Алапат

Алапат

Семипалатинский ядерный полигон – первый в СССР полигон для испытания ядерного оружия, созданный в 1947 году на территории Казахстана. С 1949 по 1989 год здесь было проведено 456 ядерных испытаний.

Сорок лет ядерных взрывов разной мощности привели к радиоактивному загрязнению обширных участков степи и облучению жителей окрестных населённых пунктов.

Человек без памяти прошлого, поставленный перед необходимостью заново определить своё место в мире, человек, лишённый исторического опыта своего народа и других народов, оказывается вне исторической перспективы и способен жить только сегодняшним днём.

"И дольше века длится день"

Чингиз Айтматов

Пролог

Холодный ветер бил в лицо, залезал под воротник и резал кожу. Вокруг лежала голая, серая, бесконечная степь. Мужчина и мальчик были в пути, каждый со своей тяжестью, и только степь знала, куда ведёт их дорога и чем она закончится.

Жарков ехал верхом, а Досым сидел позади, крепко обхватив себя руками. Ветер пронизывал насквозь, холод забирался под одежду, но Жарков упрямо делал вид, что не замечает этого.

Внезапно мальчик тронул его за плечо.

– Остановись.

Жарков натянул поводья.

– Что случилось?

– Пришло время.

Он сразу понял, о чём речь.

– Это не может подождать? – спросил Жарков.

– Нет, – мальчик покачал головой.

Он спрыгнул на землю, достал из сумки небольшой кусок ткани и аккуратно расстелил её на земле, прижав края маленькими камнями. Потом повернулся лицом на юго-запад и начал молиться.

Жарков остался стоять рядом с лошадью. Он уже слышал эти слова, так же молился старик, но голос у него был другим – каким-то тёплым, мелодичным, будто он разговаривал с кем-то очень близким. У мальчика же слова выходили монотонными, заученными.

«Хотя кто я такой, чтобы об этом судить?» – подумал Жарков.

Он ждал. Казалось, что даже овцы вокруг притихли.

Когда мальчик закончил, он свернул ткань и убрал её обратно в сумку.

– А ты, кажется, немного фальшивишь, – подшутил Жарков, пытаясь разрядить тишину.

Они впервые заговорили за два дня пути.

Мальчик обернулся.

– Может, сам попробуешь?

– Нет уж.

– Почему?

Жарков пожал плечами.

– Тот, кому ты молишься, нас не услышит.

Мальчик затянул подпругу и спокойно ответил:

– Таких, как ты, Он вряд ли услышит.

Жарков хотел было огрызнуться, но неожиданно для себя промолчал – мальчик был прав.

Они снова двинулись в путь. Степь тянулась до самого горизонта – жухлая, промёрзшая, без единого деревца. Над головой висели тяжёлые облака, в воздухе пахло сыростью и стужей. Зима обещала быть тяжёлой.

Через несколько часов мальчик остановился.

– Дальше пойдём пешком.

– Почему?

– Лошадь устала.

От этих слов Жарков почувствовал едва уловимое раздражение и даже несправедливость. Он посмотрел на крепкое животное и едва удержался, чтобы не возразить. «Лошадь устала… А я не устал?»

Но спорить он не стал. С тех пор, как они вышли в путь, отношения с мальчиком и так были напряжённые. Досым с каждым днём кашлял всё сильнее, и Жарков догадывался, почему.

Дальше они пошли пешком. Жарков решил больше не задавать вопросов, только странные мысли продолжали крутиться в его голове, изматывая и оставляя ощущение тревоги.

Жарков всё чаще ловил себя на ощущении, что время исчезло: утро ничем не отличалось от вечера, вчера – от сегодня, а перед глазами было только два цвета – серо-голубое небо и серо-бурая земля. Степь выглядела, как неумелый рисунок маленького ребёнка: сверху одна полоса, снизу другая, а посередине бесконечная линия горизонта. От этого однообразия становилось не по себе.

«Мы не движемся», – думал Жарков. – «Мы просто идём по кругу. Каждый день одно и то же, одинаковое небо, одинаковая земля, одинаковый ветер… Только холоднее с каждым утром».

Он устал от бесконечной однообразной пустоты, от того, что ничего вокруг не менялось, и это сводило его с ума. Жарков всё чаще ловил себя на мысли: «А вдруг мы давно потерялись? Вдруг эта степь вообще никуда не ведёт?»

