рабочие моменты, товарищ Жарков. Вы присаживайтесь.

Доктор сразу начал говорить, не дожидаясь вопросов:

– Мы фиксируем обычные случаи, Жарков. Простуды, кишечные инфекции, сезонные.

Львович поправил галстук и продолжил:

– Однако нам нужны дополнительные койки, а также определённые лекарства. Обычно поставляют по стандарту, но в этом сезоне нужно больше обычного. И ещё нужно ваше разрешение, товарищ райком.

Жарков открыл папку. Цифры были слишком высокими, чтобы быть обычными, как сказал доктор.

– Обычные случаи? – Жарков поднял взгляд.

– Да, – Львович пожал плечами, избегая контакта глазами. – Потоки всегда растут в это время. Ничего особенного.

Главврач издал тяжёлый вздох, как будто решился наконец высказать всё, что накопилось.

– Раз уж вы здесь, – сказал он, – нам бы увеличить количество персонала. Хотя бы на двадцать-тридцать единиц. И лекарств нужно больше: сорбентов, противовирусных, растворов…

Жарков смотрел в документы, морщил лоб.

– Откуда такие цифры? – спросил он, показывая строчку с количеством обращений за двое суток.

Доктор колебался мгновение, а затем ответил:

– Точно сказать не могу. Может, осенняя лихорадка. Может, какая-то инфекция от скота. Сейчас же кочёвки, переселение… стресс, иммунитет падает…

– Поясните подробнее, – перебил врача Жарков.

– Я не располагаю всей информацией, – раздражённо бросил Львович. – Мы работаем с тем, что есть.

– Да, я вас понимаю. От меня что-то ещё требуется? – спросил Жарков.

– Нет. Только ваши подписи.

Тахир встал:

– Товарищ Жарков, мне нужно немного времени, чтобы оформить запрос на дополнительные койки и лекарства. Попросил бы вас подождать.

– Подожду снаружи, – спокойно ответил Жарков и вышел в коридор.

Ему не нравилось находиться в больнице – воздух здесь был тяжёлый, из смеси хлорки, лекарств и чего-то гнилого. Мимо прошла медсестра, толкая впереди себя каталку, и мужчина так и не решился посмотреть на человека под простынёй.

Глава 6

Жарков вышел на балкон второго этажа и закурил. Снизу тянуло холодом, сырым ветром и бензином. Через минуту рядом появился молодой врач. Жарков узнал в нём того самого парня, который ругался с Виктором Львовичем. Его медицинская форма выдавала в нём фельдшера скорой помощи. Он устало снял маску с лица и спросил:

– Огонь есть?

Жарков протянул спички. Фельдшер затянулся и посмотрел исподлобья:

– Так это вы… первый секретарь райкома Жарков?

Жарков повернул голову, сделав глубокую затяжку. Ответа не дал, но этого было достаточно.

– Мне уже сообщили про койки, товарищ, – сказал начальник. – Я отправлю запрос, как только приеду в райком, – сухо ответил он, опережая вопрос.

Фельдшер с подозрением посмотрел на стоящего перед ним мужчину, пытаясь понять его слова.

– Все эти поступления… я слышал, что вам говорил наш главный. Честно, я думал, вы с ними заодно… Выходит, они и вам пускают пыль в глаза.

Жарков чуть повернулся к парню.

– Что ты имеешь в виду? Хочешь сказать, медикаменты и койки вам не нужны?

– Да при чём тут койки! – раздражённо отмахнулся фельдшер. – Я про пациентов. Про симптомы. Люди поступают из аулов возле полигона. Всё больше и больше! Коек не хватает, это факт, но не из-за лихорадки, а из-за…

Глубоко затянувшись, фельдшер продолжил уже тише:

– Это не лихорадка… У одних волосы клоками выпадают, у других – кашель кровью.

Райком нахмурился.

– Товарищ Жарков… – фельдшер перешёл почти на шёпот. – Новый заведующий, которого нам прислали… Не хочу наговаривать, но даже самый неопытный медбрат заметит: он ставит другие диагнозы. И делает это намеренно.

– Подробнее, – сказал Жарков.

Фельдшер оглянулся через плечо, будто боялся, что их кто-то услышит:

– Город ещё держится, но там, в аулах, творится что-то странное. За последние месяцы поступило несколько человек с онкозаболеваниями. У трёх младенцев признаки врождённых пороков развития…

– И что дальше? – тихо спросил Жарков.

– Люди болеют! Уже шесть случаев рака крови у детей! Младенцы рождаются с уродствами! Не только генетическими, какими-то неестественными… – парень подбирал слово. – Все – из ближайших аулов к полигону. Хотя начальство и военные уверяли, что всё под контролем.

Жарков хотел что-то ответить, но в этот момент на балконе появился его секретарь:

– Товарищ Жарков! Документы готовы. Можем идти.

Мужчина снова посмотрел на молодого фельдшера:

– Тебя же Саим зовут?

– Саим, – ответил он.

– Ты можешь написать подробный отчёт, Саим? Всё, что видел, все симптомы.

Врач заколебался:

– Думаю… смогу.

– Я не могу долго здесь находиться, – сказал Жарков, доставая блокнот. Он быстро написал адрес и вложил листок в руку парня. – Принеси отчёт на этот адрес. Я прочитаю.

Жарков раздавил сигарету о бетонную перегородку на балконе и вышел, не оглядываясь.

***

Когда райком и секретарь вышли из больницы, казалось, что вечерний воздух стал плотнее. Мужчина остановился на секунду у лестницы, чтобы перевести дыхание, словно сбросить с себя невидимый груз. Тусклый свет заката растекался по улице длинными полосами, делая город чуть темнее, чем обычно. Лёгкий ветер трепал выцветшие транспаранты у входа в больницу: «Слава медицинским работникам!», «Берегите здоровье трудящихся».