Потом появилась другая мысль, ещё более странная: «А если я уже давно умер, и всё это мне кажется? Ещё тогда, в машине…»

Он невольно усмехнулся про себя: «Ну нет… такой, как я, давно бы попал в ад… А может, это и есть ад?»

Взгляд снова упёрся в степь.

Жарков остановился и глубоко вдохнул.

Мальчик спокойно шагал впереди, словно ничего не происходило. Он смотрел вперёд так уверенно, будто видел вдалеке дорогу.

«Если это ад…, то почему здесь мальчик?» – подумал Жарков и молча пошёл за ним.

Глава 1

Два человека сидели друг напротив друга в большом полупустом кабинете. На стене висел выцветший портрет вождя, а под ним, на широком деревянном столе, дымилась пепельница.

– Извините за откровенность, товарищ Жарков, но вы дурак, – указывая пальцем на бумаги перед ним, сказал тучный мужчина. Пуговицы светло-голубой рубашки едва сходились на его животе.

Жарков прищурился.

– Всё руководство партии приедет в ваш регион, – продолжил тучный. – Хотите вы того или нет – проект уже согласован.

– Да, я понимаю, – ответил Жарков, медленно поворачивая потрёпанную карту полигона, – но на территории есть населённые пункты… не обозначенные здесь, – он указал на маленькие красные флажки на карте.

– Населённые пункты находятся в десятках километров от запланированных действий! Учёные годами изучали всю территорию Союза. Ваш участок признан наиболее подходящим для проекта.

Тишина.

– Это не отменяет того факта, что там живут люди, – после минутного молчания сказал Жарков.

Собеседник отложил ручку и поднял глаза.

– Вы хоть сами понимаете, о чём говорите? – его голос стал жёстче. – Будьте благоразумны, вы же давно здесь работаете. Думаете, из-за пары десятков человек они свернут ядерный проект?

Жарков промолчал. Он уже знал ответ.

– Этот проект начали ещё во время войны, – продолжил тучный человек, зажигая папиросу, – ещё до того, как вам доверили ваше место.

Пыхнув папиросой и выпустив густой дым, мужчина встал, сделал несколько шагов вокруг стола и снова сел:

– Даже если вы скажете, что там живут люди, думаете, они просто всё отменят?

Он ткнул пальцем в карту. Красные флажки дрогнули от веса пальца.

– Так что вы от меня хотите? – с плохо скрываемым раздражением в голосе спросил Жарков.

Тучный наклонился вперёд, облокотившись о край стола, словно всем своим весом пытался надавить на собеседника:

– Просто дайте им то, что они хотят услышать, – чеканя каждое слово, сказал он. – Они и без вас в курсе о населённых пунктах. Деревни будут под присмотром специалистов, но вы должны дать комиссии такой отчёт, чтобы на совещаниях никто не задавал лишних вопросов. Не усложняйте ни нашу, ни их жизнь. Решите эту проблему, и я лично выпишу вам рекомендацию на должность райкома.

Жарков поднял взгляд на мужчину. Широкая тень от массивной фигуры Тучного легла почти на всю карту.

– А что вы на меня так смотрите? – спросил Тучный, прищурившись. – Думаете, я не знаю, чего вы хотите? Пять лет в помощниках без повышения… Вы повидали много начальников райкома, не правда ли?

Жарков открыл рот, но не успел ответить.

– Я видел ваш запрос на повышение. Пару месяцев назад. Я знаю, чего вы хотите – уехать из этой дыры куда подальше.

Эти слова застали Жаркова врасплох. Он, мужчина средних лет с уже седеющими волосами, сидел, опустив голову, как виноватый мальчишка.

– Не стройте из себя героя, Жарков. Вам это ни к чему, особенно сейчас. Вы ведь не о людях думаете, вы думаете, как потом с ними разбираться. Это же лишняя работа.

Жарков сцепил руки перед собой, глядя в пол.

– Так вот, – продолжил Тучный, – чем раньше начнётся проект, тем раньше пройдут первые испытания на территории полигона. Тем скорее вас переведут на новую должность, и вы забудете об этом месте, как и мечтали.

Он снова ткнул пальцем в карту.

– Поэтому ещё раз повторяю: на совещаниях – ни слова о населённых пунктах. Как только комиссия подпишет акт, сразу приступайте к основным работам.

Жарков вышел из здания, прикрыв за собой тяжёлую массивную дверь, на которой была прибита табличка с надписью: «Райком. Вход по удостоверениям».

Горячий воздух улицы был пропитан запахом пыли и сухой травы. На ступенях мужчина остановился и стряхнул с рубашки хлопья пепла. Над городом тянулись серые полосы дыма, где-то глухо гудели трубы.

На площади перед райкомом стоял старый уазик. Водитель, разморённый от зноя, спал, уронив руку на руль. Жарков посмотрел на него, но не двинулся. Вместо этого он достал сигарету, чиркнул спичкой и закурил. Вкус был пустой. Мужчина огляделся вокруг: за оградой начиналась дорога в степь, а дальше, за холмами, были те самые деревни – безымянные точки, которых не было на карте. Он прикрыл глаза… Пепел с сигареты упал на потрескавшийся асфальт.

Жарков открыл дверцу машины, но не сел сразу. Какое-то время он смотрел вдаль, туда, где бескрайняя степь сливалась с дрожащим от жары горизонтом.

– Поехали, – наконец сказал мужчина.

Мотор заурчал, и уазик плавно тронулся вперёд, растворяясь в мареве раскалённой дороги.

Глава 2

Обогреватель с громким неравномерным гулом выплёвывал в комнату клубы перегретого воздуха. Этой осенью он работал так, словно отчаянно пытался сжечь себя изнутри. На подоконнике лежал засохший лист, а под ним – старая газета двухлетней давности.

Новоиспечённый райком партии Жарков – начальник района – сидел в кабинете в несвежей белой рубашке. Локоть его правого рукава был протёрт до дырки, сквозь которую проглядывала бежевая подкладочная ткань. В одной руке он держал стакан дешёвого коньяка, а в другой – папку с бумагами.

В дверях стоял юноша лет двадцати пяти, неловко поправляя пиджак, который был ему велик в плечах.

– Осталось только подписать, аға[1], – сказал он, аккуратно положив папку на край стола.

– Угу… – буркнул мужчина, не поднимая глаз. – Оставь. Как будет время – подпишу.

Жарков пытался прочитать документ, но его мысли путались, не складываясь в общую картину. Он приступил к должности райкома больше пяти месяцев назад и уже успел погрязнуть в рутине бесконечных дел его района. А с началом первых испытаний он всё больше погружался в состояние беспомощной тревоги, вызванной разными слухами о полигоне.

– Вы слышали новости? – спросил парень.

– Нет.

– На прошлой неделе говорили по радио. Я про Запад. Говорят, что на Западе создают объединение против Союза.

Жарков усмехнулся, не глядя на юношу.

– Не наше с тобой это дело, Тахир. Нам бы эту зиму пережить, без отопления. Прошлой зимой, говорят, двое насмерть замёрзли. А это, между прочим, в городе. Слава богу, тогда без шума обошлось.

Он провёл рукой по столу, заваленному бумагами, отчётами, планами, словно выбирая, за что взяться. На самом деле Жарков давно не читал эти документы. Когда-то каждый такой лист не оставался без его внимания, но сейчас внутри него была лишь усталость.

Мужчина взял папку, открыл наугад и, не глядя, расписался там, где мелькнуло его имя. Привычка, выработанная годами, сама двигала его руку. Подпись на документе получилась похожей на аккуратный медицинский шов, скрывающий гниющую рану. Он больше не чувствовал ни тяжести решений, ни их последствий. События последних месяцев словно исчерпали его способность сомневаться и проверять.

Жарков отодвинул папку и посмотрел на своего помощника. Тахир был «перспективным парнем», которого он взял под своё крыло благодаря родственным связям. Он чувствовал свою обязанность перед родственниками, которые когда-то, когда Жарков сам ещё был ребёнком, помогали его семье. И как им теперь откажешь?

В первый день, когда Тахир только пришёл, Жарков сразу сказал ему: «Работы для тебя нет», надеясь, что тот развернётся и уйдёт. Но юнец не ушёл, и Жарков позволил ему разобрать бумаги, в беспорядке сваленные на столе и в шкафу. К концу дня бумаги были аккуратно разложены по папкам, прошиты и пронумерованы, и тогда Жарков взял юношу к себе секретарём.

С тех пор почти вся рутина лежала на этом мальчишке. Он сортировал, считал, заполнял графы, приносил Жаркову, а тот ставил подпись, не глядя. Иногда мужчина ловил себя на мысли: «А вдруг Тахир подложит что-то не то?» Но потом отмахивался: «Нет, он не такой».

Сегодня было холодно, поэтому Жарков надел пальто и прошёлся по кабинету, попутно закуривая сигарету.

– Ещё есть новости по переселенцам, – сказал Тахир.

Последние несколько недель слово «переселенцы» вызывало у Жаркова глухое раздражение. Переселенцами они с секретарём называли тех несчастных, которых в срочном порядке нужно было вывозить с территории уже активного полигона. Несколько раз в неделю в их городке происходили толчки земли, вызванные подземными испытаниями на полигоне. Каждый такой толчок разливал воду в стакане на столе и напоминал о том, что скоро придут новые переселенцы. Знал бы тогда Жарков, что люди просто так не покинут свои аулы, уже бы давно отказался от должности.

– Как и планировали, большая часть переселенцев покинула свои населённые пункты, – сказал Тахир, пробежавшись глазами по отчёту. – Вы просили заселять в старое общежитие, но там уже почти не осталось мест, оно не рассчитано на такое количество людей, товарищ Жарков. Газ и отопление, по словам жильцов, есть не у всех. Они часто жалуются, в тот раз даже собрались перед райкомом, – юноша добавил уже от себя, подняв глаза на начальника.

– Вот народ… – хмыкнул Жарков. – Им бы работать так же активно, как бузить. Пьянь и бездельники.

– Им же тяжело, аға…

– Всем тяжело. Война забрала мужчин, а вернула калек. Как нам с этими калеками страну поднимать? Как мне с такими план выполнять?.. Мне тоже тяжело, Тахир, работаю с утра до ночи.

Жарков сел, потёр переносицу. Глаза были красные то ли от напряжения, то ли от усталости. Который год прошёл после войны, а его район до сих пор не может войти в колею.

Он не предполагал, что после прихода на новую должность работы окажется намного больше, чем реальной власти. Раньше ему казалось: подпишешь пару бумаг, и всё как-то само собой крутится. А теперь каждый день начинался с тревоги и заканчивался с облегчением, что нигде ничего не прорвало, не вышло из строя, не взорвалось. Зарплата у него была чуть выше, чем у простых людей, но разве весь этот груз ответственности того стоил? Отопление, крыши, проводка, очистные станции, мусор, дороги – всё зависело от его подписи. И если где-то прорвёт трубу – виноват будет он, без суда и без следствия. Потому что именно его подпись стоит на всех документах.

Иногда он просыпался от странных снов, шёл на кухню курить и так сидел до самого рассвета.

– И ещё… аға, – неуверенно начал парень, потирая край рукава.

– Айт.

– Вчера ещё двоих отправили в обезьянник. Сказали, что они пришли поздно ночью к зданию райкома и кричали: «убийца». По документам это переселенцы.

Жарков несколько секунд смотрел в точку перед собой, а потом резко поднял глаза на парня.

– Сколько их ещё?

– Когда мы сверяли списки, было восемь семей и семнадцать детей. После войны там остались женщины, старики и дети. Думаю, это они и есть.

Жарков встал и медленно подошёл к окну.

– Тахир, это не я их из дома выгнал. Подпись моя, но надо это было не мне. Это система, – сказал он почти шёпотом, будто пытаясь оправдаться перед самим собой.

Парень ничего не ответил. Только посмотрел на спину начальника.

– Этот ядерный проект… – продолжил мужчина, не поворачиваясь, – его начали бы и без меня. Москве нужно было место, чтобы проводить эти испытания, и сам Бог видит – это они выбрали нашу степь.

Он чуть повернулся, но глаза всё ещё смотрели в окно.

– Я просто подписал бумаги. Они бы всё равно нашли кого-то другого, кто подписал бы, – Жарков говорил так, словно хотел, чтобы хоть кто-то его понял или хотя бы не осуждал.

Наконец мужчина замолчал. В тишине было слышно, как за окном каркнула ворона.

– Но они всё равно приходят, аға, – тихо сказал парень. – Жалуются, что их выгнали из дома, спрашивают, что им делать.

Жарков чуть вздрогнул, как будто что-то вспомнил, и быстро отвернулся.

– Усиль охрану. Пусть несколько солдат дежурят и днём, и ночью, – его голос снова стал жёстким, словно и не было той минутной слабости несколько мгновений назад.

– Хорошо, аға.

– Если кто меня будет искать – я в «Табачке». Нужно кое с кем встретиться, – Жарков схватил со стола папку и быстро вышел из кабинета, хлопнув дверью.

В коридоре райкома пахло краской и сигаретами. Ему казалось, что за каждой дверью шептались: «Подписант… Соглашатель…»

***

Площадь перед зданием райкома встретила мужчину аккуратно развешанными лозунгами, которые делали город больше похожим на витрину, чем на место, где жили сотни семей. «Бдительность – залог нашей победы!», «Слава советским учёным!», «Мирный атом – надёжный щит Родины!» – Жарков уже давно их выучил и помнил наизусть.

Казённая машина терпеливо ждала под навесом. Жарков уже отпустил своего водителя. Он сел в машину и аккуратно завёл мотор.

Через четверть часа уазик остановился у рюмочной на окраине города. Мужчина вздохнул, поправил пальто, приняв как можно более расслабленный вид, и пошёл ко входу.

Неожиданно перед самой дверью из тени вышел человек. Это был бездомный в рваном ватнике.

– Подай, товарищ, хоть крошку, – прохрипел бродяга, протягивая трясущуюся руку. Пальцы у него посинели от холода, а глаза были мутные, как неживые.

Жарков поморщился с лёгким отвращением.

– На водку потратишь, да? – бросил он, но тут же поймал себя на мысли: «А на что ещё можно потратить в рюмочной?»

– Поесть бы… хлеба… – скрипучим голосом ответил старик.

Жарков задержал взгляд на потрескавшихся губах бездомного, на ввалившихся щеках. Вздохнув, достал из кармана оранжевую купюру и, смяв её в кулаке, смутившись, что кто-то увидит, быстро сунул старику в ладонь.

– На. И не мозоль глаза. Здесь приличное заведение, а ты тут…

Бездомный схватил рубль, перекрестился и принялся что-то бормотать, но Жарков уже толкнул тяжёлую дверь и зашёл в тёплый гул зала.

Контраст между улицей и заведением заставил мужчину на мгновение застыть и осмотреться. Рюмочная была залита мягким золотистым светом люстр, здесь приятно пахло папиросами и крепким мужским одеколоном. Между столиками сновали официанты, негромко разговаривали посетители, тихо бряцая фужерами.

Среди них Жарков отыскал глазами Тучного, который сидел за дальним столиком в углу.

Несмотря на авторитет своей новой должности, Жарков понимал, что он – всего лишь пешка в руках этого человека. Это его злило и в то же время заставляло бояться Тучного.

Дорогой костюм на Тучном сидел небрежно. Взгляд был уставший, но цепкий.

– Ассалаумағалейкум[2], Талғат аға! – наигранно улыбнулся Жарков, протянув руку Тучному. – С самого запуска ещё не виделись!

Тучный не улыбнулся. Медленно сняв перчатки, он лениво пожал руку Жаркова и спросил:

– Ближе к делу, сынок. Где бумаги?

– Тут такое дело, өзіңіз білесіз… сейчас неспокойно… – Жарков суетливо осмотрелся.

– Нет, не знаю. И знать не хочу, – ответил Тучный.

Немного помедлив, Жарков осторожно сказал:

– После местного собрания у исполкома все на взводе. Центр тормозит с поставками. Сверху сказали ждать.

Тучный наклонился вперёд:

– Передай тем, кто сверху, что меня ждут люди. Уже год. Если из-за этой волокиты они уйдут – я лишу твой район всех поставок. Будешь сидеть на своей должности, как на сгнившей шкуре.

– Хорошо, я разберусь, – нервно сглотнув, ответил Жарков.

Возникла неловкая пауза.

– Кстати, как тебе пост райкома партии? – спросил Тучный.

– Работаем во благо Родины, – бодро сказал Жарков с ноткой иронии.

– Хорошо. Не вздумай забыть, кто тебе его выбил. И делай всё строго по инструкции, понял?

– Да.

– Я приехал не только за бумагами… Что там с переселенцами?

– Как и было велено из Москвы, заселяем всех в одно здание, чтобы легче было следить за их состоянием. Делаем всё, что надо.

Тучный понизил голос, почти прорычав:

– Держи своих скотов в узде, Жарков, нам тут лишняя паника не нужна! Самое главное, чтобы не распространялись о том, что видели на полигоне – МВД первым делом будет проверять, если эти ваши неконтролируемые элементы будут вводить людей в заблуждение своими сказками. Информация про то, что происходит на полигоне, не должна выйти в массы. Ясно?

Жарков кивнул.

– К вам в больницу направили нового главврача из Москвы – доктора Виктора Львовича. Он будет заниматься проверкой отчётов и изучать показатели людей с полигона. Если ему что-то будет нужно – предоставь. И зайди на днях к нему в больницу, у него есть пара вопросов к тебе.

– Хорошо. Сделаем.

– Не пускай на самотёк. Лично возьми всё под свой контроль. Этот проект – основа безопасности всего Советского Союза. Любая информация о нём – это оружие, которое будет использовано против нас!

Тучный залпом выпил свой коньяк и вышел из зала. Жарков остался один.

Глава 3

На следующее утро Жарков проснулся рано, как обычно без будильника. Выработанная за годы службы привычка держала его в форме. Каждое утро он начинал с короткой зарядки, которая была больше для порядка, чем для здоровья: три наклона, пять приседаний и немного растяжки.

В воздухе стояла прохлада. Мужчина вышел на крошечный балкон своей квартиры и облокотился на ржавые перила. На площадке внизу уже возились дворники: старуха в ватнике сгребала мокрые листья в ржавое ведро, где-то хлопнула дверь подъезда, послышался кашель. Город нехотя просыпался.

Жарков достал из кармана мятую пачку «Беломора», чиркнул спичкой и закурил. Холодный ветер с улицы врывался прямо в квартиру, поднимал занавеску и трепал старую газету на подоконнике.

Квартира была стандартная, как у всех служащих, без единого намёка на уют: с тусклым полом, облезлыми обоями, железной кроватью и радиоприёмником на подоконнике. Это была ведомственная квартира, а потому – временная, как и всё в жизни Жаркова.

Мужчина открыл холодильник, в нём лежал кусок чёрного хлеба, два помидора, банка шпрот и несколько яиц. Нарезал помидоры, бросил на сковородку и добавил яйца. Когда запах яичницы наполнил комнату, он открыл ножом шпроты – гостинец от знакомого снабженца за какую-то небольшую услугу.

Жарков ел, как человек, привыкший к скудному рациону, но с офицерской педантичностью: отрезал столовым ножом небольшой кусочек яичницы, подцеплял вилкой и аккуратно отправлял в рот.

Закончив завтрак, он вытер рот салфеткой, надел пиджак, сверху тёмное пальто, которое носил четвёртый год. На лавочке у подъезда, сидели две старушки, жившие в этом доме. Они, как часовые, дежурили тут каждый день, и знали почти всё обо всех жильцах дома.

Завидев Жаркова, обе женщины сразу притихли, но их взгляд оставался внимательным и настороженным.

– Здравствуйте, товарищи-комсомолки, – сказал мужчина с притворной улыбкой, слегка приподняв брови. – А чего это мы без дела сидим? Рабочий день ведь начался.

– Так ещё рано, товарищ Жарков… – промямлила одна старушка, поднимая глаза.

– Рано? – Жарков усмехнулся.

Старушки засуетились, встали и пошли прочь, бормоча что-то себе под нос. Жарков посмотрел им вслед и тихо фыркнул.

Пахло дымом из печных труб. Отопления так и не дали, поэтому жильцы дома топили печки-буржуйки прямо у себя в квартирах.

Перед домом уже стоял служебный уазик, возле которого курил папиросу шофёр – однорукий худой мужчина с глубокими морщинами на лице.

– Ассалаумағалейкум, товарищ Жарков, – сказал он, открывая дверцу машины. – Что вы сказали этим бабкам, а? Если не секрет, – с ухмылкой спросил он, когда уазик тронулся.

– Ничего особенного, – ответил Жарков, глядя в окно.

Машина ехала по разбитой улице вдоль серых домов и унылых лиц, мимо ларьков, где старики и дети уже собирались в очереди за хлебом. Однорукий шофёр сидел неровно, его плечо было скошено, и левая рука лежала на руле. Правая – обрубок, перетянутый старым ремнём, – торчала из-под рукава пиджака, лёжа на груди.

Водитель Жаркова был очередным солдатом, покалеченным войной. Без руки он мало на что годился, но Жарков его пожалел и взял к себе шофёром. Иногда даже отпускал пораньше, потому что дома этого неказистого мужика ждали жена и дети.